И это лето пахло тобой

— Только не общайся с Субином, слышишь? — шепчет бабушка, будто он чумной. — Он… сложный мальчик. Ёнджун послушно кивает, хотя весь сжимается внутри. Потому что "сложный мальчик" — это тот, кто каждое утро оставляет у его калитки миску черешни. Тот, кто молча смотрит сквозь полупрозрачные занавески, пока Ёнджун перебирает мяту на окне. Тот, кто за всё лето не сказал ему ни одного лишнего слова — но каждый взгляд, каждое движение будто говорит больше, чем целый словарь. Субин пахнет грозой. И можжевельником. И чем-то острым, щемящим — будто тоска по чему-то несбывшемуся. Ёнжнун терпит. Он хороший внук. Омега. Послушный. Он не смотрит в сторону дома напротив. Не отвечает, когда в окно кидают гальку. Не берёт оставленные на заборе записки — с кривым почерком и всегда одним и тем же: > «Ты правда думаешь, что я не вижу, как ты улыбаешься, когда нюхаешь розмарин?» В деревне пахнет сеном, перегретым солнцем асфальтом и мечтами, от которых все отмахиваются. Ёнджун сидит на крыльце в старом свитере — в нём душно, но он не может иначе. Это что-то вроде брони. Субин идёт мимо, не глядит, только моргает чуть чаще. В руках у него — банка варенья. Оставляет её у калитки. Не говорит ни слова. Как всегда. Ёнджун впервые выходит. Берёт банку. Смотрит прямо на него: — Ты думаешь, если будешь молчать, я не догадаюсь? Субин усмехается. Первый раз за лето. — Думаю, если буду говорить, ты убежишь. Субин не альфа, что вцепляется в шею и требует покорности. Он альфа, который стоит в тени дерева, пока ты танцуешь под радиохит в одних носках на пыльной веранде. Он приносит пирог от своей тётки. Он ставит рядом с ним коробку с зелёным чаем. Он молчит. Он смотрит. Ёнджун ловит себя на том, что хочет сказать «останься». Он омега, который умеет быть тихим. Но его тишина кричит в сторону дома напротив. На сельских танцах Субин появляется внезапно. В белой рубашке, расстёгнутой на два пуговицы, с чуть спутанными волосами и глазами, которые кажутся слишком прозрачными. Ёнджун в шоке. Не потому что Субин красивый. Он всегда был красивый. А потому что он пришёл. На людях. Где все знают, кто он, и кто Ёнджун. И во время медленной песни он делает шаг. — Потанцуешь? Ёнджун дрожит. Смотрит на соседей, на стариков, на шумных детей у колонок. А потом — в глаза Субина. — Здесь нет Хогвартса. — А значит, магию можно использовать? — перехватывает Субин. — Потому что ты делаешь с моим сердцем странные вещи, Ёнджун. После танцев они идут вдоль реки. Субин молчит. Ёнджун — тоже. На мосту Субин останавливается. — Я не прошу тебя ничего обещать, — говорит он, глядя на воду. — Но, если бы ты остался… ещё хоть на одну неделю… я бы смог научиться не бояться. — А я, может, смог бы научиться отвечать. — тихо говорит Ёнджун. — Не убегать. Субин поворачивается. Медленно. Впервые за всё лето касается его ладони. — Ты ведь пахнешь ромашкой, когда не прячешься. — А ты — как дождь. Я всё лето хотел промокнуть. И тогда Ёнджун тянется сам. Почти невесомо. Щекой к плечу. Молча. Но в этом прикосновении — больше, чем в тысячах слов.