О богах и героях, Аустра

Генрих спрашивает именно это. Пока Агнешка утаскивает девицу в лавки, брат вцепляется в него: как пёс в кость. От новости, что выкуп ушел приданым и вдове после смерти не положено ничего - скисает... Дни в замке, как и ночи, внезапно, скучны как смерть. Вот уж он не думал, что будет по домогательствам скучать. Но Иванна-Петра ведёт себя как образцовая, скучная жена. Один раз только, он видит, как ее срывает в привычное веселое бешенство. - Бей! Давай! Глухой стон и звуки ударов по чему-то мягкому. Он поворачивает за угол и охуевает: княжна стоит и держит кинжал у горла какого-то пацана из прислуги. А мелкая служаночка пиздит его, почём зря, и рыдает. Напоследок пацан получает по яйцам и валится на пол, как мешок с говном. — Держи. — Женщина протягивает девчонке кинжал — В следующий раз, сразу бей. Не проси. Такие не останавливаются. Нос вытри, Боудика на минималках. — Это вот что? — Гинек пинает пацана по голове, проходя мимо. — Убирать за вами опять мне? Женщина хмыкает одобрительно, служаночка смотрит на них, как на святых покровителей. — Ну если тебя не затруднит. Теперь-то я его даже до помойной ямы не доведу. — Петра умилительно вежливая. — А планировала? — Ну не здесь же мне ему горло резать. Он закидывает обмякшего пацана на плечо и несёт во двор. — Какого хера, Гинек!!! Отъебись от моих слуг! Положи парня! — Генрих орет так, словно они тут оргию устроили. Вот вынес же черт братца навстречу. Черт смотрит на служаночку: ей сколько, лет двенадцать-тринадцать? Он только одну причину знает, от чего могла бывшая княжна так взбеситься. — Нахуй иди, Генрих, я в своем праве. Он к моей жене приставал. Свали с дороги, я ему быстренько бошку отрублю и все. И Генрих сваливает. За палачом, как оказалось. Ох ну конечно, не дело благородному пану слуг резать. Пацана казнят завтра утром, зря Генрих вмешался, топором это быстро - чик и все. А теперь болтаться мальчишке в петле как куренку. Девка будит его до рассвета. Шепчет радостно: — Отвары закончились. Мы можем ехать уже? — Сначала лекарь. Если он скажет, что да - то можем. — Ты сдурел? Лекарь, замковый, и что мы ему скажем? Ах, извините, так получилось, что пани вые... Он шлёпает ее по губам пальцами. Вид у женщины ошарашенный настолько, что не рассмеяться невозможно. — Ты! Хамло! — Она роняет его на кровать и пытается придушить — не дёргайся! Дай мне тебя прикончить! От смеха он уже почти задыхается: перехватывает ее руки, притягивает Петру ближе и делает глупость. Пожалуй худшую, после женитьбы. Он касается ее губ своими. Зрачки у нее огромные, он видит как серая радужка почти исчезает, в заливающей взгляд черноте. Она целует его глядя прямо в глаза. От стука в дверь они подскакивают, как воришки на горячем пойманные. — Пан Гинек, вас пан Генрих ищет. Ой! Та самая Боудика смущается до слез, видя их, не слишком одетых, в кровати. — Ой, пани, у вас... Девчонка смотрит куда-то в ноги, он переводит взгляд туда же - на сорочке женщины расплывается кровавая клякса. — Ну, блять, вообще не вовремя, — Хмыкает княжна — но зато ясно, что отвар точно сработал. Во всем есть плюсы. Ха! Он уходит, оставляя женщин разбираться с этими, вот уж чисто бабскими, проблемами. Братец, очередной раз, пытается его уговорить не уезжать так быстро, а лекаря буквально выпинывает в полное распоряжение пани Иванны. Узнав, что у пани кровотечение, лекарь пытается сдать назад. Но, сука, он это вообще не вовремя. Черт вытаскивает его в коридор и нежно пожимает ему горло: — Ты, блять, осмотришь даму сейчас: будешь милым и вежливым; спросишь про прошлое лечение, самочувствие и планы на будущее. Если нужны какие-то отвары или мази, притащишь сюда. Аккуратненько кивни, если понял. Вот умничка. Пиздуй давай. Выходит лекарь, определенно, в худшем состоянии, чем заходил. На него смотрит... странно, с ужасом и... одобрением? — Пани в порядке. Все... повреждения, мммм... больше не доставят ей дискомфорта. Путешествовать можно, но без перегибов. Не больше 3-4 часов в день, я бы сказал, да. Ну и после кровотечения она вполне будет готова к... эммммм... Да... Вот... Он хлопает докторишку по плечу и почти уходит. — Пани сказала, что он мертв. Тот, кто... Я надеюсь вы не слишком спешили, когда избавлялись от ублюдка. Наверное слишком, да, но говорить об этом не стоит. — Уверяю вас, ему это показалось вечностью. Очкастый хмырь одобрительно кивает и уходит. Петра, счастливая как вдова, скидывает вещи в мешки. Платье на ней опять какое-то новое. Она, и вправду, не врала, говоря, что любит шмотки. Они здесь четвертый день, а у нее гардероб как у Агнешки уже. — Мы можем ехать да, да? — Женщина почти подпрыгивает от нетерпения. — Да можем, можем. Но давай с утречка? Тебе больше трёх часов в седле нельзя. — При нормальных лошадях мы через три часа будем в Брно. Собирайся давай. Сил моих нет больше! Ему и собирать-то нечего. Разве что смену белья теперь таскает с собой, во избежание. Проводить их выходит вся семейка. Кроме своих лошадей они получают: парочку сменных, набитые седельные сумки, кучу слез от Агнешки и служанок, а от Генриха... Блять... — Ты оставил их тогда. Я... сохранил. Забирай. Два простых золотых обода. Он, дурак, думал: захотят, потом гравировку сделают. Или подарит ещё что-то. Зачем вообще... Оно и не подойдёт больше никому, у Анны пальчики были как веточки, ее кольцо детское почти. Девка отпихивает его, держащего на ладони кольца, и обнимает Генриха, почти рыдает тому в камзол. Братец никогда не умел с плачущими бабами дело иметь. Вот и сейчас, теряется и они успевают уехать. До темноты и правда успевают в Брно. Девка, внезапно, утаскивает с собой в комнату Кубенку. Черту похуй, если честно. Он пьет пока может и потом тоже пьет. На балкон, ведущий к комнатам, почти заползает. — Вставай. Если собирался на земле спать, на кой за комнату платил? — Петра тянет его за руку, пытаясь увести с балкона. Сил его поднять, конечно, девице не хватает и она оседает напротив. Черт смотрит на нее и делает очередную глупость: — Ты красивая, пиздецки просто. Она не такая была. Но я выбрал сам, понимаешь, сам. Думал знаешь, как в балладах этих ебучих распевают: будто моя любовь так огромна, что одной ее хватит на двоих. Это хуйня такая. Нихрена этого не хватило. Мы все дураки, когда молодые? Она молчала всегда. И плакала. А потом... Эти ебучие войны, это несправедливо просто. Я на месяц уехал всего. Они... Ее за оградой похоронили, нельзя сказали. На освящённой земле. А Генрих, блять, кольца сохранил. Мудак. — У меня были дети, — От тихого женского голоса он замирает на очередной жалобе — два раза. Я... Даже не знаю как они выглядели. Мальчики или девочки. Их продали. Иногда я надеюсь, что они умерли быстро. Иногда, что им повезло и кто-то любит их как своих детей. Мы... делаем, что можем. Иногда этого просто недостаточно. Вот и все. Никакой справедливости - только мы. Вставай, Командир. И он встаёт.