Предатели

      Соль на губах. Соль на щеках?Эграссель не разбирал. Ветер с моря выл по-старому, доносил крики чаек. Ло больше нет. Слова в мозгу Эграсселя бились, как прилив о камни. Изо дня в день. Одна и та же мантра. Лололошка умер. Теперь был Джон. Он так просил называть. Неизвестно откуда взявшийся. Но которого не хотелось отпускать. Внешне – почти идентичен. Черты лица, профиль, силуэт на фоне алого неба. Личность? Схожа, да. Интеллект, любопытство, даже искры в глазах, когда он говорил о своих исследованиях, задумках и звездах – те самые, что зажигались у Ло при виде нового пазла или странного камня на берегу. Но это был не тот Лололошка.       Не тот, что мог часами сидеть с ним вот так, на краю прогнивших досок причала, бросая камушки и болтать о нелепых мечтах. Не тот, что бросался в любую авантюру, не думая, сломя голову, лишь бы помочь. Не тот, чья щека пылала румянцем, когда Эграссель, сердце колотясь как сумасшедшее, решался чмокнуть его в щеку – и тот отворачивался, смущенно что-то бормоча. Этот Лололошка...такой же, но одновременно с этим совершенно другой. Умный. Осторожный. Совершенный снаружи, но такой же беспокойный внутри своим желанием нести благо. Сердце ноет от того, что этот Лололошка так же сидит с ним на причале, увлечённо рассказывает про свои исследования, а в глазах те же искры. Этот Лололошка сначала рассчитывает все риски, взвешивает все решения, только потом действует. И этот Лололошка ни капли не смущается, целуя Эграссу в бледную щеку. Сердце ныло тупой болью. Потеря была физической, как ампутация. Он смотрел на профиль Джона, на знакомые губы, формирующие незнакомые слова, на те же искры в глазах, но зажженные другим огнем. И ненавидел себя. Потому что, когда Джон поворачивался к нему, когда луч заката ловил все те же золотые искорки в его глазах, сердце Эграсселя предательски замирало. А в животе, глупо просыпались те самые бабочки. Назойливые. Живые. Предатели.