Канал 3

Телевизор стоял в гостиной так же, как и всегда. Тяжелый. Широкий. Немного пыльный между кнопками, сколько бы Ториэль его ни протирала. Он не был против пыли. Он к ней привык. Она немного смягчала свет, идущий из окна, когда он падал на экран. Он помнил времена, когда Крис был маленьким. Очень маленьким. Таким маленьким, когда ты видишь на его месте скорее размытое пятно, чем человека: липкие пальцы, яркие глаза, всегда в движении. В те времена Крис сидел на полу напротив него, поджав под себя ноги с наполовину сползшими носками, сжимая в руке вилку с пирогом и протягивая ее к экрану, словно в жесте перемирия. — Вот, — шептал он; корочка пирога свисала с вилки. — Это ирисково-коричневый. Ториэль, в типично материнской резковатой манере, звала с кухни: «Никакой еды в гостиной, Крис!» Но Криса, казалось, это вовсе не волновало. Он просто улыбался ему и оставлял разводы и отпечатки пальцев на экране. Тенна не возражал. Вообще-то, ему это даже нравилось. Это заставляло его чувствовать себя вовлеченным. Каждый раз, когда он немного загрязнялся, Ториэль доставала тряпку из-под раковины и протирала его, бормоча себе под нос что-то о «вещах, которые этот ребенок позволяет себе». Но ее касания никогда не были жестокими. Она напевала, пока протирала его. Было приятно чувствовать ее прикосновения. Иногда Крис прижимал свое лицо к экрану. Нечасто. Только когда в доме становилось шумно. Тенна мог слышать, что происходило на кухне. Звон посуды. Глубокий рокот Азгора, поднимающийся — а потом выравнивающийся во что-то сиплое. Голос Ториэль — резче. Не то чтобы крик, скорее как болячка, которую теребили слишком много раз. Крис заходил в гостиную, его плечи напряжены, и прислонялся щекой к помехам на экране. Иногда, если телевизор еще не остыл от недавнего пользования, стекло запотевало. Крис дышал медленно. Ничего не смотрел. Просто сидел рядом. Тенна светился мягким голубым светом. Он всегда оставлял звук тихим. Ровно настолько, чтобы создать для Криса что-то размеренное на фоне. В этих случаях он сравнивал себя с ночником — с чем-то, что могло помочь напуганному ребенку, чтобы тот не заплакал. Тенна просто неподвижно стоял и позволял своему экрану отражать маленького Криса в слабом кухонном свете. А еще иногда Крис рисовал. Маленькие фигурки-палочки маркером прямо на экране. Зеленым — себя. Коричневым — Ноэлль. Большими закругленными линиями — рога. Ториэль мягко его отчитывала, поймав на этом, но никогда не злилась. — Маркеры для бумаги, — говорила она, и Крис пожимал плечами и отвечал: «Ладно», но делал это снова через неделю. Тенна никогда не возражал. Это означало больше протираний. Больше напевания Ториэль. И иногда, когда он тихо стоял в темноте, выцветшие следы маркеров, едва видные, до сих пор были на нем. Галерея детских воспоминаний, которую никто другой не мог увидеть. *** Он обожал зимние каникулы. Еще в то время, когда Азриэль был дома, когда снег заваливал крыльцо и весь мир пах корицей и оберточной бумагой. Крис и Азриэль танцевали в гостиной под те старые кассеты, которые так нравились Ториэль, — перезвон колоколов, и хоровое пение, и веселая мелодия фортепьяно. Мишура, бережно повешенная на его антенны. Иногда носок для подарков, скотчем приклеенный на его бок. Огоньки, мигающие в ритм мультфильмов, которые он показывал. Дримурры никогда не затеивали ничего чересчур роскошного — но ему нравилось. Ему нравилось, как Крис и Азриэль сидели, скрестив ноги, с горячим шоколадом в руках и пытались догадаться, какие подарки им подложат под елку. Нравилось, как Ториэль включала запись камина на DVD, чтобы он мог вообразить себя чем-то потеплее. Нравилось чувствовать, что он был важен. *** Ноэлль приходила часто, когда они были младше. Он узнавал ее по голосу даже раньше, чем видел. Смех во дворе. Высокий и писклявый, радостный. Он не мог видеть ее из окна — не совсем, — но если правильно настраивал свои мысли, он мог заметить ее краем глаза. Мерцание ее маленьких рожек в стекле или скрип кроссовок на крылечной лестнице. Они играли в догонялки, думал он. Или в прятки. Иногда в классики. Он хотел бы знать наверняка. Он мог только представлять себе игры, догадываясь по радости в их голосах. Но эй, когда они заходили за водой или соком — они оба, смеющиеся, запыхавшиеся, вспотевшие и покрасневшие, — это были лучшие моменты. Он немного приободрялся. Зажигал свой экран, даже если никто не просил этого. Просто чтобы дать себя заметить. Они особо больше не смотрели на него. Но они делали это раньше. Раньше они закутывались в одеяла прямо на полу и смотрели кассету за кассетой. Мультики. Фильмы. Те передачи, которые пересматривали так часто, что они стали как сказка перед сном. Он помнил, как Крис засыпал перед ним, прижимая колени к груди, пока на экране мелькали финальные титры. *** Ноэлль разговаривала с ним, будто он был живым. Не просто фоном. Не просто экраном. Она сидела, скрестив ноги, на полу рядом с Крисом и смотрела на него, словно он слушал. Словно он мог ответить. — Привет, телевизор, — говорила она смущенно, махая ему одной рукой и теребя штанину леггинсов другой. — Я принесла своих пони. Он немного светился, тихо жужжа. Ее лицо озарялось. Это стало ритуалом. Когда она приходила в гости, то первым делом здоровалась с ним. — Здравствуй, мистер Телевизор! — Привет снова! — Угадай что? У меня новая пони. Ее зовут Черничное Мороженое. А потом они играли. Она описывала каждую сцену, ярко и драматично. Крис озвучивал звуковые эффекты или неожиданные сюжетные повороты. Он обожал такие вечера. То, как их смех наполнял комнату. То, как их игрушки щелкали и премещались на ковре, точно артисты на сцене. Голос Ноэлль становился писклявым для маленького белого пони и низким и ворчливым для реалистичной фигурки жеребца, которую они сделали ее бойфрендом. Иногда он сам подыгрывал им. Он пускал рекламу — такую же, как история, которую разыгрывали Крис и Ноэлль со своими игрушками. Он подгонял помехи под то, как они обставляли мебель в гостиной, когда они играли в дочки-матери. Ему нравилось думать, что он с ними кооперирует. Он любил смотреть на то, как они творили. Десс, с другой стороны, заставляла его нервничать. Она не была плохой. Теоретически она ему нравилась. Она была частью семьи Ноэлль. И, в каком-то смысле, частью семьи Криса. И она никогда не проливала напитки на ковер. Но у нее была эта… манера делать некоторые вещи. Она включала фильмы ужасов. Те, с криками, которые отдавались в его колонках. Или те музыкальные клипы, в которых все были потными, обозленными и одетыми в гораздо меньшее количество вещей, чтобы это было практичным. Тенна пытался не осуждать. Но у него возникало ощущение, что Ториэль это не одобряла. Она заходила, тяжело вздыхая, и выключала его. Это были грустные вечера. Комната была тусклой, но не уютной. Тихой, но не умиротворенной. Он ждал, когда Крис вернется домой. Иногда он возвращался. Иногда нет. *** Были ночи, когда он думал, что вот-вот сломается. Дом затихал в этом тяжелом, переполненном смысле. Как набитый одеждой шкаф, который с трудом закрыли. Как когда тебе казалось, что ты все еще слышишь что-то, хоть никто и не разговаривал. Иногда все начиналось с захлопнутой двери на втором этаже. Иногда — с голоса Ториэль, дрожащим, как заполненная доверху чаша. — Ты сказал, что заберешь его! — Да. Я пытался. Крис не… — Не оправдывайся, Азгор. И потом громкость увеличивалась — не у телевизора, а у всего остального. С силой захлопнутые ящики. Шаги. Далекие звуки переставляемых вещей, но не аккуратно. Ритм теряющих терпение взрослых. Тенна не мог выключить себя сам. Иногда он очень хотел этого. Это казалось неправильным — продолжать мерцать, пока весь остальной дом ссорился. Но затухнуть совсем было бы хуже. Если бы он выключился, Крис остался бы один. Он всегда приходил к нему в такие моменты. Не плакал. Никогда не плакал. Просто… неподвижный. Он садился вплотную к экрану, поджав под себя ноги, упиревшись ладонями в ковер. Он не брал пульт. Ничего не брал. Просто сидел. Иногда Крис прикладывал ухо к боку экрана, не обращая внимание на жужжание помех, будто он прислушивался к чему-то внутри него. Тенна делал все возможное, чтобы дать ему успокоение. Равномерное гудение. Вспышка света. Что-нибудь спокойное на третьем канале — передача с закругленными углами, без отцов, выходивших из комнаты на середине слова. Без матерей, молчавших днями напролет. Просто говорящий кот, или соревнование по выпечке, или повтор чего-нибудь с заранее записанным смехом. Он бы прижал Криса к себе, если бы мог. Притянул бы к груди и обвил сетевой шнур вокруг него. Обнял бы. Он представлял себе, какого это — двигаться. Не просто мигать, и жужжать, и переключать каналы. По-настоящему двигаться. Сойти с тумбочки. Пойти в школу с Крисом. Сидеть позади него, пока он рисует. Встать между ним и всеми плохими вещами. Он хотел сказать ему: Я вижу тебя. Я вижу все. То, как он смотрел из окна, когда к дому подъезжал почтальон. То, как он задерживался в дверях, будто бы не был уверен, можно ли ему войти. То, как он выглядел меньше, когда рядом не было Сьюзи. Крис больше не разговаривал с ним. Но Тенна смотрел на него так, как кто-то смотрит на закат за окном. На так медленно и мягко меняющееся освещение, что было больно даже думать об этом. *** Он любил утра. До сих пор любил. Когда-то по утрам были хлопья. Мультфильмы. Аззи и Крис в пижамах, смеющиеся над глупыми шутками по ТВ, пока Ториэль подготавливала им перекус в школу. Идущие из-за штор солнечные лучи отражались на нем квадратами, согревая его. Тепери Аззи уехал. Колледж. В каком-нибудь крутом месте. Далеко. А Крис больше не сидел перед ним. Он проходил мимо каждое утро. Промелькивали его длинные волосы и ссутуленная спина. Он теперь высокий. Такой высокий. Когда-то Тенна возвышался над ним. Сейчас Крис едва удостаивал его взглядом. Иногда он смотрел на свои часы, иногда в телефон. Но никогда на него. Тем не менее эти несколько секунд имели значение. Его тень на ковре. Шуршание носков по плитке. Этого было достаточно, чтобы пережить еще один день. Теперь большинство дней он молчал. Никто больше особо не смотрел телевизор. Не так, как раньше. В спальне был компьютер, в руках — телефон. Он не воспринимал это на личный счет. Он знал, что времена менялись. Но он скучал по тому, как обстояли дела раньше. Но… иногда все еще бывали хорошие дни. Дни, когда Ториэль разрешала Крису остаться дома, потому что тот заболевал. Дни с одеялами и имбирным элем. Она приносила ему коробку носовых платков и говорила: — Держи, мой маленький, — и Крис сонно бормотал что-то и сворачивался в клубок на подушках. И Тенна включался. Он показывал легкие передачи. Старые мультфильмы. То, из чего Крис давным-давно вырос, но все еще смотрел, когда болел. Тенне нравилось смотреть, как он засыпал. Его волосы расстилались по подушке, как чернила, рот приоткрывался из-за насморка. Его не волновало, что Крис не смотрел. Тенна смотрел. Он всегда смотрел.