Жалость.

Он был очень худым. Таким худым, что проведя пальцем по его боку, можно было пересчитать все рёбра. Под его тонкой и смуглой кожей можно было разглядеть вены, обвивающие кости. Его борода совсем ему не шла. Иуда понятия не имел, зачем Иисус отрастил её, ведь на его молодом, женственном лице, волосы казались неуместными. Ах, каким красивым было лицо Спасителя: улыбался он, хмурился он, был задумчив или плакал - его лицо было столь красивым, что, казалось, будто сияло. Первое, о чем подумал Искариот, увидев Христа было: "Он светлый человек. Я не могу убить его." В ту ночь он хотел прирезать Назарея со всеми одиннадцатью, что были с ним, и забрать всё, что они несли с собой, но стоило лишь несколько минут посмотреть на Иисуса, и эта мысль оставила его. Христос знал, кто глядел на него. Знал, что смотрящий держит в руке нож, но не пытался бежать. Он даже не обернулся - просто продолжал тихо молиться, стоя на коленях. Всё это время Иуда не отводил от него глаз, не находя в себе сил двинуться с места. Когда молитва закончилась, Христос сказал: -Искариот, оставь свои преступные деяния и иди за мной. Тогда я прощу тебя. "Прощу тебя" - эхом раздалось в разуме Иуды. Прощение за то, что вздумал поднять руку на святого человека. Только сейчас он ощутил в себе весь тот стыд и всё то сожаление, которое хранилось в самых отдалённых местах его души. Прощение. За то, что он уже сделал за всю свою жизнь. Он понял, что если даже кто-то настолько добрый, как тот, кто только что молился перед ним, не сможет его простить, то тогда его жалкая жизнь, наполненная преступлениями и пороками, не будет стоить и ломанного гроша. И он пошёл за тем Назареем. Словно змея, Искариот полз по его следу, шептал что-то злое ему на ухо, когда не было рядом других учеников, и грелся на его груди, слушая стук сердца Спасителя. Иисус, хоть и был рад компании, неизменно смотрел на того с какой-то обречённой жалостью. Жалость была тем чувством, которое Искариот, пожалуй, чаще всего выражало лицо Христа. Лишь один раз люди видели, как плачет Христос - когда он стоял у могилы Лазаря. Но наедине с Иудой он плакал куда чаще: плакал тихо, почти не слышно, обнимая Искариота так, как мать обнимает больное дитя, шепча что-то жалостливое и ласковое. -Люблю тебя, - часто шептал Христос в эти моменты, - Всем сердцем люблю всей душой. И больше всех мне тебя жалко, несчастный мой Иуда. Ждал ли Христос в тот момент утешения от ученика или же только ему он мог доверить свою печаль? Искариот не отвечал на рыдания учителя, только молча обнимал в ответ да гладил его длинные волосы. Иисус был самым светлым человеком в его жизни. Искариот не мог отвернуться от него только из-за того, что тот плакал. Когда истощённый долгими постами, молитвами и длительными путешествиями Христос лежал в кровати, а апостолы вокруг суетились над ним, Иуда сидел в стороне, наблюдая за учителем. А когда толпа уходила, Иуда, встав на колени рядом с его кроватью, брал его за руку и долго-долго говорил с ним. - Не мучай себя, умоляю, - просил Иуда, - Богу не лучше и не хуже от того, что ты страдаешь. Ну же, прошу, съешь хоть немного. - Отец небесный любит всех. И все мы, если любим Его тоже, должны подчиняться Его воле. Такова воля моего отца, - Иисус говорил так всегда. Все время повторял слова о своём отце, будучи безразличным к собственным мукам. - А его ненавижу! - Иуда... - Я ненавижу твоего бога, если из-за него ты так страдаешь! - Иуда... И с каждым месяцем было Иисусу всё хуже. Всё более худым становилось его смуглое тело, всё труднее ему давалась ходьба, всё чаще стал он поддаваться эмоциям. -...никто, никто из вас! Никто из вас даже не вспомнит обо мне, если я умру! - кричал Иисус в очередном порыве злости на своих учеников, - Все прочь! И все ушли. С Иисусом остались лишь Мария, сидевшая рядом и державшая его руку, стараясь успокоить, и Иуда, который сидел поодаль. -Господи, забудь о нас. Отдохни, ты устал, тебе плохо. Позволь я помажу твой лоб миром, - причитала Мария. -Спасибо, Магдалина, спасибо. Ты одна знаешь, как тяжёл мой труд, - Повернувшись в дальний угол, где находился Искариот, Христос позвал его. -Иуда, подойди ко мне. Ты единственный, кто не ушел. Единственный, кто не покидал меня. Подойди и поцелуй меня. Смущённый происходящим, но не смея противиться учителю, мужчина подошёл к Христу и нежно коснулся губами его солёной от пота щеки. -Спасибо, Иуда. Спасибо, Мария, - благодарно кивнул Иисус обоим присутствующим, - Мария, пожалуйста не оставляй меня. Не покидай меня даже когда я сплю. С тобой у меня будут силы для задуманного моим небесным отцом. А ты, Иуда, с этого момента можешь целовать меня, когда захочешь. Ты же, Иуда... - Христос обнял ученика, уткнувшись тому в грудь, - Ох, мой бедный Иуда... Произнеся это, он вновь заплакал, а его худые плечи затряслись. Мария, наблюдая за этим, лишь смущённо потупила взгляд, не решаясь уйти. По дороге к Иерусалиму ему стало плохо, и Иуде пришлось идти до ближайшей деревни, чтобы найти лошадь. Однако все, что удалось достать - это хиленького осла. На этом маленьком животном спаситель казался ещё более беззащитным. В Иерусалиме Иуда отделился от остальных апостолов. Пока Иисус верхом на осле шёл по дороге, устланной пальмовыми листьями и одеждами людей, встречавших его, Иуда искал гостиницу, где могли бы остановиться Иисус с учениками. Он много времени потратил на то, чтобы обустроить всё для удобства Иисуса в новом жилище. Когда же в это место привели Иисуса, тот был ослаблен и хмур. Иуда видел беспокойство в глазах других учеников. Учитель тоже был тревожен, но тревожность других его раздражала, поэтому он запретил апостолам как-либо ему помогать. И только когда никого не осталось рядом, кроме Иуды, Христос опёрся на плечо ученика и позволил тому уложить его в постель. К ним несколько раз приходила Мария, приносила воды и еды для Иисуса, обтирала его ноги своими волосами, обмазанными миром. Иисус долго говорил с учеником, но когда Мария в очередной раз пришла к равви, Искариота уже не было. Под вечер Христу стало лучше. Иуда вернулся с вином и хлебом. Они с Иисусом перекинулись всего парой слов, после чего Искариот ушёл, с переживанием оглядываясь на Иисуса. Во время ужина равви снова стало плохо. Казалось, он вот-вот бы заплакал, однако смог вовремя сдержаться. После ужина он ушёл в сад, взяв с собой троих своих учеников. С ними пошла и Мария. Иисус не звал её, но прогонять не стал, а другим желающим пойти с ними, он запретил это делать. Та тревожная ночь и последовавший за ней мучительный день были как в тумане. Для Марии это было временем слёз и отчаяния, для Христа это было время большой, почти невыносимой боли, а для Иуды - временем злости. Он злился на себя, на Марию, на Иисуса, на римлян, на обстаяткльства, на бога и на то, что это происходит. Его прощение, его отпущение грехов и единственное, чего он хотел в этой жизни, прямо сейчас прибивали гвоздями к уродливому кресту. Прямо сейчас, вместе с треском разрываемой плоти, с хрустом ломаемых костей, на кресте умирало нечто прекрасное: умирал возлюбленный божий сын и умирал свет. Руки Иуды тряслись. Тряслись так, словно это он только что держал в руках тяжёлый молот и поднимал крест, будто это он рвал одежды распятого, страдающего в терновом винке. Протерев глаза от слёз, он поднял взгляд. Лицо и тело Назарея, да и весь крест казались одним красным пятном от разлившейся по ним крови. Уже и нельзя было различить, где среди этого сброда нос, суставы или выпирающие ключицы. Лишь одно видел Иуда посреди алой кляксы: глаза, по-прежнему наполненные жалостью.