Доселе неизвестный науке вид сверхбыстрых улиток

Шарль любил во всём определённость и точность. Каждое утро он надевал одни и те же браслеты, один и тот же набор колец — каждое на свой палец. Он советовался с инженерами, улыбался уверенному голосу Брайана в наушниках и на трассе позволял себе рискованные манёвры только если чувствовал, что оно того стоит, либо — что бывало реже — когда выходил из себя. Он встречался с репортёрами, улыбался камерам и участвовал в идиотских видео — впрочем, чаще они ему нравились. Перед сном, не важно, в какой части света ему на этот раз приходилось спать, он всегда чистил зубы и выпивал стакан холодной воды. Ничто не могло нарушить этого ритуала, как ничто не могло заставить его забыть, на какую руку он должен надеть один из браслетов. Ему нравились его маленькие ритуалы, помогавшие отвлечься от бесконечных перелётов, фотографов, соцсетей, от тренировок, автодромов и гоночной суматохи. Ему нравилась его жизнь. Лучшей и желать было нельзя. Шарлю не нравился хаос. Он поставил стакан на столешницу, чувствуя, как холодная вода растекается приятной свежестью и как слипаются глаза. День был долгим, изнурительным, как и любой другой день гоночного уик-энда, он пролетел, как безумный адреналиновый сон и взорвался под конец брызгами шампанского. Всякий раз, когда Шарль выходил на трассу, ему казалось, что каждый круг будет длиться бесконечно — но они заканчивались, один за другим, к концу подошла и гонка, и подиум, и вечеринка, на которой он, впрочем, был не так долго. Конфетти осыпались на землю, трибуны опустели, салюты вспыхнули и рассеялись без следа в небе над Невадой. И хаос закончился, Шарль был в своём номере, зевал, закрывая рот рукой, и его ждала прохладная, удобная постель и хрустящие простыни. Он улыбнулся. И через секунду услышал стук в дверь. «Вот и хаос собственной персоной», — подумал он. Он знал, кто стучится. Стоило ему открыть дверь, как Макс Ферстаппен навалился на него всем своим весом, сгребая в объятия. Шарль едва не задохнулся, но похлопал его по спине и чуть отодвинулся, не пытаясь вырваться из чужих рук. Макс был пьян. Не настолько, чтобы вообще ничего не соображать — Шарль отлично знал, как бы он тогда выглядел — но выпил он порядочно. — Шарли-и-и, — протянул Макс, улыбаясь и растрёпывая его волосы, — и чего ты здесь сидишь? Я тебя искал! — Ты нашёл. — Почему тебя не было на вечеринке? Карлос накидался, танцевал и всё собирался заставить включить ему какую-то испанскую песню, Боже, жаль я не снял его. Я, наверное, потерял телефон. — Я был, просто быстро ушёл. Ты потерял телефон? Серьёзно? — Не знаю, — Макс улыбался. Шарль, стоявший всё так же в его объятиях и напряжённо глядя в отельный коридор, спустил руки ниже его спины. — Ммм, чего это ты? — Ферстаппен пьяно засмеялся и вжался в него бёдрами, Шарль вздрогнул, но нашёл то, что искал. — Ничего. Телефон у тебя в заднем кармане джинс, пьяная твоя рожа. Дай мне закрыть дверь. — Нет, — Макс обхватил руками его лицо и потянулся к губам, но Леклер увернулся, и Ферстаппен взглянул ему в глаза, на секунду посерьёзнев, — пойдём ко мне. Шарль выдохнул. Выдох получился чуть дрожащим, потому что рукой Макс уже гладил его шею. И всё так же сильно прижимался бёдрами. — Нет, — нехотя ответил Леклер. Ну не мог же он сказать ему, что уже почистил зубы, снял все украшения, разложив на столе возле кровати, и выпил стакан воды? Макс был разгорячённым, мокрые волосы липли к его лбу, сильные руки блуждали по чужой спине. Шарль не любил хаос. — Ну пожалуйста, — Макс притянул его за талию, крепко сцепив на ней руки, — иначе я поцелую тебя прямо в коридоре. Там, — он кивнул головой на открытую дверь, — прямо под камерой, хочешь? Пойдём, давай чего-нибудь выпьем. — Нет, — ответил Шарль, — я не хочу. И ты этого не сделаешь. — Сделаю. Ты меня знаешь. — Знаю, поэтому и говорю. — Пожалуйста, Шарли, — и Ферстаппен наклонился, целуя его в шею. Ладно, наверное, немного хаоса бы не помешало. В конце концов, они были в Лас-Вегасе. — Хорошо, пусти меня, я возьму телефон и ключ, — Шарль наконец вырвался, и тут же заскучал по чужим рукам, — иди, я сейчас. — Я тебя подожду. Макс тяжело привалился к стене, провожая Леклера взглядом. — И ты очень горячий в этих пижамных шортиках. — Иди ты в жопу. Ферстаппен рассмеялся. Пустынный, застеленный дорогим ковром коридор остался позади, дверь за ними закрылась с громким щелчком, и Макс поцеловал его. Он не спрашивал его разрешения, оно не было ему нужно. Шарль всё равно не смог бы отказать. Ферстаппен стянул с него футболку прямо в коридоре, бросив её тут же, и руки, горячие, сильные, уверенные, добрались до чужого тела. Леклер только хватал ртом воздух, чувствуя, как плавится от прикосновений, как густое возбуждение течёт к низу живота. Потому что победитель получал всё. Эту истину, простую и прозрачную, Шарль знал так же хорошо, как и любой, кто имел хоть какое-то представление о гонках. — Знаешь, — тихо сказал Макс, вылизывая его шею, — там в клубе был один мальчик, сказал, что он мой фанат. Смазливый, но я плохо разглядел. Я чуть не трахнул его там же, в вип-зоне, адреналин, эйфория, ты знаешь. Он был готов, — Ферстаппен хотел поцеловать его, но Шарль отвернулся, и чужие губы мазнули по щеке, — но я ушёл искать тебя. — Можно было так не утруждаться. Макс отстранился. На полсекунды он замер, растерянно рассматривая его. Рубашка болтается на плечах, волосы растрёпанны, губы искусаны. — Шарль, ну прости. Прости меня, — он стал целовать его лицо, прижимая к себе за плечи, — я ведь шучу. Извини, я заглажу вину, м? Леклер посмотрел на него. Красивый, горячий, распалённый. Конечно, как на такого не повестись. Победитель, победитель получает всё. Что-то кольнуло Шарля внутри, так больно, что он поджал губы. Макс никогда не принадлежал ему. Так всегда было. Он брал его, он щедро отдавал ему себя самого, но его он не был никогда. Это было нормально. Он всегда делал, что хотел. И Шарль тоже мог. Он бы с радостью пользовался своим звёздным положением. Мог, но что-то ему мешало. — Ты обижаешься, малыш? — Макс погладил его по щеке. Леклер поцеловал его вместо ответа, быстро и влажно проникнув языком в рот, и Ферстаппен довольно застонал. — Не называй меня так, — сказал Шарль, отстранившись. Губы Макса блестели от слюны. — Не буду. Шарль оказался на диване, большом и мягком, точно таком же, как и в его номере. Макс целовал его, нависнув сверху, а потом опустился на колени. Шарль тяжело сглотнул. Сверху вниз он выглядел ещё более привлекательным. И всё равно властным — как и всегда. Чужие руки скользнули вниз и забрались под шорты, сжав кожу. Леклер подался бёдрами вперёд и чуть развёл ноги. Ферстаппен улыбнулся, смотря ему в глаза. Значит, так он решил загладить вину. Вот же чёрт. Шарль остановил руки, потянувшиеся к завязкам. — Что такое? — и доверчивые, пьяные голубые глаза. — Знаешь что, — Леклер вздохнул, — иди в душ. — Да ты издеваешься, Шарли, — Макс потёрся щекой о его колено, и Шарль задержал дыхание от того, сколько нежности в нём вдруг вызывала эта картина. — Иди-иди, — сказал он, отведя с чужого лба растрёпанные волосы, — от тебя воняет алкоголем, пóтом и всеми теми, кто так хотел сегодня тебе отдаться. Макс закатил глаза. — А ещё тебе не помешало бы протрезветь. Рука поползла вверх, погладила по бедру. Шарль помотал головой. — Давай, Макс, — и кивнул в сторону ванной. Ферстаппен ещё раз подгладил его ноги и тяжело поднялся. — Вот видишь, детка, ты из меня верёвки вьёшь. — Я же сказал тебе. — Да, прости. Иду-иду, — на нетвёрдых ногах он действительно поплёлся в ванную, — уже ушёл! Шарль откинулся на спинку дивана. Это было невыносимо. Невыносимо, но каждый раз он не мог отказать ему. Он и не хотел. Никто не делал этого с ним так, как Макс. Впрочем, больше никто этого с ним и не делал, так что Шарль не мог судить. Но разве… Разве можно было хотя бы смотреть на кого-то, кроме него? Разве можно было желать кого-то другого? Шарль улыбнулся. Он примерно представлял себе, что сейчас будет. Макс выйдет полуголый из душа и наигранно томным движением снимет с себя полотенце, откидывая в сторону. Потом они оба засмеются. А потом он возьмёт его. Будет прижимать к себе, гладить сильными руками, чуть оттягивать волосы, целовать, вылизывать, доводить до исступления. Шарль закусил губу. Внизу возбуждение стягивалось тяжёлым узлом, руки потянулись к резинке шорт, но он остановил сам себя. Из ванной слышался звук текущей воды. А от Макса, когда они целовались в прихожей, действительно пахло помадой и чужими сладкими духами, пахло томным шёпотом и липкими взглядами, пахло тяжёлым возбуждением — впрочем, оно принадлежало уже ему самому. Нет. Шарль не хотел об этом думать. Не хотел думать о других. Сейчас Макс был с ним — только с ним — хотя бы в эту ночь он принадлежал ему безраздельно. Через несколько минут вода в душе выключилась. Макс снова был перед ним на коленях. Обнажённый, мокрый, свежий, с влажными после душа волосами. Теперь он пах шампунем и тонким, дорогим запахом отеля. Он заглядывал Шарлю в глаза, поглаживая ноги и то и дело касаясь губами колен. В начале Леклер всегда был с ним чуть холоден — Максу это нравилось, это была их давняя игра. Шарль гладил его волосы. Им не надо было ни о чём спрашивать или предупреждать друг друга, их связь была долгой, выверенной, давно выучены были все стоны, все взгляды и чувствительные места. Но им не надоедало. Возможно, посреди хаоса, из которого состоял Ферстаппен, это и был единственный порядок, на который Шарль мог надеяться. Макс стянул с него шорты вместе с бельём, развёл ноги и взял в рот его член, сразу, целиком, до основания. Шарль запрокинул голову на мягкую спинку дивана. Всё стало влажным, горячим, сладостным, воздух будто потяжелел, лампочки на потолке кружились перед глазами. Макс делал это умело, не напористо, легко заглатывая и бессознательно водя рукой по его бедру. Что, неужели он сегодня успел уже кому-то… Нет, сказал себе Шарль, не думать об этом. Он посмотрел вниз. Макс, насаживаясь ртом на его член, глядел прямо ему в глаза. Он всегда это делал. В совместных поездках, на пресс-конференциях и даже на чёртовом подиуме Ферстаппен ловил взгляд Шарля и невзначай, будто инстинктивным движением толкал язык за щеку. Или облизывал трубочку, вставленную в банку его обожаемого ред булла. Леклер всё стойко выдерживал и отворачивался, продолжая улыбаться камерам. Теперь эти глаза глядели на него совсем пьяно, затуманено, и Шарль, тяжело выдохнув, не отказал себе в удовольствии взять Макса за волосы и мягко потянуть. Тот довольно промычал и на секунду закрыл глаза, беря особенно глубоко. Шарль застонал — громко, хрипло, в первый раз за вечер. Ферстаппен продолжал, то выпуская член изо рта и облизывая, то снова беря в себя. И Шарль постепенно забыл обо всём. Он ни о чём не думал, голова заполнилась пустотой, плотной и мягкой, как вата, изредка прерываемой стонами, вздохами и хлюпаньем. Ему достаточно было просто смотреть на Макса, гладить его волосы, слегка толкаться бёдрами, глядеть, не отрываясь, в голубые глаза. Он чувствовал, как ощущения переполняют его, становятся всё более острыми, как плавится, напрягается и расслабляется всё его тело, он слышал свои тяжёлые выдохи словно со стороны и чувствовал лёгкую дрожь в ногах. — Сейчас, — сказал он сдавленно, сжимая пальцы в волосах Ферстаппена, гладя, расчёсывая их, — Макс. Макс закрыл и открыл глаза — жест, обозначавший кивок, и погладил его бёдра, придвинувшись чуть ближе. Взяв глубже. Блять, подумал Шарль. Вот же блять. Первым, что он увидел, когда очнулся от оргазменного марева, был Макс, облизывающий губы и целующий внутреннюю сторону его бедра. Леклер смог только всхлипнуть — прерывисто и как-то жалобно. — Всё хорошо? — Макс поудобнее уселся на полу, опираясь на его ноги. Шарль кивнул. Ферстаппен улыбнулся и поднялся, сев рядом с ним. Он всё ещё был возбуждён — ужасно возбуждён. — Если ты, радость моя, думаешь, что это всё, то ты глубоко ошибаешься, — сказал он, ухмыляясь, но видно было, что слова, как и дыхание, давались ему с трудом. — У меня и мысли такой не было. Макс поцеловал его, и Шарль почувствовал на его губах свой вкус. Он обхватил его лицо ладонями, потом вплёл пальцы в волосы на затылке, притягивая к себе ближе, крепче. Ферстаппен повалил его спиной на диван. Они не разрывали поцелуя долго, и Шарль гладил его шею, плечи, чувствуя, как снова постепенно возбуждается. — Пойдём, — сказал Макс, оторвавшись, — ты как, на ногах то стоишь? Или мне донести тебя до спальни? — Нет уж, спасибо, — Шарль ухватился за любезно протянутую руку. Кровать ещё была заправленной. Макс скинул покрывало — плотное, неудобное, какое в отелях кладут поверх одеяла, сбросил аккуратно уложенные полотенца, какие-то бумажки, карточки с пожеланиями и всё такое, откинул одеяло — остались белые простыни, мягкие и гладкие. Он уложил Шарля на постель, перед этим всё таки приподняв его на руках — тот только засмеялся. Потом Макс снова оказался сверху и принялся целовать его, гладить и вылизывать. Шарль обвивал его ногами, руками, тянул к себе в ответ, пока вдруг не оказался лежащим на животе. Это произошло неожиданно — Макс перевернул его и теперь крепко держал за талию, чуть поглаживая кожу пальцами. — Что ты… — Ничего, — голос совсем рядом и поцелуй куда-то в волосы, — тебе понравится. И Макс потянулся куда-то выше — Шарль ничего не успел понять и возразить, как под его животом оказалась большая подушка. Он ничего не смог сказать снова, когда Ферстаппен чуть согнул его ноги. Он почти ничего перед собой не видел — только светлевшую в темноте комнаты простынь и ворох подушек. Это было непривычно и, если честно, не слишком приятно. И, может, он был слишком расслаблен и беспомощен после оргазма, может, просто достаточно доверял Максу, вот только противиться ему не захотелось. Чему бы то ни было. Макс погладил его, скользнув рукой между ног, Шарль вздрогнул, упираясь щекой в матрас. И вдруг ему стало как-то противно, когда он представил, в каком положении находился. — Макс, — сказал он тихо, — нет. — Ну пожалуйста, — горячее липкое тело жмётся к спине, губы целуют за ухом, — пожалуйста, Шарли. Всё будет хорошо, обещаю, если не понравится, я остановлюсь, ладно? Ему нравился этот голос. Нежный, тихий, мягко уговаривающий его. Нравилось это дурацкое прозвище. Нравились крепкие руки, осторожно поглаживающие поясницу. К нему вновь вернулось чувство приятной лени, безответственности и доверия. Да и разве мог он ему не доверять? — Хорошо, — ответил Шарль. Но когда он почувствовал, как рывком его подтянули ближе, руками раздвинули ягодицы, и когда ощутил прямо промеж них чужой влажный язык — его глаза распахнулись от шока, а по телу прошла крупная дрожь. — Макс, блять! Ферстаппен в ответ поцеловал его там, потом покрыл быстрыми поцелуями поясницу. — Прости, прости, мне очень хотелось. Очень сильно, — он провёл носом по его спине, руками мягко сжимая задницу, — Можно я продолжу? Пожалуйста… Леклер вдохнул и выдохнул. Он весь дрожал. Внизу живота всё горело. Он упирался щекой в матрас, прогнувшись в спине, и сжимал руками одеяло. Ну да, чего уж стыдиться. — Да. — Да? — Да, блять, да, Макс… — он всхлипнул, зажмурив глаза, — продолжай уже, пожалуйста, пока я не передумал. Ферстаппен едва не заурчал от удовольствия. Он снова вернулся к своему занятию, а Шарль не открывал глаза, перед которыми плыли разноцветные круги. Он чувствовал, как Макс крепко придерживает его за талию, чувствовал проникающий внутрь мокрый язык, слышал звуки, ужасные, влажные, хлюпающие, и ничего не мог с собой поделать. И ноги его разъезжались в стороны, пальцы хватались за одеяло, щёки краснели и горели огнём. Будто со стороны он слышал собственный голос — и не узнавал его. Шарль всхлипывал, скулил, вжимаясь в кровать, и стонал тихо, жалобно, тонко, как-то по-женски. Это было стыдно — ужасно стыдно. Но всё-таки хорошо. Хорошо, потому что он мог закрыть глаза и довериться ему полностью, и чувствовать себя целиком в его руках. Хорошо, потому что он любил его. Макс оторвался с пошлым, мокрым звуком, прошёлся поцелуями по его спине, убрал подушку и мягко уложил на живот, поглаживая талию, дрожащие ноги. — Ты такой… — он целовал его шею, взмокший затылок, — ты просто ахуенный, Шарль. Просто ахуенный, — поцелуй прямо в макушку, — невероятный. Как же я обожаю тебя таким. Шарль ничего не соображал. Он слышал эти слова как сквозь толщу воды — но его хвалили, его целовали и гладили, он слышал этот голос, нежный, заботливый, голос Макса, его любимый голос. — Ты такой красивый, ты даже не представляешь. Такой безумно красивый. Теперь Шарль лежал перед ним на спине — красные щёки, слёзы в уголках глаз, искусанные губы, намокшие кудрявые волосы и глаза. Зелёные. Потемневшие от удовольствия. Макс поцеловал его в щёки. — Сейчас, сейчас, подожди минуту. Он свесился с кровати и стал копаться в сумке, повыбрасывав на пол половину вещей. — Нашёл, — Макс снова появился над ним с тюбиком смазки в руках. Шарль закрыл глаза, и на выдохе вдруг улыбнулся, почти замученно, но облегчённо. — Макс, — сказал он совершенно севшим голосом, — меня надолго не хватит. Ферстаппен придушенно рассмеялся, выдавливая смазку на ладонь и проходясь по себе. — Думаешь, меня хватит? Он смазал пальцы и ненадолго вдавил их в него, растянув ещё сильнее, погладив внутри. А потом развёл ноги Шарля в стороны, устроился между и наконец вошёл в него. Не было ничего лучше этого чувства. Шарль закрывал глаза и слышал его дыхание, сбивчивый шёпот, стоны, чувствовал толчки внутри себя, плавные, сильные, идеальные, всякий раз попадающие туда, куда нужно. Он обнимал его за плечи, встраиваясь в их единый ритм, закидывал ноги на талию, чтобы быть ближе, ещё ближе, теснее, жарче, чтобы слиться, чтобы почувствовать себя с ним одним существом, чтобы принадлежать ему. Только ему, чтобы быть его — какое огромное, переполняющее счастье было в этом осознании. Лишь одно чувство могло сравниться с этим. Чувство скорости. Когда трасса летела под прогретыми шинами, когда всё тело, каждая мышца были в идеальном напряжении и даже дыхание останавливалось, обнимающий голову шлем становился невесомым, не чувствовался облегающий костюм, не чувствовалась даже кожа, когда весь он был сосредоточен — когда он сам становился скоростью, ветром, солнцем, тёплым асфальтом, и болид — машина, каждая деталь которой стоила достаточно для того, чтобы купить небольшую виллу в Монако — был с ним единым целым, одним организмом, и он стремился вперёд, обходя всех — и видя перед собой только тёмно-синий болид Макса. Неизменный. Когда они были впереди. И никто не мог за ними угнаться. Все остальные были там, сзади, в каком-то другом мире, будто отделённые годами, и только они вдвоём делили эту скорость, шумящий ветер, этот краткий сладостный миг. — Макс, Макс, Макс… — шептал Шарль, прижимая к себе его голову, целуя его волосы, лицо, шею, пока Макс вбивался в него крепкими, сильными толчками и сам целовал, куда придётся. Во время гонки, в самые рискованные моменты, когда от него зависела часто не только собственная жизнь, а голос в наушниках стихал, Шарль вдруг как бы смотрел на себя со стороны. Он забывался. Он чувствовал себя разом и ветром, и дорогой, и собственным болидом, и болидом соперника. Это длилось совсем не долго — через пару секунд он снова возвращался в реальность, в своё тело и в свой шлем и внимательно слушал и понимал то, что говорил гоночный инженер. Но тогда — в эти несколько секунд — он был частью чего-то большего. Шарль услышал долгий, тихий стон Макса, почувствовал, как он выскальзывает из него, и как всё теряется в жарком, сладком мареве — и утонул, погрузился в мягкие подушки, будто ушёл под воду. Они лежали рядом, в темноте и тишине. За окнами плыли огни, что-то сверкало и вспыхивало, короткие отсветы ложились на стену. Шарль любил эти моменты. Макс был совсем близко, всё ещё горячий, разнеженный, уставший. Шарль повернулся к нему. Он с удовольствием пользовался своим правом воровать эти минуты, потому что именно тогда Ферстаппен — обнажённый, ослабший — принадлежал ему больше, чем когда-либо ещё. Макс тоже повернул к нему голову и приоткрыл один глаз. — Ну как ты? — Терпеть не могу эти идиотские разговоры после секса, — он обожал эти разговоры, — что я могу тебе сказать? Плохо? — Ну не злись, Шарли, — он улыбнулся и чуть толкнул его ногой. Шарль наблюдал за отсветами на тёмном потолке, раскинувшись на огромной кровати. — Так тебе понравилось? — Макс коснулся его руки, погладил ладонь и сплёл пальцы. Шарль слабо улыбнулся, почувствовав, как сердце пропустило удар от этого жеста. — Мне кажется, ты и сам видел, — он вздохнул, — понравилось. Очень понравилось, Макс. Ферстаппен потянул его руку к себе и мягко поцеловал пальцы. — Просто хотел услышать это от тебя. Шарль поджал губы. Сердце билось, и ему хотелось плакать. От того, что Макс был сегодня каким-то слишком ласковым, слишком близким, от того, что он и так уже испытал слишком много ощущений — и от того, каким беспомощным он себя чувствовал. Странный испуг на его лице не укрылся от Ферстаппена. — Точно всё в порядке? — Да… да. — Хорошо, — он снова коснулся губами чужой руки и, приподнявшись, сел на кровати, — я пойду покурю. — Может, лучше не надо? — Шарль потянулся и устроил руки за головой, смотря на него, — ты итак сегодня два энергетика выпил. Или сколько? — Два… или три. Да ладно тебе, Шарль. Леклер только разочарованно покачал головой. — Я пойду, —Макс быстро поцеловал его в щёку и встал с кровати, — только надо найти пачку, она где-то в вещах, видишь, я даже не доставал её сегодня. — Ладно, иди-иди. Трусы надень. — Ещё чего. — Макс. — Боже мой, кому я нужен. — Балконы стеклянные, сейчас выйдешь, и кто-нибудь тебя сфоткает. Хорошо, что ты не в моём номере. — Я думаю это не проблема для наших… юных поклонниц. Я видел эти видео в инстаграме… Как они нас называют? — Не-ет, пожалуйста! — Шарль закрыл лицо руками. — Лестаппены? — Это ужасно. — Мне кажется, это очень мило. — А мне кажется, что это ужасно. — Ты просто меня не любишь. Шарль ничего не ответил. Он замер, опустив взгляд, чувствуя, как сердце быстро стучит в груди. Макс тоже смолк, не глядя на него. — Прости. Шарль разомкнул наконец прилипшие друг к другу губы и хотел было сказать, но Ферстаппен уже скрылся в другой комнате. Потолок поглядел на него в ответ тёмными зрачками выключенных ламп. Он вышел следом, отыскав в гостиной своё бельё и не отказав себе в удовольствии, порывшись в вещах Макса, надеть его футболку. Она была совсем чуть-чуть больше и пахла, так приятно пахла им. Один раз, когда они не дошли до отеля и стали целовать и трогать друг друга прямо в гараже, в какой-то подсобке, Макс, смеясь, нахлобучил ему на голову кепку Ред Булла. Леклер, конечно, её снял, а Макс, уходив первым, благополучно забыл про неё. И когда дверь за ним закрылась, Шарль, усевшись прямо на пол, вжался в неё лицом и вдыхал, вдыхал запах его волос. Это было ужасно. Он ничего не мог с собой поделать. Шарль устроился на диване, поджав под себя ноги. Он смотрел на приоткрытую балконную дверь. За панорамными окнами видны были огни соседних отелей, тёмное небо, которое то и дело пересекали вспышки салютов или прожекторов. Лас-Вегас, Лас-Вегас был за окном. Из всех гран при лас-вегасское нравилось Шарлю едва не меньше всего — может, он просто не любил ночные гонки. Его не привлекала жизнь в бесконечном празднике, где всё было ненастоящим, пластиковым или картонным, скрытым за слоем блёсток и неизбежно выцветало к утру — по утрам, когда они отправлялись в аэропорт, Лас-Вегас был мёртвым. Здания без ночной подсветки казались совсем другими, унылыми и неестественными. Сразу за городом начиналась жёлтая пустыня. А Макс смотрелся здесь хорошо, по крайней мере ночью, среди вечного торжества, музыки, шума и огней. Шарль смотрел, как он курит лицом к городу. Трусы Ферстаппен всё-таки надел. Леклер улыбнулся. Красивый, высокий и стройный, сильный, горячий. Идеальный. Он никогда не будет принадлежать ему так, как Шарлю бы этого хотелось. Он не может претендовать на него. Леклер откинулся на спинку дивана, закрыв руками лицо и пытаясь отогнать эти мысли. А потом, опустив ладони, медленно поднял голову и посмотрел на Макса снова. И вдруг в его голове созрел один единственный вопрос: «Разве?» Макс поднёс сигарету к губам. Он не знал, что ему делать. Он старался курить как можно медленнее, потому что боялся возвращаться. Слова очень много значили для Шарля. Ферстаппен знал это. И поэтому никогда не говорил, что он его любит. Он не хотел пугать его, не хотел склонять к чему-то большему, не хотел всё усложнять, потому что Шарля — он знал — всё устраивало. И Максу тоже нравилась их связь, долгая и прочная, единственная, он бы ни за что не отказался от неё. И он мучительно боялся его потерять. Он был влюблён в него так давно, что уже сам не помнил, как и когда это случилось. Он втрескался в него по уши, как может втрескаться только подросток, взбалмошный, жаждущий внимания. И Шарль любил его по-своему, Макс знал, он был ему важен. Он искал его глазами. Ждал его руки на своём плече перед выходом на трассу. Улыбался, когда на подиуме Ферстаппен толкал его вместо себя на среднюю ступень. И отдавался ему, а Макс брал, потому что им это нравилось, потому что они изучили друг друга и так хорошо им обоим — он верил — не было больше ни с кем. И Ферстаппен боялся что-то нарушить. Шарль никогда не рассказывал про личную жизнь, но Макс не хотел ничего ему портить, хотел дать ему возможность строить другие связи, потому что с ним… Он затянулся ещё раз, быстро, глубоко. С ним у Шарля ничего не получилось бы. Потому что с Максом было невозможно. Быть с ним рядом было сложно, он был безумным, ревнивым, иногда неуравновешенным, придирчивым, и никто никогда бы не выдержал его, никто… Он зажмурился, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Никто, кроме Шарля. Напротив, в другом корпусе отеля, горели огни, люди танцевали, пили, трахались и наслаждались жизнью. Потому что никто кроме Шарля и не нужен был ему. В первый раз это случилось, когда им было по шестнадцать. Они напились, празднуя победу Макса на заезде. Напились и стали целоваться — целовались они и до этого, зажимаясь по углам, с подростковой злостью, жадно, будто хотели съесть друг друга, а потом расходились, вытерев рты и не глядя в глаза. Тогда поцелуи перетекли в совместную мастурбацию, а потом и в неловкий секс. Но им было хорошо друг с другом. Макс помнил его светлую кожу, тихий шёпот, красивое, гибкое, юное тело — с годами оно, конечно, стало только лучше. Утром Ферстаппен проснулся немного раньше и всё глядел на него, не в силах оторваться. Шарль казался хрупким и хмурился во сне. Потом он открыл глаза. И через полминуты, стоило ему пережить похмельный туман и увидеть обнажённого Макса, он вспомнил ночные события. Ферстаппен запомнил выражение его лица. Испуганное. Растерянное. И немного печальное. У Макса тогда защемило сердце, и он хотел обнять его, крепко прижать к себе и сказать, как он любит, как сильно он его любит, поцеловать и прошептать, что теперь они всегда будут вместе. Но этого он не сделал. Он испугался всё испортить и показаться глупым, нуждающимся и влюблённым, как девчонка. Он не сказал ему ничего, не пошутил и даже не улыбнулся. Потом они ели подгоревшую яичницу, и разговор у них не клеился. Он испугался. Он просто струсил тогда. А теперь, случайно, в шутку сказав Шарлю о любви, он заметил на его лице точно такое же выражение. Окурок полетел вниз с балкона, сверкнув горящим концом. Макс распахнул дверь, едва не сломав её. Он боялся, что Шарля в номере уже не будет. Но он сидел на диване — растрёпанный, чуть сонный. В его футболке. И у Ферстаппена от этой картины закружилась голова, он готов был броситься ему в ноги. Но с каждым шагом его уверенность испарялась. Он сел рядом. Леклер глядел на него. Макс не знал, как начать. — Шарль, я… — Я хочу тебе кое-что сказать. Сердце дрогнуло. Шарль глядел на него серьёзно, чуть нахмурив брови. Макс кивнул. — Ты сказал, что я не люблю тебя. — Я… прости, я знаю, я не хотел… — Нет, я понял, что ты шутишь. Они оба набрали воздуха, как перед прыжком в воду. Макс — чтобы услышать, Шарль — чтобы сказать. — И всё-таки это не правда. Потому что я тебя люблю. Шарль казался себе лёгким-лёгким. Макс забыл, как дышать и, кажется, открыл рот. — И меня достал этот секс без обязательств. Я знаю, что будет сложно, но я хочу быть вместе с тобой. Он говорил и удивлялся тому, как просто ему давались слова. «Сложно», — пронеслось в голове Макса. «Я знаю, что будет сложно». — Вместе, понимаешь? По-настоящему. Если тебе это не нужно, ничего страшного. Просто давай тогда перестанем мучить друг друга. Шарль хотел добавить что-то ещё, но Макс сгрёб его в объятия, повалив на себя, прижимая к груди так сильно, что Леклер едва не задохнулся. «Вместе», — стучало в голове, — «вместе, вместе». Каким же идиотом он был. Он целовал его волосы, щёки, смеющийся рот, выступившие на глазах слёзы. Сколько времени он потерял зря. Они лежали в кровати, вместе, потому что сегодня Шарль оставался ночевать. Он устроился рядом, перекинув ногу через его бёдра, а Макс перебирал его волосы. За окном была тёмная, жаркая ночь, но в комнате работал кондиционер, и простыни были прохладными. — Я никогда не изменял тебе по-настоящему, — сказал Макс, — нет, вернее… Он выдохнул. — Ладно, изменял. Но это не считается, да? Я целовался и… и много чего ещё, но это никогда не было так, как с тобой. Я совру, если скажу, что ничего не чувствовал, просто это было… по-другому. Понимаешь? Шарль тихо засмеялся. — Понимаю. — Ничего страшного? — Ничего, — Леклер прижался к нему, улыбнулся, потеревшись носом о шею. Всё это и впрямь было неважно, теперь, когда Макс лежал рядом, когда виновато рассказывал ему все эти глупости, когда он зарывался рукой в его волосы. Теперь, когда он наконец-то был его, и Шарль чувствовал это. — Шарль? — спросил Макс через некоторое время. — М-м? — Ты меня любишь? — Я тебя люблю. — А ты бы любил меня… будь я улиткой? Шарль приподнялся на кровати и протёр глаза. — Ты издеваешься? — Ну… нет, ну серьёзно, любил бы? Шарль снова устроился на его плече и зевнул. — Во-первых, улиткой бы ты не был точно. Ну, или знаешь, самой быстрой из улиток. Доселе неизвестным науке видом сверхбыстрых улиток. Идёт? — Да. Так ты любил бы? — Любил, — сказал Шарль. — Даже если бы я был не сверхбыстрой улиткой, а обычной, медленной? — Даже если медленной. Макс улыбнулся, поцеловав его в макушку. Он чувствовал себя победителем. Сейчас, наверное, должен был зазвучать гимн Нидерландов — но он слышал тихое гудение кондиционера и дыхание Шарля. И это нравилось ему куда больше. — Всё равно любил бы, — добавил Шарль, — всё равно.