Lux Obscura

*Я покину город и уйду своим маршрутом

Туда, где вечный холод

Где солнце не приходит

Там круглый год зима

И время лечит, а не портит

Там, где дом

Земля ещё не успела высохнуть после дождя, мои ноги застревают в грязи, и идти быстрее не получается. Возможно, это к лучшему. Я не могу надолго останавливаться, а эти неторопливые шаги не причиняют столько боли в ногах как при беге. Но каждый шаг даётся тяжело, и дыхание вырывается прерывистыми вздохами. Время расползается в голове, как туман, но вроде прошло уже четыре дня. Хотя по ощущениям я иду целую вечность. В шестнадцать лет я не думала, что период моей жизни «до» будет связан не с поступлением в колледж, переездом из родительского дома, а с тем, как мёртвые люди стали ходить по земле. Но теперь появилось новое «до». До четырёх дней назад. Еще четыре дня назад я думала, что есть шанс, что мир снова придёт в норму, что этот кошмар закончится, но ему не было и не будет конца. Всё, что было «до» будто стёрлось. И теперь каждый шаг звучал, как приговор. Я одна. Когда шаткий мир, собранный вновь по кусочкам, разрушился, я не могла остаться и смотреть, как он сгорает дотла. И я побежала. В слепом отчаянии, будто могу убежать от криков, выстрелов, от крови на руках, от того взгляда, которым он встретил смерть. Каждое воспоминание о том месте теперь режет сильнее, чем порезы от ветвей по коже. Я бежала, пока не сорвала дыхание, пока в груди не стало пусто. Теперь уже слезы высохли. Больше у меня ничего нет. Я не строю планов, не ищу спасения. Мне просто хочется уйти. Уйти подальше от того места, от прошлого, от воспоминаний, которые нагоняют меня, стоит лишь прикрыть глаза. Сон за эти дни почти меня не касался. Когда я останавливалась, чтобы перевести дыхание, дать ногам немного отдохнуть, было страшно закрывать глаза — на той стороне, я уверена, ждали мёртвые глаза, которым не удалось спастись. Поэтому мне нельзя останавливаться, но идти дальше становится всё труднее и труднее. Лес шумит, пахнет мокрой землей, и запах лёгкой гнили доносится до меня. Стволы деревьев не густо расположены, и сквозь них легко будет рассмотреть ходячего, если он захочет приблизиться ко мне. Но я сомневаюсь, что смогу дать ему отпор. Ноги предательски подкашиваются. Сначала я просто спотыкаюсь о корень, а потом тело отказывается держаться, и я падаю в мокрую листву. Земля встречает меня холодом, и на секунду кажется, что я могу остаться лежать так, просто закрыть глаза, раствориться в сырой земле и перестать бороться. Встретиться наконец-то с давящей пустотой и скрежещущей виной и просто забыться. Веки тяжёлые, дыхание сбивчивое, сердце колотится неровно. Зачем мне вставать? Ради чего? Куда я пойду. В голове звучит лишь один ответ — просто сдайся. И вдруг резкий хлопок. Выстрел из ружья. Где-то далеко, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь туман сознания. Глаза тут же распахиваются, и холодок пробегает по позвоночнику. Выстрел значит одно — рядом люди. Стиснув зубы, я толкаюсь руками, чувствуя, как ладони скользят по грязи. Медленно и осторожно поднимаюсь на ноги, голова идёт кругом, но в груди разгорается новое чувство за эти четыре дня. Не надежда. Инстинкт. Примитивное желание выжить. И любопытно. Опираюсь о дерево, полностью выпрямляюсь и, шатаясь, снова делаю неторопливые шаги. Каждая мышца протестует, отдаёт болью, но выстрел всё ещё звенит эхом внутри. Я знаю, что должна идти в противоположную сторону, дальше от выстрела, от опасности. Но вместе с этим, глубоко под паникой, острое желание убедиться, что человек, совершивший выстрел в порядке и что ему не нужна помощь. Лес начинает размыкаться, и в просвете деревьев я замечаю двоих людей — пожилой мужчина держит в руках старое охотничье ружьё, а напротив него стоит высокий парень с рыжими, взъерошенными волосами. Они явно спорят о чём-то, руки у обоих двигаются резко, будто словам не хватает силы. У их ног лежит бездыханное тело ходячего. Выдохнув, я делаю шаг назад, собираюсь уйти, раствориться в тени леса, пока меня не заметили… Но звук тяжёлого хрипа заставляет обернуться. Из темноты леса, привлечённые выстрелом, выходят новые силуэты. Ходячие. И один из них идёт в мою сторону. Его мёртвое дыхание заставляет меня отступать назад, пока я не упираюсь спиной в шершавый ствол дерева. Дрожащие руки ползут в карман, выхватываю перочинный ножик — все, что у меня есть из оружия. Зря я пренебрегала отдыхом и сном, сил почти не осталось. Ходячий наваливается на меня всем своим костлявым разлагающимся телом, его мутные глаза в паре сантиметров от моего лица, а зубы ещё ближе, и в любую секунду готовые вонзится мне в глотку. Где-то сбоку раскатываются выстрелы. Потом резкий, свистящий звук, и в череп монстра вонзается нож. Ходячий дёргается в последний раз и оседает вниз. Передо мной оказывается рыжеволосый юноша. Он вырывает из головы мертвеца нож, быстрым движением отталкивает его тело в сторону. — Живее! Надо уходить отсюда! — говорит он, глядя мне в глаза. Словно в тумане я послушно двигаюсь за ним, сначала еле переставляя ноги, потом чуть быстрее. На поляне нас встречает пожилой мужчина с ружьём, лицо которого мрачное и сосредоточенное, он быстро оглядывает меня и ничего не говорит. Кивает в сторону, и мы переходим на бег, но мужчина падает на землю. Ходячий, которого я сочла мёртвым окончательно, вцепился в ногу старика. Мир сжимается в одну точку. Не веря в свои действия, я кидаюсь к нему, перочинный нож в руке вонзается в затылок твари. Мужчина вырывается из хватки, помогает мне подняться, сильно дернув за руку. Я делаю шаг, и всё вокруг начинает плыть. Лес сгущается в серо-зелёное месиво, обеспокоенные лица незнакомцев расплываются, я слышу их голоса, но они тонут в гулким звоне крови в ушах. Ещё раз вдыхаю — и вместе с воздухом в лёгкие врывался запах сырой земли. Мир переворачивается, и я падаю в темноту.

***

Сознание возвращается неохотно — сначала звуками. Я слышу какой-то стук, быстрый и резкий. Потом до ушей доносятся глухие, искажённые голоса. Медленно открываю глаза, всё плывёт, но постепенно проясняется: деревянный потолок, тёмные балки, свет от свечи бьёт по глазам. Под спиной кровать. Тело ноет, будто во время сна меня били. За окном стемнело и идёт дождь. Сердце бешено колотится, а ладони ледяные. Незнакомое место. Незнакомые люди за дверью. Я пытаюсь пошевелиться, мои руки свободны, но они будто не принадлежат мне. Вспоминаю, как потеряла сознание, и понимаю, что меня спасли те люди. Старик и юноша. И их голоса я слышу за дверью. Но один звучит громче, и в следующую секунду скрипит дверь. Я вскакиваю на кровати, упираясь ладонями в матрас. Тело болит ужасно. На пороге появляется рыжеволосый юноша. В руках у него ничего нет, но взгляд настороженный. — Ты очнулась. — бормочет он, и уголки губ чуть поднимаются в неловкий улыбке. — Где я? — Спокойно. — парень моргает, будто не ожидая, что я заговорю так резко. — Этот дом — наше убежище. Тут только я и мой дед. Ты потеряла сознание, и мы не могли оставить тебя на съедение ходячим. — Я не просила вас играть в спасателей. Просто дайте мне уйти. В комнате становится тихо, только дождь барабанит по стеклу. Парень глубоко вздыхает, будто сдерживая раздражение, и опирается плечом о дверной косяк. — Знаешь, у тебя странный способ благодарить людей, которые спасли тебе жизнь. За дверью слышится кашель, потом глухой голос пожилого мужчины: — Коул, оставь девчонку. Она ещё в шоке. По-видимому, Коул фыркает, но не уходит. — А если она ночью встанет и решит уйти? — Ее никто не держит, она может оставаться или уйти сейчас. Выбор за ней. Коул ещё секунду сверлит меня глазами, а потом отталкивается от косяка и закрывает дверь, потушив этим движением огонёк на свечи. Я откидываюсь назад на подушки, старый матрас жалобно скрипит. Что-то внутри кричит мне о том, что нужно встать, несмотря на боль в теле, и продолжать бежать дальше, как будто если двигаться, прошлое не догонит. Но я понимаю, что сейчас уходить опасно. Неизвестно скольких ходячих привлек выстрел, как далеко этот дом от того места. А ещё темно и идёт дождь. Уйти сейчас — равносильно самоубийству. И я решаюсь подождать до утра. Уйду сразу, как только взойдёт солнце. Мне не нужно отчитываться перед этими людьми. Они проснуться, зайдут в комнату и обнаружат, что она пуста, а в это время я уже буду далеко отсюда. Пользуясь этой ситуацией, я закрываю глаза, хочу поспать, набраться сил. Почему-то я не чувствую опасности, находясь здесь, когда за дверью находятся чужие люди. Возможно, я слишком устала, чтобы думать об этом. В голове всё перемешивается — обрывки образов, голоса, лица. Я снова вижу их. Живыми. Вижу, как двое мужчин перетаскивают тяжёлые столы и шкафы, складывая их у ворот, чтобы держать мир снаружи подальше. Я жду, когда они закончатся, чтобы поговорить с ним, ведь я знаю, что он найдёт слова, которые сумеют успокоить волнение внутри. В углу двора стоят старый мужчина и его дочь. Они разговаривают вполголоса, и в этом разговоре есть что-то тревожное. Их взгляды заставляют сердце биться быстрее, заполняя его смутным страхом. На крыше фургона сидит парень с винтовкой, его руки напряжены, глаза всё время бегают по горизонту. Женщина стоит у стола и перебирает припасы, будто порядок в вещах поможет навести порядок и в разрушенном мире. На балконе стоит девушка, она смотрит на мужчин у ворот, и, заметив мой взгляд, мягко улыбается мне. Отворачиваюсь от неё, и у моих ног на асфальте мальчик выводит мелками фигуры. Человечки с простыми круглыми головами и вытянутыми руками. Вдали слышится глухой звук, а затем — крик и тишина. По белым контурам на асфальте начинает растекаться что-то красное. Сначала пятна, потом реки. Кровь просачивается сквозь линии, ломает их, и рисунок мальчика расползается. Все фигуры исчезают. Я моргаю, и на их месте появляются тела. Те самые, которые секунду назад занимались своими делами, не думая, что конец настанет так скоро. Я сжимаю кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу, пытаюсь удержать их образы. Но удерживать нечего. Всё уже потеряно. Я резко открываю глаза, лоб мокрый от холодного пота, волосы прилипли к вискам, горло сжимается так, что невозможно дышать. В памяти ясно стоит та картинка — мальчик с мелками, улыбка девушки с балкона, и как всё это тонет в крови. Закрываю глаза ладонями, пытаясь стереть этот сон, но внутри всё равно бешено бьётся сердце. Это невозможно забыть. Я отворачиваюсь к стене, но страх не даёт закрыть глаза вновь. Слишком шумно внутри. А за дверью вроде тишина. В горле пересохло. Мне нужно успокоиться. Поднимаюсь с кровати и медленно открываю дверь. За ней меня встречает темнота. Но в дальнем углу мерцает слабый свет. Я шагаю вперёд. Половицы стонут под ногами, и каждый звук кажется слишком громким. Немного медлю и захожу в проем двери. Свечи на столе отбрасывают длинные тени на облупленный стены кухни. На стуле сидит рыжеволосый юноша, облокотившись локтями о стол, лицо наполовину скрыто тенью. Он явно задумался о чём-то и не сразу замечает моё присутствие. Я делаю ещё шаг, и он поднимает голову и почти вскакивает со стула. В глазах мелькнул испуг, но через секунду он узнаёт меня и облегченно выдыхает. — Прости. Не хотела пугать. Он криво усмехается, уголок рта дёргается в лёгкой насмешке, но в глаза искра облегчения. Я неуверенно захожу на кухню, сглатываю, глаза бегают по пустому столу. — Есть вода? Он подаёт мне бутылку с водой, и я жадно, впиваясь в неё, выпиваю больше половины. Он наблюдает за мной и тихо спрашивает, чуть наклонив голову: — Голодная? Я киваю, едва заметно, оторвав губы от бутылки. Парень встаёт и идёт к плите. С верхней полки он достаёт консервную банку, ловко открывает её ножом и ставит на огонь. Банка шумит, запах металла постепенно наполняет кухню. Затем он возвращается на место и, улыбаясь чуть мягче, произносит: — Забыл представиться, я — Коул. Мой дед — Дейв. — Клементина, — я присаживаюсь напротив. — Скажи, Клементина, где твоя группа? Стоит ли мне переживать, что она будет тебя искать и нападёт на нас, думая, что мы тебя похитили? — Меня никто не ищет. Я одна. — И как ты выжила? — Коул немного наклоняется вперед. — Эти четыре дня я держалась стороной, и ходячие почти не попадались. — А до этих четырёх дней? — У меня была группа. Теперь нет. — голос ломается на последнем слове. — Ходячие? Люди? Я застываю, и перед глазами снова растекается кровь. Губы дрогнули в попытке что-то сказать, но слова тут не нужны. Коул и так всё понимает и освобождает меня от ответа, кивая. — Когда всё началось, нас была целая семья. Но ходячие добирались до нас, забирая одного за собой. Последней была моя мать. Недели три назад. — он отворачивает лицо от света, но я замечаю, как дрожит его подбородок, и, глубоко выдохнув, вновь смотрит на меня. — И мы с дедом нашли этот район. Тут довольно тихо. Так, какой у тебя план? — Просто идти вперёд. — пожимаю я плечами — Куда-нибудь. — Плохой план. Сегодня ты свалилась с ног от усталости. Могла умереть. Тебе нужен чёткий план действий, Клементина. Можешь остаться здесь, подумать как следует. Дом большой, места всем хватит. Я и мой дед — мы неплохие люди. — Так неплохие люди и сказали бы. — Тогда тебе придётся поверить мне на слово. — он вскидывает брови и усмехается. — Дед утром ходит на рыбалку, меня тоже не будет, так что если решишься уйти, никто тебе не помешает. Не дожидаясь ответа, Коул ставит передо мной разогретую консервную банку с рисом и ложку, ещё раз смотрит мне в глаза и уходит с кухни. Я остаюсь одна.

***

Сомнений никаких не было. Отдохнув, я собиралась уходить, но на утро не могла встать с кровати. Всё тело ломило, меня бросало то в жар, то в холод. Дейв предположил, что я заболела, и сейчас мне нужно сражаться с лихорадкой, а не с мертвецами. И я осталась. Мне снились разные странные вещи. Я не могла собрать их в единую кучу, но они приносили мне жуткий дискомфорт. Хотелось проснуться, вынырнуть из этой агонии, но болезнь окончательно забрала все силы, и я не могла даже открыть глаза. Но иногда я чувствовала прохладные прикосновения на своем лице, и дрожь отступала, а рвущиеся картинки исчезали, оставляя пустоту и покой. В такие моменты мне удавалось немного приоткрыть глаза, и я видела перед собой что-то яркое, огненное. Мне хотелось дотронуться до этого, проверить, обожгусь ли я. Но тело меня не слушалось. И я не уверена, было ли это наяву или всё это моё воображение. Когда я вновь открываю глаза, то чувствую себя значительно лучше. Я могу провести ладонью по своим липким волосам и убрать их с лица. Это уже что-то. Рядом с кроватью замечаю стакан воды, встаю и тут же его выпиваю. В темноте было сложно рассмотреть комнату, в которой я уже провела несколько дней, а при свете дня она выглядит неплохо. Небольшая и узкая, но по-своему уютная. Стены деревянные, с потемневшими от времени досками, кое-где с трещинами. Возле двери стоит невысокий комод, а чуть дальше узкий шкаф с покосившейся дверцей. Медленно поднимаюсь с кровати и ступаю босыми ногами на скрипучий пол. Просквозил холодок, заставив съежиться и маня вернуться назад под одеяло. У шкафа стоят мои сапоги и вещи. Одевшись, открываю дверцу шкафа и вижу зеркало — старое, с трещиной в углу. Я с трудом узнала себя в отражении. Лицо бледное до болезненности, тёмные круги под глазами, щеки впали. Провожу ладонью по лицу, убеждаясь, что отражение в зеркале реально. Хочу уже закрыть шкаф, как замечаю внутри него на вешалке джинсовую куртку, провожу рукой по внутренней стороне и ощущаю тёплый подклад. Кофта на мне успела истрепаться ещё в мотеле, а сейчас она выглядит так, будто я сняла её с ходячего. Да и на улице заметно похолодало, проваляться с температурой пару дней мне уже хватило, так что я надеваю её поверх кофты. Потом когда-нибудь поменяю и её. Завершающим штрихом служит кепка, и я готова выйти из комнаты. Остальной дом встречает меня тишиной. Либо жильцы спят, либо же их нет. Коул вроде говорил, что по утрам у него и Дейва есть дела. В ту ночь это облегчало ситуацию, я могла уйти ни слова не сказать, но сейчас чувствую, что не могу так поступить. Эти люди спасли меня, выхаживали во время болезни и не оказались какими-то мародёрами или убийцами. Они заслуживают обычных слов прощания. Даже если они им не нужны. С улицы доносится какой-то глухой стук. Открыв заднюю дверь, я оказываюсь во дворе, окружённый забором, за которым возвышается лес. Напоминает мой двор в Атланте, только здесь намного тише, далеко от некогда городской суеты. На небольшой площадке находится Коул. В руках у него блестит нож. Я провожу руками по себе, по карманам и вспоминаю, что свой нож, своё единственное оружие, оставила в затылке ходячего на поляне. Блять. Снова перевожу взгляд на парня, и отмечаю, что он орудует ножом так ловко, что движения кажутся одновременно резкими и плавными. Он отрабатывает удары, уходы в сторону, повороты корпуса. Каждый шаг точен, каждое движение уверенно, будто тело само знает, что делать. Его рыжие волосы, чуть влажные, прилипли к вискам, дыхание ровное, лицо сосредоточенное. В его энергии чувствуется сила, рождённая в выживании. И, сама того не желая, я начинаю засматриваться. Ещё один поворот и Коул замечает мой взгляд на себе. Его брови чуть приподнимаются, удивляясь моему присутствию, но затем губы трогает улыбка. Он отмахивается свободной рукой, машет мне, подзывая подойти ближе. Я чувствую, как по щекам разливается тепло. Отчасти от того, что он застал меня за подглядыванием, отчасти — от его открытой, непринужденной улыбки. Секунду поколебавшись, я подхожу к нему, а сердце стучит чуть быстрее обычного. — Честно, я думал, — он легко усмехается и отводит взгляд в сторону — что, как только тебе станет лучше, ты уйдёшь. — Я хотела прежде поблагодарить вас, что позаботились обо мне. — Не стоит. — Коул качает головой, перебивая меня, без натянутости, спокойно — Мы должны помогать друг другу, не так много людей осталось. — Всё равно, спасибо. — я неуверенно улыбаюсь ему, когда наши взгляды встречаются. Наступает тишина, только ветер шуршит в кронах, кажется, что добавить нечего и пришло время уходить. Я сделала, что хотела, но что-то ещё не хочет меня отпускать. — Решила, что будешь делать дальше? — прищуривается он и наклоняет голову набок. — Нет. Но думаю вернуться на поляну, где мы встретились. Кажется, там я потеряла свой нож. — Держи этот. — Коул протягивает руку с ножом, с которым тренировался до моего прихода. Матовая сталь, рукоять из тёмного дерева, слегка выточенная под ладонь. — Лучше, чем перочинный. Ты же умеешь им обращаться? — он мягко улыбается, но в голосе сквозит лёгкое поддразнивание. Я беру нож, чувствую его вес в руке. Настоящий клинок. Не та игрушка, что была у меня. — Не так как ты, конечно. — отвечаю тихо, почти оправдываясь. — Тебя учили в твоей группе драться? Обращаться с оружием? — Нет. Но мой друг научил меня стрелять из пистолета. — Хмурюсь, вспоминая тот момент, а сердце болезненно дёргается. — На шум их сползается ещё больше. Сколько раз говорил деду, чтобы не стрелял из винтовки в одно дохляка… — он усмехается с ноткой упрёка, а потом смотрит на меня, смущаясь, и я вижу, как он начинает нервничать. — Позволь стать твоим другом и научить тебя, как драться с его помощью? Просто обидно будет после того, как мы тебя спасли, а ты не справилась с ходячими. — Такого не будет. И… — я сомневаюсь в этой затее, но, глубоко вздохнув, киваю. — Хорошо, давай попробуем. Коул делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами. С земли он поднял средней длины веточку, изображая, что это нож. — Главное — не сила, а точность. Держи вот так. — он продемонстрировал хват, его пальцы уверенно обхватили веточку словно рукоять, движения плавные, будто продолжение его руки. — Лезвие всегда чуть в сторону, чтобы не задеть себя. Я пытаюсь повторить, но чувствую себя неловко. Рука вялая, а нож дрожит, движения короткие, совсем не те, что были у Коула. — Ноги чуть шире плеч, — говорит он ровно и показывает стойку. — Колени слегка согнуты, спина прямая. Вес на носках. Смотри на цель, а не на лезвие. Я делаю, но всё равно выходит коряво. Коул подходит ко мне и берёт мою руку с ножом в свою ладонь. Рука его тёплая, твёрдая, пальцы охватывают меня, направляя. — Расслабь кисть. Не держи нож, как будто боишься его потерять. Хват лёгкий, но уверенный. Слегка поверни запястье и следуй за лезвием. Коул чуть сильнее берёт мою руку и ведёт через весь приём. Я оказываюсь рядом с ним, почти вплотную, опираясь в него спиной, чувствую, как вздымается его грудь, слышу его дыхание у виска. Он не говорит ничего лишнего, только чёткие команды, короткие фразы, с требованием внимания. Пару раз поправляет ладонь, поправляет стойку, его пальцы легко скользят по коже запястья, когда он уводит мою руку. Каждое его прикосновение короткое, но ощущается, как электрический ток. Повторяя движения с его помощью, со временем мои пальцы на рукояти перестают дрожать, и нож идёт мягко, как и показывал Коул. — У тебя получается, — его шёпот приятно щекотит мне шею, и что-то тёплое и странное оседает в груди. Я лишь киваю, и Коул опускает меня и отходит в сторону. Вдыхаю поглубже, сжимая рукоять ножа крепче и повторяю сначала всё, что он мне показывал. Лезвие вспыхивает в лучах выглянувшего солнца, отражая свет, а мои движения становятся чётче, увереннее. Коул наблюдает, скрестив руки на груди, подходит ближе, но теперь не трогает, стоит сбоку, чтобы не мешать. — У тебя хороший баланс, — говорит он, и в голосе звучит мягкость. — Просто, — я улыбаюсь едва заметно, выдыхаю, опуская нож. — Ты хорошо объясняешь. — Впервые слышу, — отвечает с лёгкой усмешкой. — Обычно дед говорит, что учитель из меня никудышный. Для первого раза неплохо, но за один день из тебя мастера не вырастить. — Коул опускает глаза в землю и виновато пожимает плечами. Проходит секунда, прежде чем я собиралась поблагодарить хоть за этот маленький урок, прежде чем уйти навсегда, но Коул поднимает глаза на меня, и я замираю под его взглядом, а сердце, кажется, подскакивает к горлу и тут же падает куда-то вниз живота. Маленькими колючими, но тёплыми, вспыхивают его прикосновения к моей руке и спине. Коул задерживает взгляд на мне дольше, чем нужно, как будто старается запомнить как можно больше, прежде чем мы попрощаемся. В уголках его глаз я замечаю грусть, ту, что живёт в каждом человеке давно, не покидая даже тогда, когда он улыбается. Внутри всё продолжает сжиматься, и я не могу объяснить, что именно случилось за одну прошедшую секунду, что мы молчим… Всё виной моё одиночество, моя тоска, благодарность за спасение, или то странное тепло, которое появляется каждый раз с улыбкой Коула? Но мысль звучит отчетливо, с каждым ударом сердца всё громче. Я не могу уйти сейчас. — Продолжим завтра? — выпаливаю я слишком громко, а к щекам мгновенно приливает жар. Коул выпрямляется, замерев в растерянности, словно не понял, правильно ли он расслышал. Потом губы медленно растягиваются в полуулыбке. В глазах появляется искорка, будто в этот миг мир вокруг стал чуть менее серым. — Ну, — он тихо смеётся, качая головой. — Пожалуй, я не против. И на этом мы расходимся. До завтра. Внутри я ощущаю какой-то облегчение, что мне не придётся сегодня идти по бесконечному лесу, прислушиваться и ждать опасности на каждом шагу. У меня есть время, чтобы продумать план действий. Голоса прошлого заглушались мыслями о сегодняшней тренировке и предвкушением от завтрашнего дня. Я думала, пару дней мне будет достаточно, я смогу научиться постоять за себя, смогу прийти в себя после тяжёлых событий, случившихся в столь короткий срок. Но здесь так тихо и спокойно, здесь так легко дышится, здесь я не чувствую себя уязвленной падшим миром, здесь…все по-другому. И мысли о том, чтобы уйти, звучали, как что-то безрассудное. И я осталась. По реакции Дейва можно было предположить, что ему всё равно, но еле заметная улыбка и изменившийся мягкий голос выдавали, что он был рад моему решению. Вернувшись в комнату в тот же вечер, она стала выглядеть иначе. Всё также осталось лежать на своих местах, но что-то изменилось. Свет свечи не казался угнетающим, а, наоборот, ласково освещал старый, потёртый плед на кровати. Она ощущается, как что-то мягкое, тёплое, уютное. Вглядываясь в окно, через которое я планировала побег в случае чего, казалось, что тот мир, боли и страданий, через который я должна пройти, чтобы найти покой, может подождать. Покой неожиданно нашёлся прямо здесь, в эту секунду. Положив нож на комод, я провожу кончиками пальцев по рукоятки, сама не знаю зачем, но задевая каждую царапину, я словно ощущаю чужие прикосновения, чужое тепло на ноже. И улыбаюсь этим мыслям, пока в груди что-то щекотит. Снимаю кепку и поворачиваю голову, встречаясь глазами с отражением в зеркале. Я смотрю на себя и не могу перестать улыбаться, мои щеки краснеют, а глаза блестят, но слез нет, они просто радостные и…живые. Всматриваясь в зеркало, замечаю коробку, стоявшую под кроватью, и любопытство овладевает мной. Коул говорил, что они нашли этот дом, так что я роюсь не в их вещах, поэтому могу заглянуть внутрь. Что я и делаю. Открыв крышку, обнаруживаю рисунки и старые записи, бумага давно уже пожелтела, но, видимо, для владельца это было что-то памятное. Рассматриваю каждый рисунок, но не нахожу в них ничего примечательного, пока не достаю последний — под ним лежит книга. На обложке изображены мужчина и женщина, он обнимает её за талию, прижимая к себе, а она будто вздыхает от того, что мужчина слишком крепко держит её. В нос попадает пыль, когда я раскрываю страницы, они тоже пожелтели со временем. Книга выглядит огромной, но в руках ощущается лёгкой. Пробегаясь по строчкам, решаю почитать, отвлечься от разных мыслей перед сном. Книга была о любви, и каждое взаимодействие между героями я видела так отчётливо, только лица они имели другие. Каждый взгляд, каждое касание героя своей возлюбленной я представляла в лице Коула, и что это всё адресовано мне. Не знаю, но это дарило мне приятные ощущения, сердце бешено трепетало, и в груди было так тепло. Мы продолжили тренировки с Коулом на следующий день, и я представляла нас героями романа. Как и главная героиня, я как бы пыталась коснуться его, взглянуть так, чтобы заставить его сердце замереть, как он делает с моим, мило улыбнуться, на что Коул отвечал мне тем же. Тренировки с каждым днём приносили всё меньше пользы. Я постоянно отвлекалась на его прикосновения, на мысли о том, что мне нравится, когда он касается меня, гадая, нравится ли ему мои касания? А перед сном я продолжала читать и мечтать коснуться Коула не руками, а губами. Поцеловать его. Под дождём. Как герои в книге. Он был описан так живо, так трепетно, что дыхание замирало. Слова о притяжении губ, о вспышке, пронзившей двоих — всё это отзывалось такой острой, такой жгучей тоской, что становилось почти невыносимо. Закрыв глаза, я пыталась уловить этот несуществующий запах дождя, почувствовать это сладостное притяжение. Я листала страницы, словно пытаясь ускорить ход событий в книге, надеясь, что каким-то чудом мои собственные мысли материализуются в реальность. Поцелуй героев поселил во мне бурю, но продолжение разожгли внутри пылкий огонь. Внизу живота затягивался узелок, трепещущий, тягучий, жаждущий. Мне хотелось тех же прикосновений, той же страсти, от которых сбивается дыхание и сердце стучит, как сумасшедшее. Лицо пылало, когда я представляла Коула, делающего то же самое со мной, а пожар внутри разгорался всё больше. Я пыталась не думать о нем, но мысли были полны им, даже когда я пыталась сосредоточиться на желтоватой бумаге. Эта книга стала одновременно и утешением, и пыткой, отражением самых сокровенных желаний, которые пока оставались лишь мечтами.

***

За прошедшие тренировки мы с Коулом успели подружиться. Утром мы разучивали новые приёмы, отрабатывали старые, днём ходили проверяли территорию на наличие ходячих, а вечером вместе с Дейвом собирались в гостиной и слушали его истории из жизни, которая была у всех «до». К такому, оказалось, легко привыкнуть, и я всё реже вспоминала о прошлом. Лишь иногда мне хотелось, чтобы всё мне приснилось, чтобы мой побег не был ошибкой, стоящей несколько жизней, и что я скоро вернусь назад, приведу новых хороших людей, и мы будем вместе пытаться построить новый мир, а по вечерам делиться воспоминаниями из старого. И пусть меня бы наказали за необдуманный побег, всё же лучше, чем то что произошло на самом деле. Сегодняшний день решил порадовать передышкой от дождей, которые не прекращались пару дней. На улице значительно упала температура, что по ночам одеяло перестало спасать от холода, поэтому Дейв стал затапливать печь. Поначалу мне это идея не нравилась, и я была готова дрожать от холода, да даже замерзать, потому что боялась, что дым из трубы привлечёт ненужное внимание живых людей. Но утро всегда приносило тишину. И с каждым днём тревога стихала. Здесь не нужно было постоянно оглядываться через плечо. Не надо было замирать от каждого шороха или бояться, что за следующим деревом появится человек с пустыми глазами и оружием в руках. Казалось, само место прятало нас — как будто мир, уставший от крови и ужаса, решил подарить крошечный островок покоя. И чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее я начинала верить, что, может быть, мне действительно повезло. Что, возможно, есть уголок, где смерть устала преследовать меня… Дрова начинают заканчиваться, и Коул зовёт меня вместе собрать немного в лесу, пока вновь не полил дождь. Поднимая влажную ветку с земли, я прислушиваюсь к тишине, ожидая уловить голоса приближающихся плохих вооружённых людей, но и они остались далеко. Коул идёт чуть позади меня, неся весь хворост, что я подбираю. Из-за следующего дерева выходит ходячий и тянет ко мне свои мерзкие полусгнившие руки. Пальцы сами ложатся на рукоять ножа. Шагаю в сторону, когда ходячий метнулся ко мне, и резко опускаюсь на колено. Одним движением я разрезаю лезвием ему по ноге, заставив потерять равновесие, и когда тот начинает падать, я уже вновь на ногах. Вторым, точным ударом вонзаю нож под подбородок, вверх, туда, где находится мозг. Ходячий дергается, хрипит и оседает на землю. Я тяжело выдыхаю, вытирая лезвие о штанину. Сердце колотиться, но в глазах нет дымки страха — только сосредоточенность. Коул подходит ближе, наблюдая за произошедшим. — Прямо как учили, — говорит он негромко, с едва заметной улыбкой. Я киваю, глядя на неподвижное тело у своих ног. — Уроки не прошли даром. Перевожу взгляд на Коула и вижу в его глазах одобрение, с тем самым блеском, с каким смотрят на человека, в котором видят силу. Я позволяю себе расслабиться и улыбнуться, и мы идём дальше. — Где-то в младших классах отец отдал меня на занятия ножевого боя. Хотел, чтобы я мог постоять за себя. — Коул усмехается коротко, безрадостно, и в уголках его глаз появляется горечь. — Но я всегда считал это странным выбором, ведь за поножовщину и посадить могут. Но этот навык мне не пригождался до последних четырёх месяцев. Я молчу, а внутри всё сжимается от осознания, что у каждого теперь за спиной что-то сломанное, потерянное. — И всё-таки ты жив, — наконец произношу я тихо, но твёрдо. Он поднимает глаза. На лице появляется лёгкая улыбка. — Жив, — повторяет он, — и, похоже, не зря отец тогда настоял. — его голос смягчается, и Коул спокойно продолжает. — А ты? Какая у тебя была жизнь… до всего этого? Я опускаю взгляд в землю, невольно сжимая ладони в кулак. Не сразу отвечаю, в груди будто застревает воздух. — Ничего особенного, — говорю я, слабо пожимая плечами. — Обычная жизнь. Школа, друзья, глупые мысли о том, кем хочу стать, что надеть… — я усмехаюсь, но усмешка получается грустной. — А потом… всё закончилось. Просто в один день. — Я замолкаю, проводя ладонью по лицу в попытках сдержать слезы. — Родителей рядом не было. Они поехали в путешествие, обещали вернуться к выходным. А потом… — голос дрожит, становится почти шепотом. — Потом я получила сообщение от мамы на голосовую почту. Я тогда даже не сразу поняла, что это… прощание. Думала — просто что-то случилось, что свяжемся позже. А потом связь пропала. И всё. Коул молчит какое-то время. Сухая ветка хрустит под его ботинком, слишком громко для той тишины, что повисла между нами. А потом прерывает молчание оглушительным вопросом. — Та группа, с которой ты была раньше… — он запинается на миг, словно решая, продолжать ли — что с ними случилось? Я прикусываю губы, зажмуриваю глаза. Внутри меня бушуют разные эмоции — смесь вины, страха и чего-то вроде отвращения к самой себе. — Это была хорошая группа. Мы доверяли друг другу. Мы держались вместе, пока… — я резко замолкаю, проглатываю слова, будто они горькие. — Пока я не убежала. Грудь словно сжимают изнутри железной рукой. Воздуха не хватает, рот открывается, но вдох получается рваным. В животе всё сворачивается в узел, перед глазами вспыхивают образы — лица, мёртвые глаза, кровь, тусклый свет огня. Я останавливаюсь, будто пытаясь остановить поток воспоминаний, но они липнут ко мне и не отпускают. Они никогда меня не оставят. — Я не могу — выдыхаю я, зажимая ладонью рот. — Не хочу об этом говорить. — Прости, мне не стоило спрашивать. Голос Коула звучит отдалённо, но он помогает мне оставаться в реальности, не идти вглубь болезненных воспоминаний. По телу пробегает холодок, и я ощущаю сильную усталость. Обхватываю себя руками, сжимаю ладонями предплечья, пытаясь согреться, но не помогает. Коул подходит ближе и молча кладёт руку мне на плечо, и от этого места разливается тепло, сопровождающееся мурашками. Мне становится легче. Я хочу предложить пойти обратно, но оба наши взгляда зацепляются за ствол дерева, в котором торчит охотничий нож. Слишком новый для этого места. Коул кладёт собранные ветки на землю и подходит к дереву, прикладывает руку к повреждённой коре, осматривая её. На месте вреза сочиться капля древесного сока, похожая на кровь. У подножия трава примята, в нескольких местах виднеются следы обуви, свежие, не больше суток. — Это было недавно, — произносит он, выпрямляясь. Его голос становится жёстче. — Кто это мог быть? Он смотрит на меня исподлобья, взгляд сосредоточенный и напряжённым. — Не знаю. Любой выживший. — А нож зачем тут оставлять? Вопрос, на который никто не знает ответа, повисает в воздухе. Мы молча оглядываемся вокруг ещё раз. И где-то вдалеке, за ветвями, проскальзывает глухой, едва различимый шорох, будто кто-то только что сделал шаг. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Коул делает шаг ближе и рывком прижимает меня к стволу дерева. Его рука ложится на мое плечо, другая — на пояс, словно защищая, закрывая собой. — Тихо, — едва слышно шепчет он, глядя куда-то мне за спину, в сторону звука. Сердце бьется так сильно, я чувствую, как по коже пробегает жар от его прикосновений. Дерево за спиной холодное и шероховатое, а его тело — тёплое, почти обжигающее. Всё вокруг будто исчезло: ни шороха, ни ветра, ни опасности. Только его дыхание рядом, неровное, сосредоточенное, и взгляд, что скользнул по мне, прежде чем снова вернуться к лесу. Мысли убежали совсем не в том направлении, возможно, рядом кто-то есть и любое неверное движение может стоить жизни, но внутри меня всё горит. Мне хочется коснуться Коула, дотронуться до его щеки, вернуть его взгляд ко мне, чтобы он увидел меня. Плевать, что сейчас нет дождя, что всё не будет так, как в моих мечтах, но я просто хочу, чтобы это уже случилось, чтобы мы поцеловались. Пускай момент совсем неподходящий, но пока он так близко, пока его руки так крепко держат меня, пока его сбивчивое дыхание нежно царапает мне кожу, я этого хочу. Моя рука дергается, я уже почти касаюсь кончиками пальцев его плеча, как шорох шагов становится громче. Из-за деревьев, шатаясь, выходит ходячий — грязный, с провалившимися глазами и рваной одеждой, лицо — сплошная маска гнили. Коул отпускает меня, делает шаг вперёд, доставая воткнутый нож с другой стороны дерева, и, когда мертвец оказался достаточно близко, резко вырывается вперёд, уворачивается от неуклюжего замаха и наносит точный удар ножом под челюсть. — Один, — произносит он и прислушивается к тишине леса, поворачивается ко мне, и на лице его появляется лёгкое напряжение, смешанное с облегчением. — Всё нормально? Я опускаю глаза себе под ноги и чувствую жар на лице. Тело пробивает мелкая дрожь, и я приобнимаю себя за плечи, пытаясь унять ее. Мысли окончательно запутались — вспышки образов, воспоминаний, желание прикосновений. Стало неловко от самой себя. Хорошо что ходячий вышел быстрее, чем я сделала что-то непоправимо глупое. — Всё в порядке, больше никого нет, — тихо сказал Коул, наверняка думая, что я испугалась этого ходячего или непонятно откуда взявшегося здесь ножа. Но всё не в порядке. Мир разрушен, мертвые люди ходят по руинам, все, кого я знаю — мертвы, а я хочу тепла. Во мне снова зарождается желание жить, которое я потеряла в тот ужасный день, будто я имею на это право. Продолжать жить да еще и хотеть чьей-то любви. Это эгоистично… Разве можно хотеть любви, когда всё вокруг сгорело дотла? Когда другие страдают и умирают, а ты мечтаешь просто, чтобы кто-то был рядом? Но как ни старалась, я не могла заглушить то странное чувство, что согревает изнутри, когда Коул рядом со мной. Даже сейчас я была готова подвергнуть нас опасности, но лишь бы он и дальше прижимал меня к себе. — Клем? Я молчу слишком долго, и Коул осторожно касается ладонью моей щеки. Легкое движение заставляет взглянуть на него, и я замираю. Пару секунды мы молча смотрим друг на друга и тяжело дышим. Пальцы прохладные, и от этого прикосновения по коже проходит дрожь. Тело вдруг вспоминает то, что разум тогда не уловил. Те же пальцы, такая же осторожность, когда я лежала, обессиленная, в жару. Сквозь лихорадочный бред я чувствовала эти прохладные, успокаивающие прикосновения. Теперь я знаю. Это был он. Это Коул сидел у моей кровати и, сам того не осознавая, прогонял плохие мысли. И делает это до сих пор. В горле пересыхает, и я протяжно вздыхаю, готовая распепилиться от чувств, что меня переполняют. Но Коул резко убирает руку, словно моя кожа настолько накалилась, что он обжегся. — Прости… — выдыхает он с неловкой усмешкой, будто оправдываясь. — Пора возвращаться. Коул поднимает с земли собранный нами хворост, и мы направляемся в сторону дома.

***

Как только начинает темнеть, мы зажигаем свечи на кухне и гостиной. После ужина Дейв ждет нас с Коулом у камина, чтобы по новой рассказать о днях, когда он был нашего возраста. Интересно, в который раз Коул слушает истории своего деда, если даже я слышу их не впервой. Чтобы пережить эти истории, не расстраивая Дейва, Коул наливает себе и мне в кружки вместо кофе вино из запасов прошлых жильцов. Я никогда раньше не пила алкоголь, но соглашаюсь с его мнением, что атмосфера предполагает немного выпить. Хотя и не до конца понимаю, что он имеет в виду. Дейв сидит в кресле у камина, а мы с Коулом на полу, прислонившись к старому дивану. Голос мужчины глуховат, но уверенный, и, похоже, сам он получает от повествования большое удовольствие, не обращая внимания на нас. Коул, изредка встречаясь с моим взглядом, ухмыляется и спокойно пьет содержимое кружки, наблюдая, как я сморщиваюсь каждый раз после глотка. В своем рассказе Дейв заменяет свой хриплый голос размахиванием рук, придавая больше красок словам, по его мнению. Коул тихо изображает губами те же фразы, добавляя преувеличенные жесты и важный взгляд. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, но не выдерживаю, и тихий смешок вырывается из меня. Качаю головой, улыбаясь, и шепчу: — Это некрасиво. — Нет, просто ты слишком серьёзная, — отвечает он так же шепотом, но в его взгляде мелькает тепло, не похожее на насмешку. Вино оказалось сильнее, чем я ожидала. Голова приятно кружится, мир вокруг чуть плывет, камин кажется ярче, огонь живее, а смех громче. Я сижу, подперев щеку ладонью, и смотрю на Коула, не замечая, как на губах появляется рассеянная, чуть глуповатая улыбка. Он снова что-то рассказывает, жестикулирует, переигрывает, и каждый его жест, каждое движение кажется странно притягательным от обычно сосредоточенного Коула. Как двигаются его руки, как блестят рыжие пряди в отблесках пламени, как мягко меняется выражение лица, когда он шутит. Всё это завораживает. Смех всё еще звучит между нами, когда голос Дейва становится чуть громче, обращенный к нам: — Знаете… я ведь тот день, когда нашли тебя, Клем, помню, как сейчас. Коул тогда впервые за долгое время выглядел живым. — Он улыбается, переводя взгляд с нас обоих. — С тех пор, как будто оттаял. Раньше хмурый ходил, а теперь гляжу, рядом с тобой смеётся. Коул закатывает глаза и, смеясь, толкает его в плечо: — Дед, ну чего ты начинаешь? — А что такого, — продолжает Дейв, не замечая, как улыбка на моем лице медленно гаснет. — Просто рад, что судьба тебя к нам занесла. Если бы не… ну, если бы всё сложилось иначе, может, ты и не добралась бы. А ведь хорошо, что вышло именно так, правда? Он сказал это с той простотой, с какой говорят о погоде, и лишь потом выражение его глаз изменилось, будто он понял, что его слова ударили куда-то глубже, чем он думал. В груди будто что-то обрушилось, всё тепло, смех, легкость — исчезло за одно мгновение. Коул хотел что-то сказать, но не успел, я уже шла в свою комнату, слыша позади неловкую тишину. Сердце билось тяжело, гулко отдавало в висках. В комнате было темно, и я не стала зажигать заранее приготовленную свечу. Просто опустилась на кровать, обхватила себя руками и уставилась в стену. Послышались осторожные шаги в коридоре. Потом тихий стук в дверь. — Клем… — голос Коула звучит неуверенно, будто он не знает, стоит ли вообще говорить. Я не отвечаю. Только чуть глубже вдыхаю, вцепляясь ногтями в покрывало. — Я знаю, дед ляпнул глупость. Он не хотел… Просто… он плохо умеет выражать то, что чувствует. Щёлкает ручка двери. Коул осторожно входит, останавливается у порога. Свет от принесённой им свечи освещает его смущённое, виноватое лицо, с мягкой грустью в глазах. — Прости. За него. Он делает неуверенный шаг ближе, ставит свечу на тумбу у кровати и садится рядом, сцепляя руки на коленях. На секунду в комнате повисает густая и тяжелая тишина. — Я убежала. Несмотря на предупреждения об опасности. Но я не стала их слушать. Мне казалось, что я поступаю умно, по-взрослому. Но это было ошибкой. Из-за моего побега они умерли! Я виновата в их смерти! Ничего «хорошего» не случилось, что я встретила вас. Я резко отворачиваюсь, прижав ладони к лицу, пытаясь сдержать рыдания. Плечи дрожат. Я ожидаю, что Коул уйдет, осудив меня и мой глупый поступок. — Ты не виновата, — мягко произносит он. — В тот момент ты сделала то, что считала правильным. Мы все совершаем выбор, Клем. И иногда неправильный. Но это не делает нас убийцами. Это делает нас живыми. Я тоже терял людей. И тоже винил себя. Это чувство как яд. Оно пожирает изнутри, пока не останется ничего. Но если бы они были живы, разве они хотели бы, чтобы ты жила вот так — с этой болью, с этим грузом вины? Губы дрогнули. Я хочу ответить, но не могу. Только тяжело выдыхаю, и одна слеза всё же срывается с глаз, скользнув по щеке. Коул протягивает руку, и кончиками пальцев стирает её, заставляет посмотреть на него. Снова. — Ты выжила, — говорит он, глядя прямо в глаза. — И это уже достаточно. От его слов в груди будто что-то щёлкает. Впервые за долгое время мне хочется поверить. Хоть чуть-чуть. Хоть на одну ночь. Не сдержавшись, я подаюсь вперёд и обхватываю Коула за шею, утыкаясь лицом в ему плечо, прижимаясь всем телом к его спине. Сердце бьется быстро, сбивчиво, как у человека, решившегося на что-то запретное. Не знаю, как оправдать это действие и скидываю всё на то самое вино, что всё ещё приятно жгет где-то под рёбрами. Коул замирает, не ожидая такого порыва. Его руки поначалу нерешительно зависают в воздухе, но через мгновение он осторожно кладет их на мои, сжимая крепче. И в этот момент мне хочется побыть той, кто не теряет. Хочется просто почувствовать, что я по-настоящему жива. Что кто-то рядом. Я понимаю, что не должна. Что всё это — глупость, вызванная вином. Но чем дольше я обнимаю его, тем труднее становится сопротивляться этому пьяному и опасному притяжению. — Можно тебя поцеловать? В губы… — Ч-что? Нет! — выдыхает Коул, запинаясь, переходя на полушёпот. Я приподнимаю голову с его плеча и пытаюсь посмотреть на него, но Коул тут же отворачивается, стоит нашим глазам встретиться, заливаясь краской. Внутри меня играет странная пьяная смесь искренности, тепла и храбрости. Я улыбаюсь чуть криво, лукавой мягкостью и продолжаю: — Если не в губы, то куда? В щеку? — Нет! — мотает он головой, даже не взглянув на меня. — В шею? — нарочито задумчиво протягиваю я, прижимаясь к нему щекой. — Боже, нет… — хриплым голосом стонет он, и уголки его губ дергаются, выдавая его ухмылку. — Ниже шеи целовать как-то неприлично, — добавляю я, вспоминая, что следовало после этого в одном моменте из книги. И прежде чем он успевает что-то сказать, тянусь вперёд и легко, почти невесомо, касаюсь губами его макушки. Коул вздрагивает, словно от электричества, поднимает на меня глаза, и я вижу в них столько чувств сразу — смущение, растерянность, но и что-то тёплое. Я выпускаю его из своих объятий и легонько смеюсь, не сумев сдержаться от его милой реакции. Коул проводит рукой по волосам, всё ещё краснея, и с неловкой улыбкой бормочет: — Вино было плохой идеей. Теперь и я хочу тебя поцеловать. — Тоже в макушку? — нервно усмехаюсь я, не ожидая. — Нет. По-настоящему. Дыхание становится прерывистым, взгляд метается между его глазами и губами, а голос звучит едва слышно, будто не принадлежит мне, с каким-то испуганным теплом: — Я тоже…хочу. Но не умею. Глаза Коула загораются, а пальцы осторожно касаются моего подбородка. — Тебя никто раньше не целовал? И я медленно качаю головой. Его ладонь ложится на мою щеку, большим пальцем он очерчивает контур верхней губы, внимательно наблюдая, как от этого жеста я приоткрываю рот. И в следующую секунду Коул закрывает глаза и тянется ко мне. И едва его губы касаются моих губ, я первой неумело целую его. Он подхватывает этот поцелуй, завладевает инициативой и, постепенно углубляя его, обнимает меня за талию, прижимая к себе. Недавнее веселье и смущение утонили в полыхающем под кожей желанием. Всё этим днем пошло не так. Горькое столкновение с прошлым, алкоголь и первый поцелуй, который не хочет заканчиваться, грозясь перерасти во что-то большее. Коул наклоняется ближе, укладывая меня на кровать. Его поцелуи, перешедшие на мою шею, разжигают во мне пожар безумства. Я догадываюсь к чему они ведут. Я читала это в книге, представляя на месте героев нас. И сейчас я задыхаюсь, не зная, что должна делать. Оказавшись сверху, Коул переносит вес на локти, и кровать отвечает пронзительным скрипом. И таким громким. Я смеюсь от переполняющих меня чувств и неловкости, вспоминая о картонных стенах этого дома, за которыми сидит Дейв. — Думаешь, твой дед услышит? — шепчу ему в губы, смущенно улыбаясь. — Здесь слышно даже дыхание. Иди ко мне. Он встает с кровати, беря меня за руки и тянет в свои объятия. Теперь мы стоим лицом друг к другу. Коул опускает ладони на мои бедра и едва ощутимыми движениями губ притрагивается к моей нижней губе. Я прижимаюсь к нему сильнее, обнимая за шею. И казалось, я была готова, я хотела этого, и Коул этого хотел, но внутри что-то екнуло, охлаждая пыл. Может, вино наконец выветрилось? Я чуть отстраняюсь, прикусывая опухшие губы, хочу что-то сказать, но слова тут не нужны, Коул всё понимает. Для этого дня слишком много всего произошло. На ночь Коул целует меня в лоб, за локоть возвращая в свои объятия. Утром нам многое предстоит обсудить. Я улыбаюсь этим мыслям. И засыпаю под бешено стучащий ритм сердца. Но поспать удается недолго. Меня будит приглушенный выстрел из ружья. Я сажусь, упираясь руками в кровать и потираю глаза. Звук повторяется. А следом за ним душераздирающий крик. Схватив нож, я выбегаю из дома. Свет луны отбрасывает высокие тени деревьев, но я всё равно разглядываю вдалеке небольшую группку людей. Я иду медленно, стараясь издавать, как можно меньше шума. Слышу приглушенные разговоры, но никак не могу их разобрать. Незнакомцы светят фонарями в сторону домов, и я резко прыгаю за ствол дерева, не выдавая себя. Осторожно выглядываю и вижу ужасную картину. Мертвое тело Дейва, лежавшее на земле, в луже собственной крови, и Коул, стоящий рядом на коленях с содрогающимися плечами. Смерть нашла меня и здесь. Я закрываю рот ладонью, чтобы не закричать, чтобы унять дрожь и не заплакать. Мир вокруг начинает сужаться, и я не замечаю звука приближающихся ко мне шагов. — Еще одна! Меня грубо хватают за предплечье, выдергивают из-за дерева и ведут к остальным. Они продолжают что-то говорить, но я их не слышу. В нос ударяет запах свежей крови. Я смотрю на простреленную голову Дейва, на Коула, что держит его за руку, и ощущаю, как по лицу текут слезы. Последнее, что я замечаю, прежде чем сама еще могу стоять на ногах, это рисунок на груди у одного из незнакомцев — круг, наполовину затемненный.