Черная лилия

      Воздух плотной дымчатой шторой окутывал платформу. Запах золы отвратительной серостью ложился в легких и скручивал живот. Гул голосов прорывался сквозь вакуум этой мутности, движения прорезали туман, выплывавший из трубы поезда, как всегда величественно ожидавшего своих живых душ. Ярко-красные бока, начищенные с особой тщательностью, блестели даже при отсутствии солнца, шторки за окнами колыхались от ребяческих рук первогодок, впервые исследовавших поезд с жизнерадостным восторгом. В толпе людей были видны знакомые лица: всех спасший герой и Рон провожали Гермиону Грейнджер, Джинни Уизли, Невилла и Полумну. Но слишком резко бросался в глаза тот факт, что толпа не столь густа и оживленна, как это было раньше. До войны. Много одиноких ребят, среди которых обнаружила себя Верена Селвин. Старые материнские туфли неприятно жали ступни, кейп выцветшего темно-зеленого цвета висел на плечах-вешалках, пальцы без перчаток сжимали поцарапанный повсюду чемодан. Впервые и навсегда одна. Она переступила с ноги на ногу, пытаясь проглядеть в толпе сухую фигуру матери или… Верена стиснула зубы. После того как над ней появилась черная сова, беззвучно махнув крыльями, и бросила ей в руки письмо, она поняла, что ждать бессмысленно. Теперь ждать кого-то — для нее чуждое ощущение. Навсегда.       Неловко сжавшись от своего неряшливого внешнего вида, который вызывал стыд и огонь в кончиках ушей, Верена скользнула внутрь вагона, молясь, чтобы Золотое Трио ее не увидело. Раздался нетерпеливый призыв поезда. Проходя через уже занятые купе, Верена шла в самый конец, где всегда сидела в одиночестве. Она уверенно открыла дверь и замерла на пороге, увидев там Драко.       Воздух между ними застыл. Верена совсем не горела желанием сидеть с ним в одном купе, как и он, возможно, тоже, раз пришел сюда и с тяжело нависшими над глазами бровями смотрел в окно до ее прихода. Они никогда не разговаривали друг с другом. Драко Малфой не вызывал у Селвин ни грамма уважения с самого первого курса. Заносчивый мальчишка, обожавший чувствовать власть над другими, подкреплявший свое эго глупейшими шутками, которые заключались в издевках и показных смешках. Но теперь он выглядел совершенно другим. Потерянным, но сохранившим оскал запуганного волчонка. Верена только хотела произнести что-то, как он открыл рот первым:       — Когда будешь уходить, можешь проклясть прямо в лицо, а не в коридоре. Только дверь закрой, — отстраненно сказал Малфой и отвернулся с показным безразличием.       Верена посмотрела в коридор, откуда слышались наступающие голоса. Она закрыла дверь, убрала чемодан и села на противоположное сиденье. Она не поняла, зачем осталась. Кто ее дернул или что. И думать об этом не хотела. Малфой не обратил внимания, сидел в профиль, покусывая ноготь большого пальца, оперев локоть о раму окна, где напротив стояли его бывшие враги. На краю пропасти с проблемой финансового краха он даже так выглядел благородно. Скорее, только пиджак выделялся отдельной частью какой-то роскоши, но его обладатель совершенно осунулся и стал еще более бледным, чем был. Напоминал призрака.       — Ты изменился, — подметила очевидное Верена, несмело глядя на свои пальцы, сложенные на коленях.       Через шорох материала, оживший воздух, она поняла, что он посмотрел на нее, но лишь на секунду. Малфой ничего не ответил. И он определенно увидел перемену в Селвин. Но только в ее одежде. Хотя странным образом не прокомментировал ехидным замечанием, не сказал «Ты тоже».       Они сидели в молчании, затем поезд зевнул, подтянулся и пополз по рельсам, с каждой минутой ожесточеннее стуча колесами. Больше к ним в купе не подсел никто. Если бы пару лет назад Верене сказали, что она будет вынуждена ехать с Малфоем в одном купе, она бы скривилась всем нутром и отдала бы все, чтобы это предотвратить. Однако в настоящий момент это удивительным образом не трогало спокойствие зудом дискомфорта. Знакомые и совсем чуждые. С самого первого курса они ни разу не общались друг с другом, несмотря на то, что были из самых благороднейших семейств древних волшебников. Верена всегда испытывала отвращение к Драко, а он к ней ни малейшего интереса не питал, не видел ее, смотрел сквозь нее. У них никогда не было общих заданий. Их родители часто устраивали званые вечера, даже в этом случае Верена предпочитала сидеть в углу, пока ее не просили сыграть на рояле, а Драко перекидывался фразами с Забини, Крэббом или Гойлом. Они существовали друг для друга словно тени. Война столкнула их лицом к лицу, заставила посмотреть в глаза, почувствовать взаимную тишину, сквозь которую просачивалась боль. Его боль была слишком голой, ему не принадлежащей, терзалась жирными заголовками газет, публичным унижением, плевками у подошвы блестящей обуви. Ее боль глубоко погрязла в мерзлой твердой земле и вытащить это наружу казалось чем-то… чем-то слишком бренным.       Поезд двигался в тишине, а за окном мчались деревья, горы, реки, смотрели на силуэты у окон, наблюдавших со странной отрешенностью, посылали им приветственные блики, едва теплые лучи, искры. Этот финальный путь в Хогвартс ощущался как последний сон, полный забавного трагизма, обещающего обернуться шуткой судьбы. Но впервые Верене было спокойно. Ей и Драко будто было необходимо посидеть в безмолвии, где слова просто лишний трепет воздуха. Верена иногда поглядывала на него. Слишком мертвого, чтобы шевельнуться, моргнуть или издать хоть какое-то движение. Она отчетливо видела его легкие, такие каменные, без трещины, и как сердце за сгнившим мясом стучало.       — Что-то на моем лице, Селвин? — наконец обронил он сухо.       «О, да, крик о помощи избавить тебя от боли под названием жизнь». Верена перевела взгляд на окно. Солнце светило слабо. Его постоянно прятали тучные облака. Ветер иногда подхватывал макушки высоких деревьев и взлохмачивал их дурно, вырывая клоки еще зеленых листьев. Там, снаружи, пахло тревогой.       — Почему ты один? — Верена растерялась от собственного вопроса.       Это было совсем не то, что она собиралась произнести. Малфой взглянул с глубокой пристальностью. Он наконец оторвался от спинки кресла. Сложил руки на столе, сцепил пальцы в фамильных кольцах. Она ожидала услышать, что это ни черта не ее дело.       — Я всегда один, — вдруг медленно сказал он, словно осторожно пробуя почву правды на ощупь. — Я смотрел на мир неправильными глазами. Поэтому я один. Ты одна, потому что видишь правду.       После этих слов он опять откинулся на спинку и прикрыл глаза, дав понять, что разговор окончен. И окончен до самой конечной станции. Верена почувствовала жгучую боль в горле. Она крепко стиснула челюсти, вытащила письмо из кармана и вскрыла злосчастный конверт.

***

      Темный лес нависал когтистыми деревьями, которые закрывали тучное небо, где огромным пятном изображалось что-то извивающееся, с бездонными дырами вместо глаз. Невозможно рассмотреть из-за веток. Девушка бежала вперед, раздвигая кусты, впивающиеся в ладони иголками, бежала так, словно преследуемая самой смертью. Она отчетливо понимала, что если не успеет выбраться, то лес проглотит ее навсегда, с кровью и костями, с сердцем и душой. В затылок дышало теплое страшное дыхание, означающее присутствие кого-то чужого, горящего желанием схватить ее. Девушка выбежала в самый последний момент, когда цепкие пальцы едва заметно провели по ее волосам. Ноги вынесли в пустое выжженое поле. Ни души. Мокрые глаза, — но мокрые от крови, а не слез, — резко посмотрели на небо. Черная метка. Кто-то схватил, царапнув когтями, за шею.       Верена, вздрогнув, открыла глаза. Обрадовалась, найдя себя в купе поезда, который грохотом колес все дальше увозил прочь. Пальцы тут же коснулись лица, по которому текло что-то теплое. Она взглянула на пальцы. Бледные. Всего лишь слезы.       Выдохнув, Селвин подняла голову. Острое лицо Драко было направлено на нее изучающе, вдумчиво. Она попыталась разглядеть в нем смех или осуждение, но в светлых зрачках, глубоко внутри спрятавшись, подсматривало только эхо понимания. Смущенно отвернувшись, Селвин посмотрела в окно. Они ехали в темноте полей, позади которых вырастали горы. За окном царил полумрак, и потому в стекле отражалось потерянное лицо девушки и тускло горящая лампа.       — Кошмары? — спокойным голосом спросил Драко, мягко раздвинувший вакуум угловатого безмолвия.       Верена осторожно кивнула, спрятав слегка дрожащие пальцы в рукавах кофты.       — Нет иного выхода, кроме как свыкнуться с ними и жить бок о бок. Порой они являются, даже когда не спишь.       — Я не понимаю, — Селвин посмотрела на него, — с чего ты так убиваешься, Драко. Ваша семья избежала наказания. Вы вышли победителями. Ты никого не потерял.       Драко на секунду пришел в холодную растерянность, уставился с приоткрытым ртом, затем снова нахлобучил на себя маску серьезного человека, рассерженного человека, который научился с трудом себя сдерживать. Его брови нахмурились, а руки сжались.       — Каждый получил то, что заслужил. Ты так не считаешь? — процедил Малфой.       — Нет, — прямо сказала Верена. — Несправедливо, что не все Пожиратели получили то, что заслужили.       — Намекаешь на мою семью? Мы не участвовали в войне. Мои родители не помогали Волде… — Драко резко осекся, слова остались острием на кончике языка, — Темному Лорду. Моя мать спасла Поттера, рискуя своей жизнью, жизнями меня и отца. Так что не смей говорить, что мы заслужили гнить в Азкабане, как твой отец, или сдохнуть наподобие твоего…       Драко, поняв, что перешел черту, в самый последний момент прекратил поток словесных излияний: увидел, как дрогнуло что-то в лице Селвин, совсем не ожидавшей услышать подобное. То ли разозлившись на нее, то ли на себя, Драко вышел из купе. Грохнула дверь, и эхо прокатилось по помещению, чтобы замереть тревожным комом в горле Верены.       Серые глаза остановились на столике, где она оставила письмо матери, которое читала перед тем, как случайно заснуть. Интересно, увидел ли Малфой письмо? Перед сознанием снова замелькали слова «разорение», «больна», «прости, что не пришла». Глядя на эту желтоватую бумагу, сплошь пропитанную тоской и опустошенностью, она ничего не испытала. Она вообще ничего не чувствовала уже совсем долгое время, такое долгое, что забыла, когда душа закрыла свои врата перед ее глазами.       Погода в Англии лишь вторила ее состоянию, как и сотням других студентов Хогвартса, кроме первогодок, не увидевших той битвы, не познавших того вкуса крови. Та картина все еще стояла перед глазами, словно была пережита вчера, а не несколько месяцев назад. После войны жуть не закончилась, а только накрыла новой волной. Это уныние от скуки, пустоты в душе, незнания, куда себя деть — тяжелым камнем припечатывали Верену, тянули вниз, прямо в недра земли.       Раздался тихий стук. В купе заглянул никто иной как Теодор Нотт. Он выглядел все таким же отчужденным, словно ему плевать на весь мир, потому как в голове у него свое драгоценное пространство. Ранее слишком худой, теперь он обрел более здоровый вид, хотя глаза все так же оставались серьезными, с искрами высокомерия. На его груди блеснул значок старосты. Верена незаметно приподняла брови. Нотт никогда не проявлял лидерских качеств, оставался независимым островом, как собственно и Селвин, поэтому видеть его теперь в новом звании и свете было смешно.       — Теодор Нотт, — произнесла она с усталостью, глядя ему в лицо.       — Десять очков Слизерину за то, что помнишь мое имя, Селвин, — без тени улыбки сказал Теодор, но однозначно не всерьез.       — Теперь ты староста? Удивительно.       — Действительно, — он прислонился к дверному косяку и словно бы впервые поглядел на значок. — Мы теперь живем в такое время, когда тени светят, а солнце прячется.       Его фраза прозвучала неоднозначно, слишком фатально и подозрительно. Она никак не подходила нынешней ситуации в мире. Другой посчитал бы ее намеком на острый заговор. Верена съежилась от неприятно кольнувшей боли в груди.       — А как же Малфой? — попытавшись отмахнуться от услышанного, спросила она.       Теодор вошел в купе, закрыл дверь и сел перед ней. Его взгляд упал на письмо, и Верена могла поклясться, что он успел увидеть несколько фраз. Слишком личных фраз. Она, взяв письмо, сложила его в мятый квадрат и спрятала в кармане мантии, лежавшей рядом. Нотт поднял на нее хитрые глаза и вернулся к теме. Хотя это было лишнее: утратившая лоск одежда привлекла его внимание с того самого момента, как он появился у двери, а вышедшие газеты и без того громко вещали о положении семьи Селвин, с позором утратившей вековое достоинство.       — У Малфоя теперь довольно запятнанная репутация. Отец ушел в запой, репортеры извели и его, и его мать, многие фамильные ценности конфискованы. Его и раньше не любили, теперь вовсе ненавидят. Я бы не вернулся с таким клеймом в школу.       Спокойно его выслушав, Верена придвинула к нему лицо, сложив руки на столе. Ее пальцы активно игрались с кольцами.       — Тебе не кажется, что ты буквально поведал и о нашем положении? Если только мое не хуже. Я... Я не хотела возвращаться.       — Я знал, что ты так скажешь, — Нотт слегка улыбнулся. — Но у нас не было Черной метки и мы никогда не поддерживали Волдеморта. Мы не выполняли его заданий. Да, наши отцы поплатились за свои... ошибки, но мы ведь не они. Надеюсь, школа это снова учтет и не забудет.       Теперь при упоминании этого имени в сердце отзывалось смутное беспокойство вместо холодного страха. Темный Лорд растворился, оставив в воздухе только пепел останков, бередящий незаживающим даром раны. Он не исчезнет навеки. Он всегда будет причинять боль даже всего лишь мелким упоминанием. Это и есть величие, которого он добивался.       — Это не шибко что-то меняет, — глухо сказала Верена, наблюдая за тем, как Теодор играется длинными пальцами, похрустывая суставы.       — В любом случае Малфой морально ослаб. Он растерял всю былую самоуверенность и чванливость. Больше нет папули, который смог бы прикрыть его спину. Будет трусливо помалкивать, как ему и следовало на протяжение этих лет, — Нотт равнодушно поднялся, не глядя на удивленное лицо Селвин. — Я почему пришел: просто выполнить обязанности старосты.       — Это абсурдно, — промолвила Верена, когда Нотт только собирался покинуть купе. Он обернулся. — Абсурдно, что спустя столько лет учебы первое, о чем мы поговорили, было это.       — Вообще все в жизни очень абсурдно. Всегда. Просто мы замечаем это только тогда, когда оно теряет свою странность, — снова неоднозначно сказал Нотт и выскользнул наружу.       Через минуту вошел Малфой. Его лицо было бледнее обычного, и он мрачно уселся, не посмотрев на Селвин. Когда поезд наконец прибыл в деревню близ волшебной школы и остановился, издав усталый гудок, Малфой быстрым движением схватил свою кладь, одной рукой поставил чемодан спутницы на пол и, не успела она его поблагодарить, как тот удалился, даже не удостоив мелким взглядом.