Станция без названия

Я всегда считал, что люди делятся на две категории: те, кто приходит в школу по расписанию, и те, кто приходит как ураган. Гехун, разумеется, принадлежал ко второй. Он никогда не извинялся за опоздание, бросал рюкзак на парту, шумно зевал, хмурился так, будто его разбудили для допроса, а не для урока биологии. — Донхва, не пялься, — пробурчал он сегодня, не глядя на меня, но явно почувствовав взгляд. Я отвернулся. Почему он меня так раздражал? Может, потому что был идеален во всём, кроме характера. Или потому что, несмотря на всё своё равнодушие, он всегда умудрялся меня зацепить. Незаметно. Острыми словами, дерзкими взглядами. Как заноза под кожей. Я не помню, когда началась эта тихая война. Наверное, с того самого момента, как нас посадили за одну парту в начале семестра. Случайное распределение, говорили они. Судьба, говорю я. Судьба, которая решила проверить мои нервы. — Ты всегда так аккуратно пишешь? — вдруг спросил он как-то на перемене, заглянув в мой конспект. Я поднял бровь. — А ты всегда так резко дышишь рядом, что у меня ручка дрожит? Он усмехнулся. Первый раз — не ехидно, а чуть-чуть… тепло. Это было странно. — Прости, мистер совершенство. — А ты, оказывается, умеешь просить прощения. Он снова усмехнулся. На этот раз — почти по-доброму. Почти. На следующей неделе у нас была совместная работа по литературе. Конечно, учитель распределил пары. Конечно, мне достался Гехун. — Уж лучше двойка, чем работать с тобой, — пробормотал я, когда мы садились за стол в библиотеке. Он не ответил. Только включил музыку в наушниках и протянул один мне. — Выбора всё равно нет. Хочешь — терпим, хочешь — слушай. В наушниках играло что-то неожиданно мягкое. Пианино. Без слов. Впервые рядом с ним было… тихо. Но не глухо. Приятно. Мы сидели рядом почти час, молча читали и писали, и это молчание почему-то казалось важнее любого разговора. Зима медленно заканчивалась. Мы не заметили, как перешли от сарказма к привычным диалогам. От напряжения к насмешкам. От насмешек — к шуткам. Он ждал меня утром у ворот. Я не спрашивал, зачем. Он просто ждал. Как то раз, когда мы вместе возвращались со школы, Гехун нарушил тишину: — Ты знаешь, Донхва… ты больше не раздражаешь меня, — сказал он, глядя вперёд, а не на меня. — Очень мило. Я польщён, — ответил я, но сердце почему-то подпрыгнуло. Он посмотрел на меня и на секунду задержал взгляд. — Только теперь ты мне мешаешь сосредоточиться на всём, кроме тебя. Я задумался. Что это? Признание? Возможно. Весной всё будто стало тише. Шум в коридоре — не такой раздражающий. Шум внутри — наоборот, громче. Особенно, когда он был рядом. Я начал замечать детали. Как Гехун подносит чай к губам и всегда делает первый глоток с лёгким вздохом. Как он кивает, слушая кого-то — почти незаметно, но всегда с вниманием. Как его голос замирает, когда он говорит моё имя. — Донхва, ты живой вообще? — спросил он, щёлкнув пальцами перед моим лицом. — Просто думаю. — О чём? Я хотел соврать. О контрольной, о погоде, о Бетховене. Но всё, что сказал: — О тебе. Он замер. Секунда. Две. А потом тихо сказал: — А я — о нас. Мы сидели на крыше школы, спрятавшись от ветра. Он держал в руках свою камеру, снимая закат. — Не верится, что скоро выпускной, — произнёс он. — Страшно? Он пожал плечами. — Немного. Всё меняется. А я только к тебе привык. Сердце снова сорвалось с ритма. Я не ответил сразу. Ветер трепал волосы, и мне хотелось просто замереть в этой секунде. — Знаешь, ты был самым неприятным знакомством в начале года, — сказал я наконец. Он усмехнулся. — Взаимно. — Но ты стал самым нужным. Он обернулся и посмотрел на меня. — Донхва... Сначало я дождался, пока он договорит, но получив лишь молчание, я посмотрел в его сторону. Впервые я видел его лицо в такой близи. Я поднял взгляд. Почему я раньше не замечал его красивые глаза? Тёмно-карие, с лисьим разрезом. Я забыл обо всём. Время будто остановилось. Я ощутил тёплую руку у себя на щеке. А затем губы на своих губах. Почему именно он стал тем, кто забрал мой первый поцелуй? Но я совру, если скажу что мне не понравилось. После этого всё поменялось. Почему я смущаюсь каждый раз, когда его вижу? Он будто специально стал прожигать меня взглядом. Пока я сидел, опустив голову на парту, он протягивал мне всякие записки, от которых я смущался ещё больше. Я пытался делать вид, будто ничего не происходит. Будто поцелуя не было, будто он не смотрит на меня вот так. Будто его "Донхва..." не звучит в голове до сих пор. Но он будто наслаждался моим смущением. На следующем уроке он притянул стул ближе, чем обычно, и, наклонившись к моему уху, прошептал: — Ты сегодня такой тихий. Я что-то сделал? Я не знал, что ответить. Мне хотелось ответить «да, ты поцеловал меня, а потом начал вести себя так, будто мы тайно встречаемся», но я лишь пробормотал: — Всё нормально. Просто устал. Он ухмыльнулся. Как будто он точно знал, что я лгу. В тот день он снова дожидался меня у выхода. — Пойдём домой вместе, — сказал он. — Мы не живём рядом. — Но мне всё равно, — пожал он плечами. Он шёл рядом, иногда задевая мою руку пальцами. Мне казалось, будто с каждой его случайной дразнящей улыбкой я всё глубже тонул. — Знаешь, — начал он, — я ведь давно уже хотел... сделать это. Тогда, в классе. Я просто не знал, как ты отреагируешь. — Почему именно я? — вырвалось у меня. Он остановился. — Потому что ты — единственный, кто может сводить меня с ума, даже не поднимая головы с парты. Я не смог ничего ответить. Только чувствовал, как уши горят. — И да, Донхва, — он подошёл ближе, наклонился к моему уху, — я не остановлюсь. Так что привыкай. Я не знал, как к этому привыкнуть. Каждый раз, когда он подходил ближе, сердце начинало колотиться как сумасшедшее. Он стал будто вездесущим — появлялся в столовой, где раньше не ел, ждал у раздевалки, где никогда не задерживался, шептал что-то на ухо на переменах и каждый раз смотрел так, будто видел меня насквозь. На следующий день он снова сел рядом. В классе раздавали проверенные контрольные. Я протянул руку за своей, когда почувствовал, как его мизинец касается моего под столом. Я вздрогнул. — Расслабься, — тихо усмехнулся он. — Никто не видит. — Ты... специально? — прошептал я. — Всегда. Мне нравится, как ты реагируешь. Мне хотелось закричать от того, как он доводит. И в то же время, не хотелось, чтобы он останавливался. После уроков он снова ждал. — Пошли. — Куда на этот раз? — Ко мне. Я завис. — Что? — Просто поиграем на приставке. Не дрожи ты так. Но я знал что с ним ничего не бывает просто. У него в комнате было тихо. Только фоновая музыка и его дыхание. Он сидел слишком близко. Я не мог сосредоточиться на игре. Он заметил. — Донхва… — снова это имя. Его голос почти ласкает. — Что? — я попытался не смотреть. — Ты ведь тоже хочешь, чтобы это всё не закончилось, да? Я не ответил. Он медленно потянулся вперёд, и в следующий момент я уже чувствовал, как его лоб касается моего. — Мне нравишься ты. Со всеми своими загонами, со своей привычкой всё записывать в блокнот, со своей раздражающей правильностью. Нравишься. — Но… ты же говорил, что ненавидишь таких, как я. — А теперь я ненавижу, как сильно ты мне нравишься. Он снова поцеловал меня. И на этот раз я поцеловал в ответ. — Я не понимаю тебя, — прошептал я, когда наши губы разошлись. — А не нужно понимать, Донхва, — Гехун посмотрел в мои глаза, не отводя взгляда. — Просто будь. Это было невыносимо. Он слишком близко. Слишком уверен. А я... я не знал, кем становлюсь рядом с ним. Вроде бы всё то же, и в то же время — совсем не тот. Он словно переворачивал меня изнутри. Мы так и сидели, в тишине. Я ощущал его ладонь на своей, тепло, которое пробирало до мурашек. Всё будто растворилось. Дом, школа, страх — остался только он и странное спокойствие, что приходило с ним. В следующее мгновение я почувствовал, как Гехун снял моё зип-худи. Его тёплые руки обжигали мою кожу под футболкой. Дальше всё как в тумане. Он украл у меня всё: сердце, первый поцелуй, девственность. Он перевернул мой мир с ног на голову. С тех пор всё стало другим. Мы больше не скрывались, но и не выставляли всё напоказ. Гехун всё ещё бросал свои дерзкие взгляды и доставал записками, только теперь там было не дразнение, а короткие фразы, от которых сердце замирало. Я хранил каждую записку. Спрятал в книге, которую никогда не отдавал. Но счастье — вещь хрупкая. Однажды его не было в школе. Ни на следующий день, ни через два. Я ждал. Писал. Звонил. Молчание. Когда он появился, его лицо было другим — закрытым, уставшим. Он не объяснял. Только попросил: — Не спрашивай. Просто будь рядом. И я был. Даже когда через неделю он пришёл с разбитой губой и шрамом на руке. Даже когда стал молчаливым, грубым, отстранённым. Он отталкивал, а я возвращался. Пока однажды он не сорвался. — Ты не понимаешь! — крикнул он. — Ты не знаешь, что значит жить в этом доме, с этим отцом! Я не хочу, чтобы ты оказался в этом гнилом аду! — Тогда уйди сам. Или возьми меня с собой. Он смотрел на меня долго. Глаза полные злости, боли, и чего-то ещё. Потом опустил взгляд. — Ладно. Если ты не боишься — поехали. В ту ночь мы сбежали. На электричке, наугад, с одним рюкзаком на двоих. Нам было всё равно, куда. Главное — подальше. И только на пустой станции, среди ночного ветра, когда он наконец уснул на моём плече, я понял — я никогда так не любил. Даже если это безумие.