И Солнце встает над руинами...

Flёur– Человек 33 черты Иногда встречаются такие люди. Похожие на солнечный лучик. Они улыбаются и в комнате сразу становится светлее, они шутят – и все смеются, даже если шутка была в высшей степени бредовой, они жестикулируют, кусают губы, ведут по воздуху рукой в каком-то особенно энергичном жесте, просто оборачиваются на голос или смахивают со лба прядь-завиток и мир расцветает заново. Потому что эти люди-солнечные лучики созданы для этого. Любить, дарить тепло, награждать своим светом избранных, согревая их тела даже в самую холодную зиму. Таких людей очень мало и их хочется присвоить себе как вещь, как дорогую игрушку, сказать “Хочу!” и забрать, спрятав в шкатулке у самого сердца.Макс Ферстаппен не был солнцем. И даже луной. Он был затмением – неумолимым и темным, словно апокалипсис. Концом, после которого следует новое начало.И тем не менее, эти солнечные лучики тянулись к нему сами, словно они были шестернями бытия, а он – магнитом. Они улыбались ему, целовали в небритые щеки, путались пальцами в волосах, а все что он мог – пытаться дать те крохи любви, что теплились внутри, словно угли. Теплые, еще красные, способные в любой момент вспыхнуть безумным пожаром, но угли. И люди-солнечные лучики сменяли друг друга в его жизни, будто сама судьба заставляла его танцевать контрданс, пока музыка не стихнет..***Они встретились случайно, будто по вине небесного порядка или музыки, играющей там, откуда никто уже не возвращается. Ему, кудрявому, с мягкой улыбкой золотистого ретривера и печальными глазами, не хватало партнера для бильярда, Максу – просто компании на вечер. И воистину, не могло человечество придумать еще более явного способа двум мужчинам флиртовать между собой, чем бильярд. Возможно, только гонки. Первый-второй-третий и вот уже четвертый стакан джин-тоника проходит как-то незаметно. Игра, шутки, незатейливые разговоры, чужая тонкая талия, стянутая широким ремнем свободными брюк, рубашка, слишком легко открывающая грудь, и медальон на золотой цепочке, что крутится на лету, когда его партнер по игре наклоняется над столом. Ферстаппен не хочет думать в “этом” ключе. Это неправильно. Нежелательно. Ему ведь нравится совершенно другое. Другие. Но мысли, ведомые алкоголем, сами сворачивают в это русло, а образ перед глазами лишь подстегивает их, словно кучер, звонко стягающий тройку в упряжи. Шарль (а именно так звали этого парня со смешными кучеряшками) смеется над ним и его смех кажется звоном золотого колокольчика на ветру. Он говорит, что в стакане у Макса просто пафосная водка с горькой газировкой, иногда ударяется в ребячество, все пытаясь ткнуть Ферстаппена кием под ребра и отбежать подальше, ожидая, что за ним погонятся, травит байки о своей большой семье и… Улыбается. Тепло, искренне, словно время над ним не властно. И глаза, цвета травы, иссушенной солнцем одним жарким августом, кажутся до боли знакомыми, родными, будто они когда-то где-то уже встречались …Макс сажает Шарля в такси и забирает одного из сынов солнца в свою тьму, не обещая вернуть к рассвету.

***

Распявшие же Его делили одежды Его, бросая жребий;и, сидя, стерегли Его там;и поставили над головою Его надпись, означающую вину Его: "Сей есть Иисус, Царь Иудейский".

***

Ранним утром над городом повисает свинцовая твердь, будто и не было никогда там ничего чистого. Лишь клубы от заводов и прах тех, от кого не осталось даже дат.Голова после почти половины бутылки скотча тяжелая, как и после бурной ночи. Наверное, Шарлю должно быть стыдно за свое поведение. За чужую постель, за руку едва знакомого парня, перекинутую через его талию, за чужое дыхание над ухом и нагое тело. Он даже не помнит, где его одежда.Наверное, должно быть стыдно. Леклер поворачивает голову, рассматривая своего … кого? спутника? Интригу на одну ночь? Незнакомца? Он знает о нем лишь имя и то, что парень из Нидерландов. Не самый глубокий анализ, но тогда это не имело значения. Условность из вежливости. Да и сейчас, наверное, он слишком измотан, чтобы волноваться и задавать вопросы. Пока Макс (кажется, так его звали…) спит, пряча часть лица в складках подушки, Шарль позволяет себе его рассматривать. Красивый. Даже спящий, с растрепанными волосами и почти черным засосом на шее. Как древнегреческий бог сложенный и будто бы созданный, чтобы защищать. Таких мало. Их редко “делают”, выпускают одного на две-три-пять тысяч, словно золотой билет на фабрику Вилли Вонки. Повезет какому-нибудь счастливчику или счастливице и они никогда после не познают горя.Приметив засос на чужой шее, Леклер даже удивляется и тихонько ойкает. Это он сделал? Верится с трудом. Ему никогда не было свойственно желание обладать и метить, так с чего вдруг?..Впрочем, уже неважно. Мафия засыпает – город просыпается. Время продолжает свой бег. Его дома не шибко ждут, но надо появиться хотя бы приличия ради. А с потрохами себя сожрать он всегда успеет. Дело нехитрое ( и заразное, ко всему прочему)Шарль старается аккуратно выползти из чужих объятий, не разбудив хозяина квартиры. Жилье слишком большое и незнакомое, чтобы по нему лазить в поисках душа, да и времени нет. Таксист может и потерпеть запах ошибки одной пьяной ночи и смазки с химозной клубничкой. Бывало и похуже, знаете ли Прикрывшись огрызком одеяла, Леклер сидит на краю кровати, осматривая разгром в, вероятно, спальне. Его брюк нигде нет. Спасибо, хоть, глупые красные трусы с машинками находятся быстро – не зря надел. Рубашка?.. А, вот она, родимая, распласталась пятном по полу, как и он сам. – Уже ходишь?Хриплый после сна голос доносится из вороха одеял, когда Шарль уже застегивает третью сверху пуговицу. Все что выше – нет смысла. Он задохнется на улице. – Ага. Дома ждут.В воздухе повисает пауза длинной в автоматную очередь. Каких-то 3 секунды, 30 патронов и целого взвода как не бывало. – Жена? – Я похож на того, у кого есть жена? – Нет – Ты ответил на свой вопрос Макс усмехается и Леклер наконец оборачивается, чтобы взглянуть ему в глаза. Собственная зелень сменилась тяжелым болотистым зеленым, почти черным. Шарль улыбается, но эта улыбка – такая же выученная, как и формулы тригонометрии в школе. Он существует отдельно от нее, потому что так надо. Потому что безусловный рефлекс на всех, кто дал тебе хоть на минуту забыться – улыбка. У Макса внутри словно льдинки. Острые, но красивые. Их хочется долго рассматривать, проводить по кромке пальцами, чтобы после увидеть нитку из алых капель на коже. Страшно, но бесценно. – У тебя очень красивые глаза Выпаливает Шарль первее, чем успевает подумать, после чего становится стыдно. И снова чужой смешок, эта ухмылка, которая заставляет внутри что-то сладко-горько содрогнуться. – Оригинальность не твой конек – Зато я честный И это тоже была большая ложь

***

Тогда распяты с Ним два разбойника: один по правую сторону, а другой по левую.Проходящие же злословили Его, кивая головами своимии говоря: "Разрушающий храм и в три дня созидающий! спаси Себя Самого; если Ты Сын Божий, сойди с креста."

***

Fleur – Отречение Страждущие получают то, о чем желают. И он получил. Шарль просил о любви, о чем-то, что могло бы заполнить пустоту, залить ее монтажной пеной и замаскировать шрамы косметикой. Здесь ничего не было, Вы что?! Фасад цел, данные об обрушении внутренних стен личности удалены и не внесены в реестры, все так и было с самого начала.

Никто не умирал

Леклер просил о любви и он ее получил, что еще нужно для счастья? Действительно, ведь Ландо никогда не был с ним жесток в той степени, в какой мог, не был груб, просто… Тогда, когда все это начиналось, они находили утешение теми способами, которые знали, медленно срастаясь друг с другом. Каждый пытался сбежать от своего, чтобы прийти к тому, что их по праву. Простое решение “на время”, пока каждый не найдет себе того, кому можно раскрыться, отдать свои печали на суд, показать себя неказистым, неправильным, но…

Нет ничего более постоянного, чем временное.

Ландо нашел Оскара. Красивого мальчишку, чем-то похожего на пингвина еще с детским пушком и куда более глубоким пониманием того, как устроен мир, нежели было у Шарля в его годы. Кажется, Норрис даже не пытался скрывать. Ему будто бы нечего было стесняться или бояться. Действительно? Чего ему? Оскар ведь просто друг. Коллега. Кто, блять, угодно, но не любовник. А поцелуи, засосы, царапины на спине и постоянные пропадания “на работе” – мелочи жизни и шутки. Ничего, о чем бы стоило волноваться.

Действительно. Кто, блять, угодно.

Ты глупец, Шарль. Глупец, трус и нытик.

*** Fleur – Я уснула в камере пыток Цунода обещал, что будет весело. Макс выяснил две вещи:       узкоглазым верить нельзя. Даже если они японцы. Даже если они твои друзья. Особенно, блять, если они твои друзья.       Если тебе обещают, что будет весело – будет дерьмово              И сейчас, сидя на диванчике в каком-то баре у черта на рогах, удерживая себя от драки только пятым к ряду джин-тоником, наблюдая, как парень, которого ты не переносишь настолько, что от упоминания одного его имени у тебя сводит желудок, обнимает того, кого ты сам чуть больше недели назад выцепил и не прочь был бы повторить, думаешь:              Мягко говоря – ситуация щекотливая. Говоря откровенно – полная хуйня.              Ферстаппен даже не был до конца уверен в том, кто сегодня проставлялся и в честь чего его вытянули из дома. В целом, уже не имело значения. Расстановка сил стала ясной. Норрис – парень Шарля, Шарль – парень Норриса, а Оскар … Оскар был загадкой только для тех, кто пробыл здесь меньше часа. Прилично выпивший Ландо не стеснялся обжиматься со своим любовником при вполне себе видящем и слышащем Леклере, который все осознавал. Осознавал и почему-то продолжал сидеть рядом, наказывая себя, отворачиваясь от слишком уж сильной пошлости и утыкаясь в телефон, притворяясь, что это не его жизнь рушится прямо сейчас. Как удобно, наверное, на полном ходу разбиваться о другого человека, будто бы влетая на 370 в отбойник, чтобы несчастный кусок металла и карбона заляпало твоими мозгами, а шлем раскололся, как арбуз. Если Вам когда-нибудь будет интересно социальное самоубийство на почве бредовых идей после потери близких – спросите у Шарля, он в этом спец. Макс не уверен, в какой момент потерял кучерявую макушку из виду, но быстро находит ту у выхода. Шарль стоит, прислонившись спиной к кирпичной кладке старого здания и курит аккурат справа от таблички “не курить”, стряхивая пепел с зажженной сигареты прямо себе под ноги. Хуже уже не будет в любом случае              – Значит, парень? Произносит Макс, пытаясь начать разговор, хотя все и без того до боли очевидно. Он никогда не был мастером много говорить, в такой ситуации – и подавно.              – Мг-м..              Шарль тушит сигарету о стену и бросает под ноги, раздавливая носком кеда. Воцаряется очередное молчание.              – И давно у Вас… Вот так?              Леклер вздыхает глубоко и низко опускает голову, смотря на собственное отражение в луже. Черный двойник с его собственными очертаниями в грязной воде на секунду, кажется, даже расплывается в улыбке. Никто не любит признаваться в собственных ошибках. Тем более, в том, что выбрал не того. Тем более, когда Вы уже пять лет вместе и стали друг для друга привычкой. – Без понятия… Год? А может и с самого начала. Я уже нихуя не знаю и сил менять что-то у меня нет. Оставьте, блять, меня уже все в покое..Тишина. Диалог не удался. Шарль кривит губы и снова делает глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями для извинений. Ну не виноват же другой человек в том, что у него тут такая тупая ситуация в жизни сложилась.              – А в честь чего хоть праздник?              Снова пытается Макс, стараясь как-то затушить начинающий медленной разгораться уголёк в груди              – У меня день рождения.Шарль достает новую сигарету и хлопает себя по карманам, пытаясь найти зажигалку. Только же в руках была, куда только леть успел?              –... С днем рождения, получается              – Спасибо              Молчание. Макс достает зажигалку из своего кармана, щелкает крышкой и предлагает Шарлю. Тот благодарно кивает и подносит зажатую меж губ сигарету кончиком к дрожащему дару Прометея. На секунд Леклер поднимает глаза и Ферстаппен видит то, что всегда внушало ему какой-то жуткий утробный страх, будто сама смерть подошла слишком близко.              Пустые и темные глаза, словно посмотрел в дуло двустволки. Еще немного и над ухом прогремит выстрел. Когда-то у его отца тоже была двустволка, висевшая в гостиной, словно трофей.              – Не хочешь свалить?              Неожиданно произносит Леклер и пепел сыплется в лужу под ногами. Он продолжает говорить и его голос Максу кажется чем-то между звуком, с которым его бывшая натирала морковь для своего витаминного салата по утрам и шествием похоронной процессии.              – Я и так в дерьме по самые гланды, терять мне нечего. Хоть тебя повеселю, раз все остальные “заняты”Макс лишь усмехается и, как истинный джентльмен, в шутливом жесте предлагает “даме” локоть. Леклер не может не усмехнуться и не принять его. У Шарля теплые руки. Надо запомнить.              

***

Подобно и первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями, насмехаясь, говорили:"Других спасал, а Себя Самого не может спасти; если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него;уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему. Ибо Он сказал: Я Божий Сын."

***

Рассвет золотил воду, когда они дошли до полуразвалившейся усадьбы. Говорили обо всем, что только в голову приходило. О том, как отношения стали привычкой, как все пришло к этому, как мир бывает удивителен и жесток одновременно, как все, что кажется важным сейчас неожиданно потеряет всякий смысл через десять лет.

Казалось, будто между ними всегда была эта нить, словно где-то там, где не было этой боли, но была другая, они уже были вместе, рядом, близко так, что суть одно.

А может и нет. Кто знает? Красные кеды Шарля звонко шлепали по воде, когда он, заговорившись, разгораясь, словно солнце, неловко наступал в очередную лужу, а после взрывался бранью и шутками из-за собственной неловкости. И словно на момент, на ту секунду, что он смеялся с шутки Макса или говорил о своей собаке, эта тяжесть боли исчезала. Не было. Ничего не было. Только дитя солнечного света, что находило наконец дорогу домой.– Смотри, Рассвет! С искренней радостью сказал Шарль, забираясь повыше, чтобы увидеть как восходит солнце. И солнце вставало над руинами. А Макс видел нимб. И ангела с черными перьями среди снежной белизны. И Мир рождался заново.

***

Также и разбойники, распятые с Ним, поносили Его.От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого;А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: "Или, Или! Лама савахфани?" то есть: "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?"”

***

Для любви.