dead butterfly

      Мужской стон скулит в глубине темного леса, словно щенок ждущий своей еды со сломанной лапой. Свет луны не пробивается сквозь листву. Здесь нет жизни. Нет ничего. Только боль и кровь, стекающая в ручеёк, в котором по утрам дети вылавливают золотых рыбок. Прошло несколько часов, открытые раны засохли и покрылись мерзкой корочкой. Полиция множество раз проезжала мимо, так и не услышав тихий крик о помощи. Рот разрезан до крылышек носа, а язык тонет в собственной крови.              Глаза теряются во тьме, застывая, когда блеск острого лезвия вновь приближается. Пальцы вжимаются в мокрую землю, под которую его закопают и забудут. Хочет закричать, но знает, что никто не придет на помощь, а за лишний шум боль усилиться. Он сам выбрал глухой лес, не зная, что умрет в нём же.              — Ты ещё живой?              Голос отличается. Психопаты обладают острым слухом, с помощью которого они легко определяют ноты своей жертвы и не путают их в толпе людей, ведь аппетит можно утаить только убив того, на кого заострился твой взгляд. Но эти ноты не совпадают с тем, кто велел ему убить кучерявые волосы. Слишком нежные и красивые, словно в них не течет голод.              — Точно. Ты не ответишь, – цокает языком незнакомец, подкидывая в воздух лезвие ножа, ловя его обратно своими ладонями. — Вся грязная работа на мне.              Руки сильнее впиваются в землю. Грязная работа имеет одно значение. Его убьют. После пыток. Медленно и с наслаждением. Всё, что принесет психопату питание. Джи Дже пытается разглядеть черты лица нового человека, который кроется под тьмой леса и не позволяет чужим глазам увидеть всю его красоту, кроме стройного тела и рук, испачканных в красках?              Парень присаживается перед ним на колени, наклоняя голову в бок, когда бегает взглядом по всем засохшим ранам. Ухмылка зарождается на губах, прикасаясь пальцами к изрезанному рту, что не позволяет бывшему заключенному говорить свободно. Каждое лишние движение губами прорезает кожу выше и выше. Немного и лицо разорвется до глаз.              — Не подумай, что я не освещен твоим списком преступлений, все же я знаю про таких, как ты, абсолютно всё, но назови мне причину, по которой ты сидел? – голос, схожий с успокоением китайских лир, убирает свои пальцы с чужого лица. — Не бойся, твоя кожа справиться с короткими словами.              — Убийство.              Еле слышно произносит Джи, ощущая как комок крови собирается в горле, а кожа аккуратными шагами ступает к глазам.              — И?              — Расчленение.              Быстрый замах смешивается с окрыленным криком и кровью, выливающийся с недр виновного тела. Кожа разрывается сильнее от боли собственного голоса, доходя до тонкой части мешков под глазами. Нож воткнут ниже живота.              — Изнасилование.              Со злостью, текущей по каждой ступеньки нежного голоса, шепчет незнакомец, чья ладонь воткнула лезвие в достоинство мужчины, которым он не должен гордиться. Кровь стекает в ручеек, а крик сменяется на тяжелые дыхание. Дже знает. Ему нельзя кричать громче. Никто не поможет, а если и сможет помочь, пройдет мимо. Никто не спасет убийцу от убийцы. Лицо не выдержит и от шума настанет новый удар.              — Изнасилование детей. Не подростков, а детей, которым еще не успело исполниться и одиннадцати лет. Мне напомнить имя каждой твоей жертвы или сам скажешь? – выжидая минуту тишины со сражением воздуха с легкими мужчины, незнакомец слегка прокручивает острое лезвие ниже живота бывшего заключенного, срывая чужой крик с губ вновь. — В прочем, это не нужно. Они мертвы и твои извинения, как засохшая кровь на трупе. Сгоришь в аду.              Ухмылка загорается на губах. Парень скользит лезвие выше, разрезая кожу живота до горла. Медленно и не задевая важных органов. Он не хочет забирать жизнь быстро. Умереть от потери крови – больнее всего. Ты не можешь ничего сделать без врачей, но и умереть не в силах, пока вся кровь не исчезнет в тебе. Язык скользит по губам, когда мужчина больше не сдерживается и кричит от боли, предстоящей смерти.              Лунный свет прорезается сквозь густую листву и заостряется на глазу незнакомца. Холодный ветер бежит по телу. Смерть здесь. Она пришла. К своим сыновьям. Заберет одного из них за собой в ад, где дьявол не простит за слабость, где её ребенок пройдет через все круги и никогда не заполучит свободы, которую не заслуживает. Но её сердце будет гордиться за второго сына, что совершает новую смерть своими белоснежными руками.              — Твоя родинка, – шепот срывается с разрезанных губ Джи, когда свет падает на глаз незнакомца. Осознание берет вверх вместе со смехом чужого голоса. — Ты сын Хван Хачжуна?              Это не вопрос. Это утверждение, подтверждающиеся бешеной улыбкой до ушей и смехом, наполненным этими нотами гордостями при имени своего отца. В глазах угасают все звезды. Тьма прорезается в темных зрачках, как в полнолуние луна превращается в темную, но сытую.              Хван резко останавливает тропинку, прорезанную ножом на теле мужчины, и втыкает нож в горло. Без слов и церемоний. Смерть обдувает холодным ветром колючие волосы, что не перестают смеяться, пачкая лицо чужой кровью. Голод больше не тревожит. Мать забрала бывшего заключенного собой.       

— Если я продолжу,

То не смогу остановиться?

— Никогда.

      — Что скажешь, отец?              Пальцы разрывают одежду, оголяя спину мужчины. Ухмылка угасает, когда лезвие касается кожи, осторожно рисуя крылья бабочки. С узорами. С кровью. Глаза встречаются со своим очертанием, отражающимся в ледяной воде ручейка, залитого кровью. Нет различий.              — Гордишься мной?              В одно мгновение Хван Хенджин стал своим отцом, которого клялся ненавидеть за смерть матери, но прямо сейчас острое лезвие под его силой вырезает крылья бабочки на теле человека, умершего в муках. И неважно, что он заслуживал этого. Он умер от рук подростка. От рук Хван Хенджина. Вот, что важно.              Ты разочарована,       Мама?

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

             А вы знали, что летом в Корее расцветают лотосы? И у каждого цветка существуют свои значения, иногда говорят: «Какой лотос первым встретишь, то и предназначено тебе по судьбе». Это суеверие потекло из буддизма. Еще в древности во времена бесконечных войн люди переходили из религии в религию, потому что ни один бог не был в силах сохранить жизнь их детей и родителей, поэтому многие молитвы разных верований смешались и что-то, принадлежащие одному богу, стало всеобщим. Так и произошло с лотосами, в которых люди увидели надежду на спасение.              — Смотри, желтые лотосы! – с блеском на губах выкрикивает Минхо, указывая на небольшой пруд возле больницы, и подбегает к нему. Коленки касаются мягкой травы, а глаза сильно удивляются каждому лепестку цветов.              — Минхо.              Имя парня разносится с грубостью в голосе и улыбка слегка застывает на кошачьих губах, когда он осознает, что показывать некому. Киён скрещивает руки на груди, сидя на инвалидном кресле, точно закатывает глаза, только они скрыты под повязкой. Его зрение обещается восстановиться в течение двух недель, но друг вечно забывает об этом. Ли показательно цокает языком, когда кучерявые волосы не могут разделить удивление вместе с ним, на что Хан собирается возразить, но не успевает.              — Вы умеете не ссориться?              Голос появляется с другой стороны. Младший Хан расставляет руки по бокам, сталкиваясь с кошачьими глазами, которые медленно указывают на желтые лотосы, а Джисона заботят чужие голубые шорты, что успели окраситься зеленым оттенком травы. Киён вертит головой, пытаясь уловить из какого угла исходят разговоры. Ему сложно определять на слух шум. После начала лечения, его «способности» психопата исчезли? Возможно, можно сказать так, ведь он потерял острый на чувствительность слух.              — Я здесь, – тихий и согревающий шепот раздается сзади кучерявых волос, что успокаиваются. Пэк осторожно целует макушку своего парня и улыбается. Пускай он не видит, но ощущает своего человека, который вернулся навсегда. — Пора на дневной осмотр.              — Надеюсь, только ты…              — Киён, как думаешь, что вкуснее: малина в шоколаде или клубника? А может киви… – голос врывается, не позволяя договорить, и цоканье губ Хана заставляет всех улыбнуться. Хван вылезает, словно из под земли. За эти дни в больнице он сблизился с парнем, что достаточно приятнее в общении, чем Джисон, хотя сейчас Киён немного превращается в копию младшего брата.              Ким подмигивает пушистым волосам и убегает за троицей, что обсуждают ягоды в шоколаде. Солнце целует каждого своего ребенка и обнимает теплыми ладонями. Хан аккуратно подходит ближе к своему человеку, который все еще осматривает лотосы, и присаживается рядом.              — Желтые лотосы символ радости жизни, процветание и начало нового чистого листа, – говорит Джисон, единственный, кто займет место рядом с кокосовым и рассмотрит каждый цветок. — Считают большой удачей встретить летом из всех лотосов именно желтый.              — Всё так наладилось за эту неделю, словно начался новый и чистый лист жизни, – обнимает свои коленки Минхо, наблюдая как маленький лотос плывет совсем в одиночестве, отправляясь в новый мир, который создаст сам. — Я думал, мы никогда не выберемся из петли ада, но сейчас я вижу улыбку на лице каждого и не могу поверить, что все подошло к концу?              — Конец наступает всегда.              И конец правда существует, только мы никогда не знаем, когда он может наступить. Неделя протекла быстро, многое изменилось. Киён проходит лечение, занимается со специалистами, которые помогают сражаться с монстром внутри, а зрение медленно, но уверенно, возвращается. Совсем скоро он вновь сможет смотреть на каждого своими блестящими глазами. Хван быстро нашел общий язык со старшим братом своего близкого человека и не перестает вызывать улыбку на всех лицах. Сынмин помогает Пэк со всеми бытовыми делами, особенно с готовкой. А Хан просто любит. Любит своего человека, который зарывается в одеяле своей комнате и плачет, надеясь никогда не лишиться того, что имеет сейчас. Лишь бы не снова.              — Но конец не близок, – кошачьи глаза переводятся к темным, что беспрерывно смотрят на него. — Дело кучерявого еще не закрыли и имя Желтого не очищено.              — Думаешь, люди когда-нибудь поверят, что сын убийцы не пойдет по его стопам? – спрашивает Хан, замирая своими зрачками в чужих. — Закроется это дело, откроется новое. Ты не готов потратить столько времени своей жизни и сил, чтобы доказать людям его невиновность. Они не перестанут подозревать Желтого, пока он жив.              — Если не хватит моего времени, я подерусь с хранителем часов и отниму еще несколько часов, – со серьезным лицом произносят кошачьи глаза, словно правда готовы отыскать хранителя времени и избить того, только бы ему позволили очищать имя своего близкого человека ещё какое-то время. — И я не шучу. Я обещал ему защиту. Если для этого понадобится поговорить с каждым человеком на всей планете, я расскажу наедине всем насколько они ошибаются. Хван заслуживает быть призванным своей личностью. Чистой и солнечной. Он – не Хван Хачжун. Он – Хван Хенджин.              Джисон покрывается мурашками, бегущими по спине. Слова режут кожу глубоко. Ещё никто никогда не был готов пройти через столько всего ради его единственного человека, который для всех всегда был дьяволом и дитём, что должно было умереть в утробе. Но Минхо – не все. Он выполняет каждое своё обещание. Если когда-нибудь эти кошачьи глаза пообещают вам что-то, что в физически невозможно сделать, он сделает. Не нужно сомневаться. Поговорит, изобьет, сотрет костяшки в кровь, захлебнется в холодном океане, ослепнет от ярких лучей солнца – всё, что угодно. Всё одолеет ради вас.              Возможно, когда-нибудь он достанет звезду с неба для темных, словно полнолуние, глаз. И в этом его сила. Ли не сдается никогда. В этой жизни нет ничего невозможного, есть только «я не могу» и «я не хочу». Но не забывайте. Такие люди ломаются. Не с первого раза. С третьего, четвертого, пятого…Десятого. В один момент сердце не выдержит и тьма обнимет своими ледяными руками, не позволяя солнцу вернуться к своему ребенку.              Минхо,       Ты сгоришь.              Джисон пробегает языком по своим губам, слегка приоткрывая их, чтобы произнести свои мысли, но шум сзади отнимает кошачье внимание. Машина полиции тормозит возле ворот и двое мужчин выходят из неё. Точно. Отец. Сегодня по прогнозам Киёну должны снять повязки с глаз и он считается выздоровевшим, а значит полиция может допросить. За эту неделю Ли ниразу не связался со своим отцом, хотя никто и не пытался. Детектив не звонил, даже не приезжал домой. Ему было неинтересно как чувствует себя его сын после всего произошедшего. Даже обычное поздравление с победой не скользнуло с его губ. Ты и правда плохой отец.              Минхо подбегает к воротам, скрещивая руки на груди. Он не хочет пропускать полицию к своему человеку, что только сегодня сможет вновь увидеть солнечные лучи своими глазами. Взгляды не соприкасаются с отцом, который специально долго выходит из машины, лишь бы не разговаривать со своим ребенком.              — Победитель! Ты прямо вырос на моих глазах после боя, – с яркой улыбкой говорит Шин, чьи пальцы похлопывают пушистые волосы и разбивают холодное сердце крестника. Да, Минхо ненавидит полицию, но он никогда не сможет приписать свою ненависть к своему крестному, что всегда делиться своей улыбкой. Юн говорит без колебаний и раздумий, его гордость течет из сердца, которое и в правду испытывает теплые чувства к победителю. — Всё хорошо? Ты ел?              — Да.              Ли быстро кидает ответ, возвращая холодное выражение лица, но Шин знает и видит глупую улыбку на кошачьих губах, лишь решает подыграть, как это было всегда. В детстве Минхо считал себя взрослым, особенно после ухода матери из жизни, он поклялся себе, что никогда не будет показывать свою слабость и тепло к другим, только один человек видел каждую частичку слабости. И это не отец. Это Юн, который успокаивал маленького ребенка, поглаживая его спину, и всегда говорил: «Ты сильный, потому что улыбаешься».              — Времени мало, – перебивает старший Ли, сжимая свой мобильный в руках, и проходит мимо своего сына. Ни одного взгляда. Ни одного слова. Исчезает за воротами больницы, словно перед ним стоит незнакомец, который просто связан с делом, но никак не сын.              Шин похлопывает крестника по плечу и направляется за детективом. Он не поддерживает отношение своего друга к последнему родному человеку, но понимает почему всё складывается именно так. Минхо выдыхает горячий воздух, чувствуя прохладу на своем плече или в сердце. Не знает. Да, он хотел быть холодным с отцом и пройти мимо него, но не знал, что не сможет сдвинуться с места, когда мужчина даже не посмотрит на него. Ребенок не произнес в слух насколько сильной нуждается в своём родном человеке.              — Минхо?              Шепотом зовет по имени Джисон, замечая как начинают трястись руки пушистых волос, что сразу же переводят взгляд в его сторону.              — Пойдём.              Минхо выдавливает слабую и неудачную улыбку, поворачиваясь в сторону, в которую минуту назад ушли детективы. Возможно, уже ничего не изменить. Хотя было ли что-то, что нужно было менять? Его отец умер. Он дышит, разговаривает, даже иногда смеется, но это не папа. Это кто-то другой. Его папа остался рядом с мамой. Они вдвоем ждут своего маленького сына домой. Где-то там. В прошлом. В горько забытом прошлом. Но прошлое нельзя вернуть.              Жить прошлым нельзя, потому что события уже известны вам и вы не можете изменить их. Жить будущим нельзя, потому что события еще неизвестны и вы не можете изменить их. Как бы не пытались, люди никогда не научатся заглядывать в мир времени, которое течет своим сердцем и это мы подстраиваемся под него, а не оно под нас. Боитесь лишиться чего-то и решаете отказаться сейчас, чтобы не было больно? А кто сказал, что будет больно? Возможно, вы потеряете что-то или кого-то, кто должен был быть с вами всю жизнь, а возможно убережете себя от разбитого сердца, но в любом случае, у вас лишь один путь и каким он будет решит время. Оставьте ответственность на крепкие плечи времени и живите настоящим. Любите человека, который может стать вашей ошибкой или останется навсегда. Занимайтесь тем делом, что приносит вам улыбку на губах, будьте счастливы в настоящем, ведь прошлое никогда не вернется, будущее не придет, а настоящие останется с вами на протяжении всей жизни. Может быть будущее, о котором вы так заботитесь, вовсе нет.              Ли выберет жить настоящим с людьми, которых любит. Он скучает по своему детству, которое закончилось слишком рано, но его коленки никогда не разобьются, когда упадут с велосипеда, мама никогда не обработает и не накормит горячим ужином, а отец никогда не спросит обычное: «Как дела?». Этого не вернуть. Только жизнь закончилась для матери, не для него. Она всегда хотела, чтобы её сын был счастлив и не вспоминал кошмары, снившиеся прошлой ночью, потому Минхо забудет все кошмары своей головы и будет улыбаться той улыбкой, которую любит каждый.              И улыбка правда расцветает. В палату пробивается солнце, но сердце радуется не солнечным лучам, а темным глазам, что с осторожностью рассматривают все частички этого мира, словно изучают заново. Доктор уходит, забирая собой госпожу Хан, чтобы она подписала все бумаги и позволила полиции встретиться с её сыном. Минхо улыбается. Теплой и нежной улыбкой, пока Киён глупо щупает постель, которую мог только ощущать, а сейчас снова видит её. И это всё, что нужно для блеска в сердце. Только твоё счастье.              — Киён, как себя чувствуешь?              Шин заходит в палату первым, подмигивая своему подростку, об которого хочет ударить блокнот за произошедшие, но боится даже подышать слишком сильно.              — Сколько пальцев показываю?              Детектив поднимает пять пальцев, завоевывая внимание кучерявых волос, что сдерживают улыбку.              — Пять.              — Серьезно видишь?              И Киён улыбается. И лёд таит. В палате резко становится тепло. Очень тепло. Взгляды каждого устремляются на улыбающиеся губы парня, который пережил ступени ада и смог выбраться из собственного кошмара. Вечно громкий и улыбающийся парень вернулся домой, где его ждали и приняли с горячими объятьями. Шин сглатывает. Камень разбивается, освобождая душу. Никто не узнает насколько сильно извивалось его сердце за эту неделю. Больше всего он боялся потерять одного из детей, о которых заботиться.              Минхо переводит взгляд на своего отца, входящего в палату без эмоций, словно его холод сможет затмить солнце. Минхёк встречается с глазами полной копией своих и указывает на выход. Полиция ведет расследование в пределах своих людей, без лишних ушей. Но подросток не сдвигается с места. Он не уйдет.              — Мы останемся, – коротко бросает младший Ли, обозначая четырех людей: себя, Сынмина, который крепко сжимает край стола, Хенджина, отдыхающего на кожаном кресле, и Джисона, что стоит рядом. Они вчетвером остаются и никуда не уходят. Больше не уходят. Если кто-то из них пожелает уйти, он не будет держать и отпустит, но сам прожжет дыру в полу, оставаясь на месте. В одну ночь он ушел и его близкий человек лишь спустя неделю смог вновь увидеть этот мир. — Мы давно причастны к этому делу.              Минхёк проходит мимо, не реагируя на слова своего ребенка, ставит стул рядом с кроватью кучерявых волос, что слегка напрягаются от страха допроса. Шин продолжает улыбаться подростку, позволяет почувствовать себя в безопасности. Никто не хочет причинить ему вред или боль. Они стараются спасти. Минхо сужает глаза, наблюдает за каждым движением, одно неверное и он прервет весь допрос, но плечо ощущает горячие прикосновение чужих пальцев. Джисон кладет свою ладонь на кошачью кожу, молча и без взглядов. Успокаивает, позволяя немного расслабиться. Даёт понять, что ни один он переживает.              — Итак, Хан Киён, нам известно про твой диагноз, – резко начинает Ли, когда на камере загорается красный свет и съемка начинается. Киён кусает свои губы, не до крови. Ему страшно прокусывать и чувствовать вкус крови, не потому что боится боли, а потому что кровь порождает голод. — Твой ген был спящим и проснулся в следствие травмирующего события. Верно понимаю, этим событием была история Пэк Арым, твоей девушки?              Хан осторожно кивает головой. Пальцы сжимают одеяло. Арым ушла вместе с матерью, ведь ей нельзя присутствовать на допросе, но его руки желают прикоснуться к ней и не отпускать. Сердце дрожит. Киён боится. Боится почувствовать эмоции, которые пробудят монстра. Ему страшно.              «Меня нельзя победить».       Слова дьявола.              — Тогда, ты хотел убить Джи Дже?              — Я…? – запинаясь, замолкает Киён, будто легкие резко перекрыли дорогу кислороду. Он знает ответ, но боится произнести его. Вы посчитаете меня монстром? Глаза бегают по сторонам, ища кого-то или что-то, чтобы зацепиться, и останавливаются. Встречаются с кошачьими, что со спокойствием осторожно кивают. Воздух возвращается в тело. В этой комнате есть человек, который никогда не посчитает его монстром. — Хотел.              — И ты убил его?              — Нет, господин Ли!              — На следующий день после произошедшего, полиция обнаружила изуродованное тело Джи Дже возле пруда. Ты выходишь из списка подозреваемых, потому что по экспертизе было показано, что его последний ножевой удар был нанесен в районе пяти утра, когда ты находился в больнице, – говорит детектив Ли, ладонями показывая успокоится и то, что ему верят. Хенджин отрывается от спинки кожаного кресла, связывая ладони между собой. — Можешь рассказать мне подробно всё, что помнишь с той ночи?              — Я помню как побежал за ним в лес, не знаю нанес ли ему удары ножом…Извините. Он много говорил провокационных вещей, словно хотел пробудить мой ген до конца, чтобы я убил его? Я не знаю…А после я не могу описать словами, но во мне будто что-то открылось и монстр ушел, тогда то ублюдок выплеснул на меня пламя и я потерял зрение, – быстро и неуклюже отвечает Киён, зажмуривая свои глаза переодически, когда воспоминания одолевают. Ему не страшно произносить правду. Ему страшно, что эта правда вернется обратно. Он не готов стать монстром. — Но я…Я чувствовал присутствие другого.              — Другого?              Юн отрывается от наблюдения за записью видео, всматриваясь своими яркими глазами в подростка, который прикусывает губу и выглядит таким беззащитным в больничной одежде.              — С нами был кто-то ещё, – тихо шепчет Хан, руками расставляет по полочками каждый шорох, что запомнился сквозь крик боли. — Я точно уверен, был кто-то ещё. Когда я ослеп, не слышал ничего, кроме собственного крика, мои уши закрыли наушниками.              — Наушниками? – переспрашивает детектив Ли, изгибая бровь. — Мы не обнаружили их среди улик.              — Они точно были, я слышал мелодию. Спокойную и тихую, она перекрывала всё вокруг, – твердо произносят кучерявые волосы. В голове проносятся те ноты, которые звучали неделю назад, перебивая его разорванное горло от крика. — После я помню только голос Джисона и потерю сознания.              Младший Хан покрывается мурашками и выпрямляет спину, когда детективы поворачиваются в его сторону. Пальцы сильнее сжимают кошачье плечо, что слегка выходит вперед, закрывая своей спиной завитки волос. Это маленькое проявление защиты, о которой Минхо не говорит в слух.              — Хан Джисон, когда ты прибежал на место, на твоем брате или рядом были наушники? – задает вопрос Минхёк, постукивая ручкой по белому листку своего блокнота.              — Нет, – шепотом бросает Джисон, сужая глаза, словно восстанавливает память, только он не может вспомнить каждую частичку, ведь тогда его волновала жизнь родного человека. Если не забыли, он даже не осмотрелся по сторонам. Не убедился, что убийца ушел. Спрятал кучерявые волосы в своих объятиях, будто они смогут защитить Киёна от нового удара. — На нём их не было. Извините, я не смотрел вокруг.              — Отправь группу туда ещё раз. Пусть осмотрят все кусты, – говорит Ли своему другу и сам подчеркивает в своем блокноте новую зацепку. Она не поможет выйти на убийцу, мало ли чьи это наушники, но это поможет им доказать присутствие еще одного человека, который играется с путаницей полиции. Шин встает с места и выключает камеру. — А теперь поговорим без записи.              В тишине пролетает напряжение и расслабление одновременно. Лицо детектива меняется на более спокойное, в котором Минхо узнает сторону своего отца, что в детстве по ночам выслушивал слёзы своего сына после очередной драки. Киён хлопает ресницами, вытирая рукавом белой рубашки кровь со своих губ. Не прикоснется языком. Монстр больше не почувствует голод.              — Выдыхаем и видим во мне не полицейского, а человека, который хочет помочь. Я не доложил правду начальству, так что прощу прощения за мои слова в ту ночь, – добавляет старший Ли, не поворачиваясь назад к своему сыну, но Минхо знает, что извинения были для него. Минхёк просит прощения в первую очередь у своего ребенка, ведь любой человек может отказаться от него, но не родной человек. — Кто-нибудь знал правду твоего диагноза?              Киён переводит взгляд на кошачьи глаза. Только Минхо. Но может ли Хан все же доверить правду этому человеку. Не пострадает ли Минхо? Это его отец, который избивал всех, кто напоминал сыну о смерти матери. Глаза двух друзей, готовых свернуть горы ради друг друга, вновь сталкиваются, и Ли не запрещает. Кивает. Говори. Если кто-то и должен понести наказание за халатность, то это он. Минхо никогда не сможет простить себя за умолчание диагноза. Он не перестанет винить себя за всё случившиеся, ведь Хану могли помочь вовремя.              — Только Минхо.              Тишина обрушивается на палату. Сынмин переводит взгляд на своего друга. Он не влезал в допрос всё это время, лишь наблюдал и сверял свои знания с имеющейся информацией, но от него умолчали правду? И Ким вспоминает как яростно Минхо интересовался всеми способами узнать психопат ли человек или нет. Глаза щенка сужаются, почему Ли сразу подумал, что Киён психопат, а не просто болен раком, например? Откуда ты знал симптомы психопата? Многие врачи путаются в определении диагноза, потому зачастую психопаты остаются на свободе, вылечивая свои «опухли».              Джисон пробегает языком по деснам, чувствуя кончиками своих пальцев как напрягается кошачья спина. Всё это время Минхо знал, что происходит с его братом, но молчал? Кучерявые волосы не убирают ладонь с чужого плеча, только слабо держатся, словно нота доверия растворяется в глубине открытого океана и остается там навеки вечные. Ты говоришь, что никогда не соврешь мне, тогда почему не рассказал то, что я должен знать в первую очередь?              Минхо сглатывает ком в горле. Знает, что виновен. Знает, что поступил неправильно и в итоге допустил ошибку, которая могла забрать у него лучшего друга, но не смейте вешать на него все грехи этой земли. Его возраст не переступил порог и все еще начинается с единицы. С жалкой единицы, при которой свойственно ошибаться, смеяться, плакать – все, что дозволено детям. Помните, что ему еще нет двадцати и каждый его шаг сопровождается мыслями ребенка, рисующего за своим маленьким столиком яркими карандашами портреты.       — Поговорим позже, – бросает Минхёк, поворачиваясь в сторону своего ребенка, и напрягает глаза. Когда-нибудь его сын перестанет быть головной болью. — Значит сможем скрыть. Я скажу честно: ни капли я не верю, что психопатия лечиться и от неё можно избавиться, но мы сделаем всё возможное. Начнешь посещать врачей высшего класса и будешь докладывать обо всём мне.              Хан сжимает губы в полоску, когда чувствуешь, что слезы подступают к его глазам. Слёзы? Сердце замирает. Он вновь может плакать. Он правда может пролить горячие капли из своих темных зрачков. И воздух резко становится легким. Чистым и свежим. Щёки окрашиваются алым оттенком, горят от давно забытого ощущения собственной жизни.              — Спасибо большое!              Киён хочет встать с кровати, чтобы низко поклониться в знак огромной благодарности, но руки детектива Шина останавливают. Ему нельзя лишний раз двигаться, учитывая, что мозг все еще не привык заново видеть. После нескольких дней тьмы завитки волос учатся смотреть на этот мир заново, как в детстве мать любовалась глазами своего ребенка, что обводил пустыми зрачками каждую крупинку вокруг себя, но ничего не мог запомнить.              — Отдыхай и набирайся сил. Я позабочусь об остальном, – тихо произносит детектив Ли, вставая со своего места. Допрос не может длиться долго, пациент только восстанавливает организм и входит в жизнь с новыми силами. — Минхо, за мной.              Мужчина выходит из палаты, не обращая внимания на закатанные глаза своего сына, который все же ступает за отцом. Юн вытаскивает из своей сумки несколько сладостей, как гостинец для кучерявых волос, что вновь улыбаются. Тепло улыбаются. Киён открывает батончик с орехами, кажется, прошло неизвестное количество времени с последнего момента как он просто улыбался и кусал свой любимый шоколад.              — Детектив Шин, – говорит Ким, получая угощения от мужчина, что ничем не отличается от подростка, только если возрастом. — Вы думаете, у убийцы есть мотив?              — Мотив? Знаете, каждое наше действие происходит из-за чего-то. Мы всегда думаем о чём-то, поэтому каким бы психопатом не был человек, он убивает, преследуя свою цель, а вот какую…Хван, поймаешь? – отвечает Юн, прерываясь, чтобы кинуть колючим волосам, сидящим на другом конце палаты, леденцы. — Я думаю, у него существует свой план, который мы узнаем сами или он раскроется, когда цель будет выполнена.              — Если он осуществит свою цель?              Джисон прячет руки в карманах. Холод немного бегает по телу. Без присутствия кошачьих глаз тепло куда-то убегает, словно Минхо забирает его за собой. Солнце.              — Полагаю, мы умрем, – пожимая плечами, произносит со спокойствием детектив, которого никогда не пугала смерть. Это лишь один из шагов жизни. Нашей крошечной жизни. И мы не можем ничего изменить, как бы не старались. Судьба пишется раньше, чем мы рождаемся. — Поэтому не влезайте в дела полиции и будьте дома в комендантский час. Вы – дети, и я не хочу переживать вашу смерть.              И Юн не шутит. Убийцы любят внимание. Они наслаждаются тем, что полиция выискивает их, но никто не оставался в живых в случае неудачи. Если детективы не справляются и проигрывают, то маньяки просто избавляются от тех, кто нарыл на них достаточно информации. Все легко. Как на детской площадке. Тот, кто оказался быстрее, занимает качель. Тот, кто медлит, проигрывает и его час не настает.              Победитель забирает всё.              — Скрываешь еще что-то?              Минхёк наливает холодную воду в пластмассовый стаканчик и смачивает горло, пересохшее от бесконечных разговоров за эту неделю. Взгляд переводится на сына, что скрещивает руки на груди, словно показывает своим видом свою злость, но от родителя не скрыть настоящие чувства. Детектив знает, что его ребенок напуган и испытывает вину за умолчание важной детали.              — Почему тебя волнует? – шепотом произносит Минхо, пропитывая своим острым характером, доставшимся от матери. — С Киёном я боялся. Знал, что не поможешь ему и доложишь обо всём полиции.              — Доложил бы, – холодно бросает мужчина, подтверждая слова своей копии, которая слегка безразлично ухмыляется, убеждается в своей правоте. — Ты так сильно боишься за Киёна, когда он просто твой друг, а представь, как я боюсь за тебя, когда ты – мой сын. Последнее, что у меня осталось в этом мире.              Ухмылка замирает на губах. Минхо смотрит на своего отца, чье лицо не отдает никаким холодом и, возможно, никогда и не отдавало. Возможно, в потоке собственной ненависти, он придумал это в своей голове и ложно обвинил родного человека. Зрачки трясутся. «Последнее, что осталось в этом мире». У мужчины нет никого в этом городе. В этой вселенной. В его жизни было всегда лишь два человека: жена и сын, даже Шин не смог занять место в том осколке сердца, которое сейчас бьется с неимоверной силой.              — Наверное, я плохой отец, раз ты решаешь действовать в одиночку, нежели обратиться ко мне. Знаешь, перед твоим рождением, я всегда думал: «Нужно стать сильнее, чтобы мой ребенок мог подойти ко мне и доверить самое сокровенное». Ты родился, когда нам было всего двадцать один, я знал, что мы поспешили, но, когда я увидел тебя впервые на узи, меня не волновало ничего на свете, кроме твоего благополучия. Жаль, что не получилось реализовать себя как хороший отец, – нарушает паузу старший Ли, выкидывая стакан в мусорку. Минхо, будто лишается кислорода. Прошло слишком много времени с последнего момента как отец спокойно разговаривал с ним по душам. — И извини, что назвал тебя в честь себя.              Мурашки ударяют по телу. Имя «Минхо» существует отдельно, но молодые родители не нашли его в огромном списке имён храма. Они придумали его сами. Всю жизнь кошачьи глаза гордились тем, что родители назвали его не тем именем, которое было написано у священника, а именем, содержащим их частички. Первая часть «Мин» принадлежит отцу, означающая «великий», а вторая «Хо» матери, чье имя всегда ласково отзывалось с губ отца: «Хория».              Совместив два своих слога, у них вышел великий ангел. Благословение их малыша, который улыбался каждый раз как слышал голоса своих родителей. Это не просто имя. Это оберег. Сердце, оберегающее их ребенка всю жизнь. То, что никогда не уйдет от него. Его имя всегда будет связано с родителями, которые сохранили свою яркую любовь в маленьком мальчике, чья душа будет отдана ангелу с белыми крыльями.              Господин Ли направляется к выходу. Он не заслуживает дожидаться ответа от своего ангела, который смотрит на него глазами его первой и последней любви. Сколько бы извинений не произнес, это никогда не вернет его сыну детство, проведенное со всеми, кроме родного человека. Минхёк должен был стать сильнее, не когда кошачьи глаза родились на свет, а когда у них забрали мать. К сожалению, он не смог.              — Пап.              Шепот разливается с губ подростка, что впитывает все силы в свои кулаки. Он не вспомнит, когда в последний раз смог свободно назвать своего отца «папой». Мужчина останавливается, переводя взгляд на пушистые волосы, которые реагируют на волнение в теле и немного поднимаются. Это особенность его жены. Ты – её копия.              — Спасибо.              И тишина. Минхо желает сказать много, но язык утопает в холодном океане. А большего не нужно. Улыбка озаряет лицо отца, которому не станет легче от одного «спасибо», только вы забываете с какой силой на нас влияют слова наших детей. Когда ваша душа разбита и ребенок приносит вам свой рисунок, на котором нет ни зла, ни слез, ни боли, лишь яркие краски и улыбки, вы вспомните ради кого просыпаетесь каждый день и ради кого продолжаете вдыхать свежий воздух. Дети не заживляют наши раны. Они сужают их, клея свои разноцветные пластыри.              — С победой, боец.              У солнца загорается еще один луч. Коридор пустеет. Минхо остается один с теплом, разливающимся по сердцу. Это гордость, ради которой он сражался. Да, отца не было рядом во время соревнований, но ни один родитель не пропустит победу своей маленькой любви. Только Минхо никогда не узнает, что мужчина пересмотрел запись боя несколько тысяч раз, запоминая каждую улыбку своего ребенка, и множество раз ставил на паузу, когда на экране появлялись трясущиеся кошачьи глаза, что заметили его отсутствие. Мы многое не договариваем, потому лишаемся важных крупиц наших душ, но, если люди любят друг друга, они никуда не уйдут, как бы сложно не было.              Но и детектив Ли никогда не узнает с каким восхищением на него смотрит сын. Минхо не скажет, что гордиться тем, что отец может просыпаться и продолжать жить с мыслью о матери. Он не скажет, что всё детство говорил всем: «Мой папа герой!», не слушая насмешек одноклассников, когда папа не приходил на праздники. Ему не верили, а его отец и правда герой, ведь не каждый сможет собирать себя по осколкам утром и расследовать новые смерти, при этом готовя завтрак своему сыну, который не разговаривает с ним.              В моих глазах ты – герой.              Палата кучерявых волос опустела. Детективы уехали по оставшимся делам в полицейском участке. Хван сбежал со щенком в очередной раз в магазин, ведь у него закончилась желтая краска. Стало пусто. Киён не любит одиночество. Не любил. Сейчас что-то изменилось. Ему словно приятно находиться одному в белой палате и наслаждаться тишиной. Это не похоже на него, но монстр больше не берет управление, сердце не дрожит, а на душе спокойно, возможно, все так и должно оставаться.              — Она красивая, – тихо говорит Хан, чувствуя присутствие за своей спиной. Темные глаза нацелены на золотую медаль, которую он смог увидеть только сейчас. Она аккуратно висит на крючке возле кровати, как талисман. — Минхо, я не заслуживаю её.              — Заслуживаешь, – перебивает Ли, цепляясь кончиками своих пальцев за низ своей кофты. — Каждый боец при победе получает золотую медаль, и ты победил. Победил в одиночку.              — А если он вернется?              Киён резко оборачивается назад, всматриваясь своими трясущимися зрачками в очертания своего друга. Здесь только Ли. Больше никого. Правда? Хан слегка ударяет себя по виску, выгоняя черный силуэт позади кошачий спины. Монстра можно заткнуть, но не изгнать. Он все еще живет в нем и будет жить до конца дней своего сосуда.              — Прогоним вновь. И вновь. И вновь. Даже если не будет конца, мы не остановимся, потому что на этой планете не существует ничего, чего нельзя было победить. А если и существует, я выиграю ради тебя. Ради твоей улыбки, – согревая своим спокойствием, отвечает Минхо, и сильнее сжимает край своей кофты, будто ребенок клянется своим родителям. — Ты не просто психопат. Ты – мой лучший друг, и я разобью кулаки в кровь, лишь бы ты улыбался.              И он не врет. Никто не узнает как появились раны на костяшках парня, который разбивал кулаки в кровь каждую ночь, пока Киён был без сознания. Никто не узнает насколько сердце горело от осознания своей вины. Никто не узнает, что Минхо топил себя в холодном душе, только бы смыть «грязь». А «грязь» – он сам, что не сумел быть рядом с близким человеком, когда в нем нуждались больше всего на свете. И Киён никогда не узнает, что Минхо оплатил все больничные счета своими сбережениями, которые откладывал в течение нескольких лет на возможность побывать за границей на турнире боксеров.              Но никто больше не сможет сломать его кучерявые волосы, которые не останутся одни, даже если тьма наступит навсегда. Минхо – ребенок, который был рожден спасать души своих близких людей. Ангел в его имени всегда оберегал хрупкие плечи мальчика, что пережил и переживет слишком много для своих лет, но в один момент все закончится, в груди остановится колокольчик, а легкие почувствуют свободу, ведь у всего есть конец. Не бывает того, что могло не закончиться. Хорошее подходит к концу. Плохое завершается. А какая концовка нас ждет? Известно лишь богу, которого, должно быть, нет.              — В ту ночь, перед моими глазами появились близкие мне люди: Мама, Арым, Джисон… Но тем, кто осветил мне дорогу, был ты. Ты держал фонарь и улыбался. Ты смотрел на меня такими теплыми и блестящими глазами, словно показывал, что все в порядке и я могу схватиться за твою ладонь, тогда то ко мне пришло осознание, что я должен быть не в темном лесу, а рядом с тобой на ринге. Мы должны были встретиться с тобой в последнем раунде, сразиться и уехать с золотой медалью, не придавая значения кто выиграл, а кто проиграл. Но я всё испортил, – говорит Хан, вспоминая каждую клетку чувств, которые обмакивали его кожу в тот день. Его глаза не двигаются. Стоят на одном месте, потому что за неделю тьмы он разучился воспринимать мир настолько ярко, насколько он есть на самом деле. — Твоей вины во всем произошедшем нет. Это я должен был сообщить правду, хотя бы Шину, но моё сознание утопало во тьме, и я понял всё только, когда почувствовал на половину сытый желудок при ударе Джи Дже.              Твоей вины нет.              Минхо смотрит на изученные кучерявые волосы, которые никак не изменились внешне, возможно, стали немного длиннее и завитки выглядят небрежно, но душа ощущает некое изменение в его лучшем друге. Киён все тот же. Наверное. Ким говорил, что Хан Киён никогда не будет прежним, все события повлияли на него в сильном ударе и психика не сможет улыбаться солнечно вновь, но дьявола же больше нет, так почему вселенная не может вернуть его лучшего друга обратно? Для чего, вселенная, ты забирала его?              — И если потребуется, я понесу ответственность за свои действия, но пообещай мне одно: Ты никогда не станешь моей жертвой, – добавляет Хан, пропуская мурашки по коже своего друга, который готов стать ужином, лишь бы кучерявые могли и дальше дышать свежим воздухом. — Я не просто не прощу себя никогда, я убью себя за тобой. И если когда-нибудь монстр вернется и я убью человека, пообещай мне, что убьешь меня.              — Убью?              Неуверенно повторяет шепотом Минхо, приоткрывая губы, когда встречается взглядом с глазами кучерявых волос, которые пылают серьезностью.              — Убьешь. Не посадишь за решетку, а убьешь. Полиции скажешь, что я был уже мертв, когда ты нашел меня, только тебе могу доверить свою смерть, – до звона сердца говорит юноша, чьи пальцы сжимают холодное одеяло. — В тюрьме никто не позволит мне лишить себя кислорода, а я не хочу жить, когда полностью превращусь в дьявола.              — Киён, но я не…              — Пообещай, Минхо.              Костяшки руки белеют. Есть ли иной выбор? Нет. Он знает, что этот день когда-нибудь настанет и его руки запачкаются в крови своего близкого человека, который ещё несколько лет назад заставил его глаза светится от счастья. Ким говорил. Говорил, монстр не может уйти навсегда. Если он проснулся однажды, то не уснет больше никогда. Хан будет жить всю жизнь в страхе пробудить ген вновь. И чем сильнее страх, тем больше вероятность утонуть в своей тьме. А сможет ли Киён вырваться из клетки тьмы ещё раз? Ответ кроется в будущем, которое или оставит миру яркие лучи солнца или заберет свет навеки вечные.              — Пообещай, не скрывать от меня свою тьму, – шепчет своё обещание Ли, чьи пряди волос слегка поднимаются из-за холодной волны, накрывшей тело. — Я пообещаю только, если ты сделаешь это в ответ.              Длинные ресницы прячут темные глаза и раскрывают новую дверь в этой жизни. Киён прикусывает нижнюю губу. Он знает, что не сможет рассказать Минхо правду, когда дьявол вновь атакует душу. Знает, что должен, но его близкий человек заслуживает жить в том мире, где нет места тьме. Сердце колеблется. Соврать? Вновь? Ложь никогда не была созданием бога. Её придумали в аду, чтобы порождать больше грешных оболочек. Если он соврет сейчас, то никогда не сможет стать обычным человеком.              И его выбор:              — Обещаю.              Обещание сорвалось с губ. Клятва дана. Кошачьи уголки расцветают в маленькой улыбке, которая осветит темную пещеру своими лучами, но никогда не сможет вернуть свет во внутренний мир своего близкого человека, сделавшего свой выбор.              У людей есть выбор. Всегда и во всём. Нет на этой планете того, что не принадлежало выбору. Растоптать или пощадить? Убить или оживить? Это всё на плечах одного человека. Одного. Ведь выбор – это про тебя. Ни про них. Ни про тех, кто уже совершил. Ни про кого. Лишь ты. Ты и глубина твоей души. Что бы не стояло на дороге, только ты решаешь уничтожить «это» или помочь перейти на другой берег. И Хан Киён сделал свой выбор.       

Жить во лжи

И

Страхе.

      Без «возможно». Он осознано врёт. Знает, что его никогда не простят еще раз, никогда не спасут еще раз и никогда не улыбнуться так искренне еще раз. Всё он знает. Но Минхо должен жить там, где по ночам горят яркие огни фонариков, на холодной скамье целуются и признаются в первой теплой любви, пластыри украшают разбитые коленки, смех разбавляет музыку, а ладони влюбленных греются в кармане куртке. Там, где тьма не проникнет. Там, где детство никогда не заканчивается.              — И я обещаю! – громко выкрикивает Ли, улыбаясь еще ярче и шире настолько, насколько солнце умеет освещать эту маленькую вселенную.              Киён смотрит на кулак возле себя несколько секунд. Он правда соврет? Костяшки пальцев соприкасаются. Ложь проникает в грудную клетку. Минхо наполняется лучами света. Хан медленно ступает к своей тьме, о которой парень никогда не узнает. Он же поклялся. Совесть задушит, но язык не повернется произнести горькую правду. Конец станет мраком.              — Минхо…              — Точно! Ты же видишь лотосы, – перекрикивает Минхо, не позволяя правде пролиться на берегу холодного океана. — Идём!              Запястье больного резко хватают и вытаскивают из палаты. Тело оживает. Они бегут по лестнице, спотыкаясь, выскакивают на улицу, лишь бы Ли сумел показать своему другу желтые лотосы, яркая улыбка не сходит с его лица, но Хан не улыбается. Он знает, что всегда был солнечным человеком и поддерживал громкие поступки своего лучшего друга, только не сейчас. Что-то перекрутилось в его сердце. Он не похож на прежнего себя. Душа хочет громко посмеяться вместе с кошачьими глазами, но мрачные ладони дьявола сдерживают плечи, как дерево до последнего сражается с опавшими листьями.              Темные, словно ночное небо, глаза застревают на светящимся лице своего близкого человека, которые указывают на желтые лотосы, спокойно плывущие по течению маленького ручейка. Ты не изменился. Всё такой же светлый и добрый. Почему я не могу улыбнуться? Хан тяжело дышит. Взгляд падает на лотосы, когда Минхо аккуратно присаживается на коленки, чтобы потрогать лепестки красивого цветка. Желтые лотосы – начало нового листа жизни?              Твой новый лист запачкан.       Хан Киён, тебе не сбежать.              — Киён!              Мысли разбиваются при кошачьем голосе, и разум не успевает уследить как прохладные капли воды ручейка стреляют в лицо. Ли брызгается, замирая взглядом на слабой улыбке своего друга. Киён улыбнулся. Сердце поёт тонко и нежно. Ты снова здесь. Со мной. Хан присаживается рядом, резко набирая большую лужу в свои ладони, и пушистые волосы превращаются в мокрые. Смех накрывает улицу больницы. Медсестры могли бы отогнать и отругать, запретив больному веселиться возле грязной воды, но они проходят мимо, слабо улыбаясь. Все знают, что пришлось пережить подростку. Дети должны оставаться детьми в любом возрасте. Позвольте им побыть глупыми и мокрыми.              Мы не виноваты, что       Родились такими.       Дайте и нам глотнуть жизнь.       Дайте и нам любить.       Дайте и нам жить.              Глаза, находящиеся в палате кучерявых волос, сужаются, когда рассматривают двух подростков на улице, что не ощущают сухую одежду на своей коже. Вымокли полностью. Язык скользит по губам.              — Раздражает твоё счастье.              Шторы закрываются рывком ладоней. Тьма наступает в палате. Дьявол расхаживает по территории. Здесь всегда будет уютно для него, ведь монстры внутри нас питаются страхом и несчастьем людей. В больнице этого много. Слишком много. Не бегите, сдайтесь в ладони дьявола и мир раскроет вам новые краски, что будут отличаться от привычных ярких цветов, но поверьте, они могут вам понравиться.       

Дьявол

Всегда был

Рядом.

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

             — Завтра тебя выпишут и отправят на лечение к психиатру, твоя мама подписала все нужные бумаги, – тихо выдыхает девушка, складывая чистую одежду в стопочку, и выпрямляет спину. — Врачи обещают хорошие прогнозы, просто доверься им.              Арым выдавливает слабую улыбку. Сердце парня шебуршит, когда глазами рассматривает как её ловкие руки управляются с обязанностями медицинских сестер. Кучерявые волосы скатываются к лицу, чьи зубы мнут мягкую поверхность нижней губы. Он никогда бы не позволил своей, точнее, Арым напрягаться и уставать от заботы о нём, но сейчас тело настолько слабое и зрение размытое, что он не может проживать свою привычную жизнь. Наверное, никогда и не сможет.              Темные глаза, принадлежащие отпрыску семьи Хан, нежно поглаживают своим взглядом каждую крупинку девушки. Её пушистые с отливом сладкой карамели волосы собраны в неряшливый пучок, который она обычно завязывает во время подготовки к экзаменам. Слегка помятое платье, которое придает ей легкость этого солнечного лета и позволяет свежему воздуху ополаскивать кожу. Небольшие синяки под глазами каждый день напоминают парню о своем пути, через который он заставил пройти это хрупкое сердце. Её улыбка, раздающая тепло всем присутствующим. То, как она разговаривает с врачами, перебирая костяшки своих пальцев, лишь бы не услышать плохие известия. То, как она произносит теплое «доброе утро» другим больным. То, как она играет с маленькими детьми в игровой комнате, заставляя их сломанные души вновь расцветать и чувствовать себя беззаботными героями этого мира, который обязательно им поможет победить главного злодея – «Рак». Каждая частичка её души заставляет парня влюбляться.              — Думаю, я закончила. Ложись отдыхать. Завтра выписка, тебе нужно набраться сил, так что… – начинает Пэк, ступая к выходу из палаты, но не успевает шагнуть возле кровати как её запястье ощущает прикосновение теплых ладоней на себе. Глаза двух бывших влюбленных сталкиваются в ночи ярких уличных фонарей. — Киён?              — Я любил тебя?              Мир застывает. Крошечные звезды в глубине моря кружат вокруг забытой любви. Вопрос разбивает сознание, словно молоток ударяет по стеклу. Губы хотят улыбнуться, думая о глупой шутке, но эти темные глаза с блеском не лгут. Хан Киён спрашивает серьезно. Ты не помнишь?              — Что?              Я любил тебя?              Почему ты не помнишь? Пэк сжимает ладонь в кулак. Это злость, но не на парня, точно, не на него. Это злость на мир, планету и вселенную, которая продолжает отбирать у неё самое важное. Прекратите забирать его. Оставьте его в покое. Тяжелый ком в горле медленно подступает наружу. Она клялась себе, что не расплачется при кучерявых волос, что примет его выбор расстаться, даже если это всё было под действием монстра. Обещала, никогда больше не свяжется с ним, чтобы не сделать хуже, ведь всё произошло из-за неё. Она оставалась рядом, но обещала уйти, когда ему станет лучше. Только может ли дьявол приказывать любви? Нет. Поэтому ты все еще здесь, Пэк Арым.              — Мы встречались с тобой? Или переспали просто? – недоумевая, спрашивает Киён, чьи пальцы не распускают хватку на запястье девушки, по которой бежит холодная дрожь. Просто переспали? — Должно быть, ты была кем-то, кого я должен был запомнить, но почему-то я вспомнил всех, кроме тебя. Ты была не близкой, как Хван например? Я все дни разбирался в своей памяти и ниразу не увидел твоего очертания в голове. Предполагаю, ты волонтер?              Не такой близкой?       Волонтер?              Ресницы чувствуют тяжесть на себе. Соленая вода скапливается на них. Еще немного и она расплачется. Правда расплачется. Ключик повернется и боль вернется в тело, откуда никуда не уходила. Пэк лишь притворялась, что восстановилась после риска потерять единственного человека, которого любит больше себя, из-за своего грязного прошлого. Это не должно было произойти с ней ни в детстве, ни в подростковом возрасте, ни в старости. Никогда. Но Хан не помнит. Не помнит ту, которую клялся не забывать, даже если инопланетяне сотрут память всему населению. Ту, которую любил самой чистой любовью и обещал оставаться рядом в кромешной тьме. Почему ты помнишь всех, кроме меня?              Пальцы девушки медленно разъединяют хватку на своем запястье, скрывая дрожание. Проглотит слезы и расплачется в пустом туалете, но не при человеке, что пережил все круги ада. Правда не прольется. Ей не всегда суждено раскрыться, иногда скрывать её – единственный выход, чтобы спасти не только своего близкого человека, но и самого себя, лишь одна незадача – вы утонете в своей лжи.              — Да, волонтер, – шепотом произносит Арым, поправляя свои пушистые волосы, и аккуратно кланяется, желая уйти. С самого начала её присутствие рядом с ним было ошибкой. Большой ошибкой, которая забрала у кучерявых прядей видеть мир, как прежде. — Мы не были знакомы.              — Ты плачешь?              Неуверенный голос срывает вопрос, одновременно хлопая своими длинными ресницами, которые рассматривают лицо девушки. Киён желает потянуть пальцы к лицу «волонтера», но не двигается. Наверное, это просто смешение воспоминаний, родившие чувства, которые никогда не существовали.              — Мне нужно идти.              Коротко отвечает Арым, вытирая кончиками своих пальцев жгучие слезы, и направляется к выходу из палаты. Сердце ударяется об айсберг. Как и затылок касается мягкой поверхности постели. Запястье резко чувствует новую хватку, наполненную заботой, на себе и тело падает на кровать, чувствуя как затылок сзади придерживает чужая ладонь, следя, чтобы она не ударилась. Глаза замирают. Стук в душе усиливается с каждым разом.              — Ты поверила? – спрашивает Хан, на чьих губах расцветает светлая улыбка с языком. Он нависает над девушкой, аккуратно убирая прядь волос ей за ухо. — Поверила, что я не помню тебя?              — Я не понимаю…              — Я помню тебя. Как я мог забыть ту, в которую влюбился холодным февралем, которой посвятил восемь песен, ради которой учился писать письма, ведь она любит, когда чувства отражены на листке бумаги. Разве я могу забыть ту, которая заменяет всех на этом свете? – убавляя громкость своего голоса, шепчет Киён и облокачивается на локти, заставляя свое тело соприкоснуться с телом девушки, только переносит весь свой вес в свои руки. — Я помню тебя, любимая.              Мурашки бегут по телу. Словно выпадает из этой вселенной. Пэк моргает. Ей это кажется? Просто мысли. Но Киён улыбается той улыбкой, которая появлялась всегда, когда он вытворял шалости. Она знает её наизусть, ведь ему всегда нравилось дразнить свою девушку. Эти темные глаза блестят, как ракушки на дне океана. Губы ощущает чужое дыхание на себе, но никто не нарушает расстояние между ними. Хан никогда не переступал границу, если не слышал тихое «Да» с губ своей девушки. Это маленькая клятва, которую он дал самому себе, когда только влюбился в неё. К ней нельзя прикасаться резко и при желание. Он понял это, лишь увидев её. Его глаза всегда замечали как она дергается при малейшем соприкосновение с людьми, как ей страшно находится в толпе, как она остерегается вечеринок, ведь с такой красочной атмосферы её и похитили. Знает всё. Всё знает только Киён.              Киён знает, что она предпочитает сладкие духи, поэтому он несколько часов провел в магазине и нашел те самые, от которых девушке комфортно. Киён знает, что она любит свидания за просмотром фильма, и ей неважно, где: в кино или дома. Главное с человеком, которому сердце может доверять. Киён любит слушать её глупые разговоры о новых персонажах в играх, в которые не играют обычные девчонки этого «сложного» возраста, но она играет. И он начал. Киён учит её любить этот мир, затмевая тьму, что наступила слишком рано. Слишком рано у неё забрали детство, но рядом Киён, который ничем не отличается от ребенка, особенно своей глупой улыбкой, что всегда светится рядом со своей любовью. Это всё Киён.              И Арым видит в этих глазах своего человека, которому подарила сердце теплым апрелем. Первую любовь. С того рокового дня, она считала, что никто не захочет притрагиваться к ней, ведь «грязь» не смоется с неё. Но в один день темные глаза засветились любовью, когда наблюдали, как карандаш стремится закончить очередную задачу в тетраде, а волосы распускаются по плечам. Это миг, в который зародилось новое сердце. Её полюбили. Немного позже и «грязное» сердце полюбит в ответ.              — Ты смеешь шутить…              Не успевают слова слететь с мягких женских губ, а кулак ударить чужое плечо, как кровь застывает в теле вместе с кипятком, разливающимся по каждой крупице этого мира. Киён целует. Грубо и жадно. Столь не похоже на него, но глаза закрываются и на поцелуй отвечают. Сердца стучат в унисон. Они оба скучали. Слишком долго. Слишком сильно. Расставание прочертило между ними границу, но оно никогда не приказывало забывать об своих чувствах.              Когда любящие люди расстаются, они просто перестают быть рядом. Но любят все еще сильно. Странно, да? Зачем расставаться, когда вы полны любовью? И никто не станет лепить на уши истории об дьяволе любви. Нет, всё проще. В жизни существуют стебли деревьев, поглощающие любовь, и выбраться из них можно лишь по отдельности. Кому-то суждено встретиться наверху и воссоединить свои сердца вновь, а кто-то не увидеться больше никогда. В этом и вся ирония судьбы, только не существует никаких стеблей, дьяволов. Мы и есть причина всех расставаний.              Но они все еще подростки,       Так что позвольте им думать,       Что они смогли одолеть зло.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Ночь окутала тихий и спокойный городок, в котором больше не убивают. Уже почти две недели. Полиция не перестаёт искать зацепки, которые исчезли, ведь убийца «спрятался». Пару часов назад вышел выпуск с новостями о смерти серийного убийцы и люди больше не спят спокойно. Они возвращаются до комендантского часа, проходят мимо темных переулков и запрещают детям выходить на улицу одним. И полиция сама приказала соблюдать все пункты безопасности, только они знают. Знают, что всем испугом общества кормят психопата, скрывающего в глуши этого города.              Знаете высказывание, что каннибалы сначала запугивают свою жертву до смерти и лишь после этого убивают, чтобы мясо было вкуснее? Это относится и к психопатам. Они не едят плоть своих жертв. Они питаются их страхом. Именно страх человека заполняет голодный желудок, заряжая новыми силами для убийства. Чем больше жертва напугана, тем больше она испытывает боли. И это главная пища психопатов. Страх – деликатес.              Сейчас жители напуганы, а значит психопат получает удовольствие, когда смотрит новости и видит скованное поведение людей. Вы не просто кормите убийцу. Вы дарите ему власть. Он знает, что детективы не могут отыскать его, даже зацепиться за какую-либо деталь, и это называется власть. Пока его руки не окутаны наручниками, убийства продолжаться, только ещё сильнее.              — Слава богу, – выдыхает Ким, убавляя звук на телевизоре в палате, когда заканчивается выступление полиции, в котором не прозвучало имя кучерявых волос. — Если он существует.              Полиция скрыла причастность Хан Киёна к убийству. Точнее, детектив Ли скрыл. Он сдержал свою клятву никому не рассказывать правду, особенно обществу, у которых отсутствует понимание стоит перед ними ребенок или бывший заключенный.              Минхо с облегчением выдыхает, запуская пальцы в волосы. Каждая секунда новостей на телевизоре вызывала жжение в сердце. Его близкому человеку ничего не угрожает, только монстр, спрятавшийся в глубине океана. Но нет никого злее людей. Кошачьи глаза переносятся на завитки темных волос, что слегка разжимают одеяло своей кровати. Он знает, что это не конец. Далеко не конец. Но, возможно, в них зародилась надежда.              — И что дальше?              Хван отстраняется от спинки кресла. Родинка под глазом на минуту встречается с темными, словно тьма, глазами и обводят кругом всех присутствующих.              — Каковы следующие действия? Я уверен, не найди мы настоящего убийцу, Киёна внесут в главные подозреваемые и обвинят во всё. Полиция работает легко, – добавляют колючие волосы, чьи слова разбивают спокойную обстановку в палате, которая только успела наступить, но он прав. Как это не странно. Им и правда нужно думать над следующим своим ходом. — Думаю, информация будет секретна, лишь до новой смерти.              — Когда погибнет еще кто-то, полиция закроет глаза и предоставит обществу Киёна, – заканчивает мысль желтого цвета Ким, постукивая пальцами по своим щекам, будто перебирает мысли. — Но уже прошло почти две недели и никаких убийств не было?              — Они могли не найти тело, – тихо говорит Ли, скрещивая руки на груди, и медленно ходит на одном месте, ведь нервы вновь не в силах сразиться с тем, что угроза никуда не ушла. — Во время убийств Хван Хачжуна многие жертвы так и не были найдены. Я понятия не имею, где он закопал их, но несколько семей просто получили документ о смерти своего близкого человека.              Парень ощущает ком в своём горле. Жизнь целого человека умещается в листке бумаги, который даже не гласит правду. А может и гласит. Никто не знает. Тело не было найдено. При допросе Хван Хачжун сознался, что все его жертвы мертвы. Дальше не искали. Не за чем. Полиция не увидела перспектив для поисков маленькой девочки, которую каждый день ждет мать на пороге дома, подростка, чей отец повесился в комнате своего сына, ведь не смог смирится со смертью самой главной частички себя. Они оставили людей доживать свои жизни во тьме без шанса на рассвет. Приказ государства закрыть дело и никогда не упоминать о нём, потому что все и так «настрадались». Только разве это можно объяснить плачущим детям над могилами своих матерей? Сомневаюсь, что они поймут.              — Мы должны опередить их. Найти новую жертву первыми, – говорит Ким, щелкая пальцами. — Или найти того, кто может стать жертвой.              — Стать?              Хан Джисон изгибает бровь в вопросе. Он внимательно вслушивался во все слова своих друзей, пока руки аккуратно поправляли капельницу своего старшего брата.              — Психопаты – это не просто убийцы, которым без разницы кого убивать. Нет, они очень избирательны. Если изучить каждую жертву, найти их сходства и соединить, то мы получим яркую причину, по которой наш психопат убивает, – быстрым языком объясняет Сынмин, раскладывая свои мысли по полочкам в воздухе с помощью рук. — Например, Джи Дже убивал только детей до двенадцати лет, в особенности это были девочки. Чон Инсоль выстраивал пирамиду возрастов своих жертв. Первой жертвой был новорожденный брат, последней стал дедушка, и на его счету насчитывается ровно восемьдесят смертей.              — Восемьдесят? – громко переспрашивает Киён, чей рот прикрывает ладонь младшего брата.              — Это были восемьдесятые. В то время Корея была наполнена смертями от рук психопатов, – коротко поясняют щенячьи глаза, покрываясь мурашками на спине. От одной мысли, что человек смог совершить настолько много убийств и начал со своего родного младшего брата, который только появился на свет, и завершил всё своим дедушкой, что вырастил его, когда родители отказались воспитывать убийцу, становится плохо. Мы совсем не знаем людей, даже своих близких и родных. — И вместо него в тюрьме сгнило двадцать невинных людей.              Тишина обрывается на палату. Они углубляются в свои мысли, ищут скрытый пазл, который засочился где-то в глубине тьмы. Они не скажу в слух, что устали и головы разрываются от боли. Когда они только впутались в поиски убийцы, то могли уйти в любую секунду, как и договаривались с детективом Ли, но отныне все изменилось. Никто не может уйти. На их плечах лежит судьба подростка с кучерявыми волосами, что не сможет в одиночку вытащить себя из этой пропасти.              — А в тюрьме шоколадные пончики дают? – неуверенно нарушает тишину старший Хан, который завоевывает все взгляды себе и заставляет улыбнуться. Не от радости. От глупого вопроса, на которых и так знает ответ. Минхо отрицательно мотает головой. Его сердце успокаивается. Киён прежний, просто ему нужно время, чтобы выбраться из острых когтей дьявола в своей душе. — Тогда я не хочу туда…              Стук в дверь приглушает смех. Медсестры обходят все палаты, сообщая об окончании посещения и времени ложиться спать. Правда в том, что всех остальных посетителей выгнали ещё несколько часов назад, как только солнце зашло за горизонт, но почему-то к подросткам относятся более спокойно, словно им можно нарушать правила. Наверное, они просто проявляют свои сожаления, ведь сердца понимают насколько важно детям быть рядом друг с другом именно сейчас, а, возможно, дело всё в молодой девушке, их возраста, которая не докладывает начальству об этом.              — Скоро придет господин Ин с проверкой, – разносится мягкий голос девушки, когда дверь в палату открывается и взгляды встречаются с глазами, словно звезды. Её волосы завязаны в аккуратный хвостик, что украшает небольшая медицинская шапочка, а розовый костюмчик подчеркивает слегка красноватые щеки от усталости. — Заканчивайте.              Недовольные вздохи обвеивают палату. Им не хватает целого дня, чтобы насытиться проведенным временем вместе. Хван встаёт с места первым, слегка похлопывая кучерявые волосы по спине, и выходит из палаты. Сынмин следует за своим другом. Он не прощается со старшим Ханом, даже не машет рукой, потому что оба выучили поведения друг друга, и Киён знает, что Ким никогда не прощается, если собирается вернуться.              — Эта шапочка смешная, – тихо подмечает Сынмин, улыбаясь девушке, чей взгляд остается прикованным к нему, хотя слабый кулак ударяет по щенячьему плечу. — Но ты мило выглядишь в ней, Хаюн.              Улыбка розовых губ растекается по лицу в «смешной» медицинской шапке. Они смотрят друг на друга блестящим взглядом, словно в небе загораются несколько разных планет, чего не может быть. Ким поправляет свои волосы, поднимая глаза на поток, когда чувствует, что щеки превращаются в такие же розоватые, как и у девушки, с которой расстояние давно исчезло. Их разница в росте всегда вызывала улыбки на двух лицах, ведь нет ничего особенного, чем смотреть на человека наклоняя голову.              Громкий удар железной банки с газировкой в автомате разрушает прикосновение двух взглядов. Хван вытаскивает свой напиток, закатывая глаза, и отводит свое внимание от «влюбленных». Колючие волосы прислоняются к стенке, обмакивая свои сухие губы газировкой, что оставляет свои невидимые пузырьки. Всё время в больнице он ненавидит видеть своего друга рядом с ней. И дело не в Хаюн. Она хорошая, добрая и в многом помогает им. Дело в ином.              — Приезжай с мамой, – говорит Киён, встречаясь глазами со своим младшим братом, который только поджимает губы. — Всего один раз.              — Ради тебя, – соглашается Хан и ухмыляется. Свет в глазах брата вновь вернулся, и если один семейный день сможет помочь ему встать на ноги окончательно, он засунет свою гордость далеко и приедет вместе с матерью. — И один раз.              Джисон покидает палату с теплой улыбкой, которая согреет душу самого холодного человека. И Ли отрывает свой взгляд от него только, когда дверь закрывается. Он – не холодный человек, но его сердце тоже греется от улыбки родинки на щеке. Неважно, кто вызывает твою улыбку. Главное, что ты улыбаешься. Минхо не целится быть единственным, кто может заставить своего друга улыбаться. Ему это не нужно. Только счастье. Счастье, которое согревает сердце младших кучерявых волос.              — Он нравится тебе?              — Что?              Ли резко переносит взгляд на своего друга, который все время следил за каждым взглядом, прикосновением, улыбками двух его близких людей. Пальцы тянутся к затылку, стараясь скрыть уход земли из под ног.              — Он – хороший друг, мы быстро нашли общий язык, – быстро добавляет свой ответ подросток, уводя взгляд в сторону. — Твой брат может занять твоё место лучшего друга!              — Не как друг, – не реагирует на чужую попытку пошутить и уточняет свой вопрос Киён, заставляя кошачий взгляд вернуться и смотреть только на него. — Минхо, я знаю, что тебя никогда не интересовали девушки, хоть мы и не разговаривали об этом, но я же знаком с тобой не первый день. Он нравится тебе как партнер?              Пальцы сильнее сжимают свой затылок, а тело дергается. Ли еще никогда и никому не признавался в своей «особенности», если это можно так назвать. Но сейчас он затиснут в угол. Он знает, что перед ним человек, который никогда не осудит его ни за что, только любой близкий может оказаться вашим врагом, как бы не хотелось верить в это.              — Послушай, я не осужу тебя и не разрушу нашу дружбу, всё будет, как прежде. Ты же помнишь, что мы не должны хранить друг от друга никакие секреты? – спокойно шепчет Хан, чей голос понизился на несколько дюймов, чтобы придать обстановке защиту, в которой сейчас нуждается его лучший друг. — Но, если ты не хочешь об этом говорить, то всё в порядке. Извини, я резко спросил, и вообще не должен был спрашив…              — Боюсь, да, – отвечает Минхо, смотря прямо в темный глаза, что сужаются. — Он и правда нравится мне.              И тишина окутывает тревожное сердце. Ли больше не произносит ничего. Ждет ответа. Пальцы сжимают кожу своей шеи, по которой бегут мурашки от каждого шороха. Никто посторонний не слышал же?              Киён улыбается. Ярко. Не смеётся, а светится от радости, и не ясно, то ли от подтверждения своей догадки, то ли от влюбленности друга.              — Что?              — Ты выглядишь глупым, – сквозь улыбку шепчет Хан, указывая на трясущиеся кошачьи колени, и получает в ответ недовольное цоканье языка. — Но я благодарен за то, что признался. Это правда ценно для меня. И если тебе по-настоящему нравится мой брат, то я даже буду спокоен, если с ним будешь ты.              — Спокоен?              — Джисон сложный во всех аспектах жизни и ему нужен человек, которому бы нравилась его сложность. Я очень часто задумался, как старший брат, кому бы мог доверить его и кто мог бы позаботиться о нем в той степени, в которой мне хотелось, но у меня даже не было права думать о таком, ведь Джисон не считает меня своим братом, поэтому если рядом с ним будешь ты, Минхо, человек которому я готов доверить свою жизнь, мне не о чем переживать, – говорят кучерявые волосы и соприкасаются спиной с теплой постелью. — Могу помочь устроить свидание!              — Нет, спасибо.              Минхо быстро отрезает чужую идею со свиданием, ведь помнит какой была первая прогулка с Арым. Но теплые лучи проникают глубоко в сердце, которое больше никогда не окунется во тьму. Его приняли. Самое главное, никто не отверг и теперь рядом есть человек, которому можно рассказать обо всём, что тревожит. Нет, Киён всегда был таким человеком, но с этого дня все изменилось.       

Ты вновь стал ближе всех.

             — Отдыхай.              Ли отстраняется от стенки, направляясь к выходу из палаты. Время уже поджимает и главный врач не должен узнать, что подросток так и не выгнали. Хан полностью расслабился на своей теплой кровати и молча махает рукой, даже не бросая больше взгляда в сторону своего друга. Препараты все еще сильнее, иначе никак. Они помогают заснуть сразу же и выстраивают своеобразные стены, защищающие от монстра.              — И спасибо.              Дверь закрывается. Минхо знает, что Киён улыбнулся от благодарности, но все равно бы не произнес ничего в ответ, ведь уже утопился во сне. Глаза соприкасаются с темными, что немного закрываются неряшливыми прядками кучерявых волос. Джисон изгибает бровь, выискивая причину радости кошачьего тела, но он еще не знает, что его радость – это он.              — Почему так долго? – недовольно спрашивает Хаюн, передавая ключи от запасного выхода. — Если Ин узнает, ты представляешь, что со мной сделают…              — Ким, успокой свою девушку.              Минхо отмахивается словами и подбирает кучерявые волосы за локоть, направляясь к лестнице. Сегодня он получил окончательную уверенность в своих чувствах и уколах на губах, так что его не слишком волнует, что станет с девушкой, которая никак не имеет отношения к нему.              Сынмин фыркает от слов своего близкого друга и провожает взглядом, уходящую Хаюн, которой еще пару минут назад нужно было отчитаться за все палаты. Щенячьи глаза не бросают ни секунды внимания в сторону желтого цвета и убегают к лестнице. Ему тоже нельзя попадаться главному врачу, ведь он пообещал своему отцу никак не соприкасаться с психопатом.              Железная банка хрустит под давлением ладоней и превращается из аккуратной в сжатую без признака на жизнь. Хенджин бежит языком по своим губам, задевая десна. Он не отстраняется от холодной стенки. Его звездочка под правым глазом смотрит, как девушка заворачивает за угол в самом конце коридора, словно красный блеск просвечивается в его темных глазах.              — Девушка? – чужой голос резко ухмыляется. — Слышал, среди жертв девушек еще не было, если та старуха за неё не считается.              Хван переводит взгляд на открытую дверь палаты и кучерявые волосы, что прижимаются к дверному косяку, не выглядя так, будто ложились спать от препаратов. Киён улыбается. Не той теплой улыбкой, которой светился всего несколько минут назад, а той, которая освещала его лицо около двух недель назад.              — Разве ты не спишь от таблеток?              Хан лишь облизывает свои губы. Кончики пальцев заманивают обратно в свою палату и Хенджин выкидывает железную банку в мусорку, следуя за кучерявыми волосами, которые закрывают за ними дверь. Свет выключен. Даже светильник, подаренный Минхо, якобы для выздоровления, не горит. Тьма окутывает не только палату, но и сердца.              Парень с темными, как мрак, глазами, поднимает матрас своей кровати. Хван сужает взгляд. Он знает, что ему не следует задерживаться, ведь друзья не уедут без него и совсем скоро вернуться взглянуть все ли хорошо, но что-то держит его за руку, не позволяя уйти. И это «что-то» оказывается перед глазами. Двое взглядов связываются воедино, только зрачки Киёна пульсирует от удовольствия, а Хвана расширяются от понимания.              Под матрасом аккуратно сложена горсть препаратов, которые пациент должен принимать каждое утро и вечер, чтобы погубить своего дьявола. Но они лежат нетронутые.              — Я перестал их пить на второй день, когда узнал от чего они, – тихо говорит Хан, опуская свой матрас обратно. — Разве я должен губить то, что является мной?              — Но почему ты рассказываешь об этом именно мне? – спрашивает Хван, скрещивая руки на груди.              Киён выдыхает и тянется к прикроватной тумбочке, вытаскивая оттуда пропуск. Обычный школьный пропуск, по которому дети ездят на автобусах или метро бесплатно, но по бокам он запачкан в каплях крови, а фотография на нем отражает родинку под глазом и фамилия с именем ярко горят, бегая мурашками по телу. Это пропуск Хван Хенджина.              — Я нашел это в личных вещах Джи Дже. Мне было интересно взглянуть на изуродованное тело этого придурка, а его как раз положили в эту же больницу. Все было легче простого, но тебе повезло, что я сделал это раньше полиции, – говорит Киён, чьи уголки губ дрогаются в ухмылке, когда пальцы желтого цвета забирают свой пропуск, который по случайности выпал из кармана джинс и бывший заключенный назло положил его в свои вещи, якобы давая подсказку полиции. Умный. — Так что, Хван Хенджин, ему было больно умирать?              И ветер раздувает шторы. В глазах загорается чужое присутствие, которое никуда не уходило. Хван видит свое отражение в темных глазах, что больше не схожи с теми, что улыбались сегодня своему лучшему другу и своей девушке. Эти глаза горели, когда были голодны. Дьявол никуда не ушел. Он не крался. Он захватил тело, потому что ему позволили.              Хенджин кивает. Руки помнят каждый нанесенный удар, каждый мужской вопль, каждую каплю крови, что сочилась из под одежды. И они помнят крылья огромной бабочки на чужой спине. Это было больно. Очень больно. Но вкусно. Только сытость долго не держится. Глаза не отрываются друг от друга. Они видят насквозь свои желания и являются единственными, кто сможет понять их.              — Ты голоден?              — Да.              Прошло две недели с последнего убийства, пора напомнить городу, что здесь больше никогда не будет жизни без крови. Страх людей не питает. Нужно больше. Намного больше.              Дьявол никогда       Не проигрывает.              — Хван, почему так долго?              Минхо перебирается с ноги на ногу от холода. Пускай на улице лето, но по ночам слишком холодно. Без солнца жить невозможно. Пальцы хватаются за руль своего велосипеда, дожидаясь, когда кучерявые волосы сядут сзади и зацепятся ладонями за его спину. Хван только цокает языком, поднимая свой велосипед со земли и не отвечает. Губы разодранны в кровь.              — Эй, все хорошо?              Сынмин шепотом задает вопрос перед тем, как оттолкнуться от земли и поехать следом за пушистыми волосами. Хенджин сталкивается с ним взглядом, быстро кивая головой. Все хорошо. Уж точно. Теперь хорошо.       

Тьма окутала эту ночь.

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      В полицейском участке плавает жизнь. Солнце коснулось маленького городка, а принтеры уже печатают новые документы и несколько рук разбирают новые дела. Запах кофе успел впитаться в стены, ведь не проходит ни одного утра без кофеина, который заставляет проживать новый день.              — Доброе утро, детектив Шин, – с улыбкой, здоровается Джисон, входя в кабинет мужчины, что печатает на своем компьютере новые зацепки в запутанном деле. — Вы не спали?              — Да. Некогда спать, – мужчина отрывает свое внимание от документов и замечает улыбку на лице подростка, который стал выглядеть лучше. – Ты чего так рано?              Часы еще не пробили и восьми часов. Обычно в полицейском участке в такое время только те, кто оставался на ночное время и ждут своей замены, которая не часто случается. Сейчас работают все сотрудники. Отдыхать некогда. Мрак окутывает город.              Хан вытаскивает из-за спины небольшой конверт с разорванным верхом и протягивает его детективу, что только молится, чтобы это не была дополнительная работа. Юн аккуратно принимает его, замечая печать. Это из лаборатории. И дыхание мгновенно замирает. Он знает, что прячется на листке бумаги. Пальцы вытягивают листок, быстро ища глазами заключение врача сквозь миллион неизвестных медицинских слов. И находят в самом конце.       

Не психопат.

      Острая игла прикасается к напряженному сердцу, которое выдыхает с облегчением. Ещё несколько дней назад он держал такой же конверт в своих руках и читал диагноз ребенка, о котором обещал заботиться, но судьба уберегла второго сына семьи Хан.              — Фух! Ты чуть меня в гроб раньше времени не положил, – с облегчением выдыхает мужчина, расслабляясь в кресле. Он совсем забыл, что ещё в первый день, когда врачи сообщили об диагнозе кучерявых волос, полиция заставила младшего Хана сдавать анализы на определение гена, как безопасность, правда никто не позаботился об и так шаткой психики подростка. — Матери сказал?              — Матери? – переспрашивает Джисон, чьи глаза слегка закатываются при упоминание человека, которого он явно не хочет вспоминать. — Нет.              — Цени её. Моя умерла, когда мне только исполнилось восемь, от болезни. Знаешь, как я жалею, что позволял себе обижаться на неё? Так что, чтобы не было, помирись, не будь упрямым, – монотонно говорит Шин, вновь вычитывает лекцию о том, как нужно себя вести, хотя прекрасно понимает, что никто из детей не воспримет слова в серьез, особенно Джисон, цокающий языком. — Не мне учить тебя, но вбивать в ваши мозги что-то уже вошло в мою работу.              — Я скажу за ужином, – коротко бросает Хан, прикусывая свою нижнюю губу, словно нехотя признается в своей задумке.              Юн улыбается. Почему-то его сердце каждый раз испытывает тепло, когда эти трудные подростки ступают в иную сторону, исправляются и хотят стать лучше, чем являются сейчас. Он никогда не был отцом, если уж по правде, то у него нет своей семьи, поэтому Минхо стал для него не просто крестником, который даже не официальный, а сыном. И у него никогда не было младшего брата или сестры. Единственный ребенок в семье, ведь мать умерла, когда её первенец родился. Но откуда-то в нем желание воспитать из этих сложных и непреклонных детей достойного человека, наполненного добротой.              Взгляд темных, как тьма, глаз устремляется на небольшую иконку возле компьютера детектива. Язык пробегает по деснам. Хан сужает глаза. Он бы никак не отреагировал, если бы кабинетом пользовался кто-то еще, кроме мужчины, но помещение полностью принадлежит второму по значимости детективу. Шин никогда не пускает в свой кабинет посторонних, только тех, кому доверяет или хочет доверять. Поэтому иконка его?              Джисон ощущает как сердце забивается сильнее, когда впивается своим взглядом в изображение на иконке, словно светлые и чистые ладони бога подкрадываются к нему незаметно. По телу пробегают насекомые, смешивающиеся с холодным потом. Веки резко закрываются и открываются также быстро, но яркий блик прошлого успевает пролететь в памяти.              Иконка не может принадлежать детективу. Каждый знает, что Шин ненавидит бога и занесен в черные списки множества церквей за свои проделки в подростковом возрасте. Многие престарелые люди все еще помнят как этого ребенка забирала полиция за порчу стен храмов, на которых он выписывал свои высказывания про божество. Он не смотрел на религии. Всегда говорил, что сколько бы божеств люди не придумали себе, ни один из них не сумел защитить его мать от смерти. Она ни в чем не провинилась. Ни в чем. Но почему-то должна была заболеть смертельной болезней, от которой не придумали лекарств.              — Вы верующий?              Резкий вопрос заставляет мужчину отвлечься от распределения всех документов по стопкам и перевести внимание на то, что не должно было попадаться на глаза.              — Вот черт, забыл спрятать, – тихо ругается себе под нос Шин, быстро убирая иконку в тумбочку. Воздух, будто пропадает из его легких или становится таким тяжелым, что хочется побыстрее выгнать из своего тела. — Не смей никому говорить.              — Но разве?              — Я решил исправиться. Не то, чтобы стать верующим до безумия, просто выйти из черного списка церкви, – нервно говорит Юн, когда замечает легкое недоумение на лице подростка, которое не сходит после короткого объяснения. — Видишь ли, Минхо совсем скоро закончит школу, поступит в университет, в общем улетит из гнезда, а я так и не стал для него крестным отцом, лишь на словах. Я знаю, что затеял это слишком поздно и нужно было раньше, но сейчас мне хочется просто показать ему, что сколько бы путь не ломался в будущем, у него всегда есть тот, кто готов починить каждую ступеньку.              Джисон прикусывает губу. Этот человек правда готов пойти через себя и спасти то, что ненавидел всю свою жизнь, только ради мальчика с яркой улыбкой и кошачьими глазами? Шин не пугается количества времени, которое понадобиться для того, чтобы дитя могло назвать его отцом. Крестным. Он спрячет свою ненависть к богу. Это называется людской любовью? Когда посторонний человек готов прыгнуть под пулю, прикрывая мальчика, что не является даже его семьей?              Быть крестным – это не появится пару раз и пропасть из жизни своего крестника. Это быть с ним рядом всегда. Быть крестным – это вставать перед богом и клясться, что твои руки больше не причинят никому боль и отныне они существуют для заботы об ребенке, который хлопает своими длинными ресницами и улыбается, будучи завернутым в белую простыню. В этом дитя нет ни капли твоей крови, но ты становишься для него тем, кто не просто заменит родительскую любовь, но и отдаст тебе новую, не изученную. Ту, которой умеют любить только люди, готовые на всё ради своей семьи. Бог подарил возможность крестить детей, чтобы они никогда не чувствовали себя ненужными и знали, что на этой земле ещё есть человек, которого он может назвать вторым отцом.       

Твои руки белоснежны,

Душа чистейшая,

Сбереги ребенка.

      За стенами разлетается смесь басистого и писклявого голоса, что громко возмущается. Очень громко. Хан слегка кривится в лице. Он не любит шум, но больше всего не любит детей, которые излучают громкость. Шин открывает дверь своего кабинета, разглядывая, как его сотрудник крепко держит мальчика, лет восьми, за рюкзак и старается заткнуть ему рот. Джисон выглядывает из-за плеча мужчины, который не спрашивает причину беспорядка. Она стоит перед ним. В немного грязных шортах, помятой кофте и с рюкзаком на одно плечо.              — Кин, снова?              Юн приближается к мальчику, что надувает свои губы и отворачивается от него, но Хан краем глаза замечает синяк на левой щеке незнакомца, что не позволяет ладоням мужчины коснуться своего лица.              — Детектив Шин, малец вновь устроил драку на территории школы и нанес сильные ушибы однокласснику, – с усталостью сообщает полицейский, держащий ребенка за портфель. — Это восьмой вызов за неделю.              Юн тяжело вздыхает. И почему на его голову не перестают падать непослушные дети? Пальцы тянутся к лямке от портфеля мальчика, доставая её из хватки своего сотрудника, и аккуратно сжимают щеки хулигана, который больше не может скрывать свой синяк. Глаза осматривают на наличие серьезных повреждений, но не находят ничего нового. Добавился в коллекцию старых.              — Ну, должен отметить, дерешься ты также хорошо, – говорит Шин, вызывая улыбку на побитом лице, словно огонь загорелся в сердце ребенка. — Как дворовые кошки.              И улыбка исчезает. Кин кривится в лице, обводя взглядом детектива, который только поселил надежду. Юн кивает своему сотруднику отвести мальца в медицинский кабинет и обработать новый синяк. Мужчина выпрямляет свою спину. В теле осталось слишком мало сил. Сон не проникал в организм уже несколько дней подряд, всё расходуется на дело с убийствами, и остается слишком мало времени, чтобы брать на свои плечи нового ребенка.              — Над ним издеваются, – говорит детектив, наблюдая за силуэтом мальчика, и переводит взгляд в сторону кучерявых волос. — Его называют «фриком» из-за старшего брата, который немного сходит с ума после смерти матери.              — Сходит с ума? – спрашивает Хан, чьи уши успели спрятаться под наушниками с разноцветными пластырями. — Разве это не опасно?              — Ты знаешь как работает опека? Они ждут, когда случится плохое. Но я не сказал бы, что старший Кин сможет причинить вред своему брату, просто все эти проблемы с деньгами влияют на психику. Он похоронил мать без помощи взрослых в восемнадцать лет и работает на пяти работах, чтобы купить еды, – цокает языком Юн, который прикусывает свой язык, лишь бы не произнести в слух проклятие в сторону бога, что вновь мучает невинные души. — К сожалению, всю тяжесть такой жизни не понимают даже взрослые, что уж говорить про детей.              Кучерявые волосы прикусывают язык. Люди и правда судят по тому, что открыто для них, но они никогда не посмотрят в глубь души подростка, который вынужден похоронить свою мечту поступить в университет и переехать в Сеул. И в этом не виноват его младший брат, чьи ладони крепко сжимают бинт, зная, что вновь обвязал своего брата на новые проблемы. В этом виноваты люди, которые не могут перебороть свой страх и помочь тем, кто правда нуждается. Они отрежут себе языки, лишь бы пройти мимо.              Темные, как глубина океана, глаза встречаются со стекольными зрачками, смотрящими на мир с горечью, хотя именно они должны светиться от солнца и улыбки, но очередной ребенок остался без выбора на счастливое детство. Во взгляде читается серьезность и безразличие ко всему окружающему, только Хан замечает как чужие пальцы сжимают низ помятой кофты. Кажется, он уже где-то видел те же движения и тот же взгляд.              Это был Минхо. Он видел все то же самое у солнечного света. Ли – дитё, которое всегда желает казаться старше и храбрее, чем является на самом деле, но, к сожалению или счастью, у него не выходит скрывать свой страх перед монстром. А монстр – это всего лишь жизнь. Жизнь, отобравшая у него мать и счастливое детство, как и у мальца, стоящего перед ним.              Я вижу отражение       Твоей души во всех.              — Боец, и что нам делать с тобой? Я должен отправиться на разведку с командой, – вздыхает Шин, прикасаясь пальцами к переносице. Он не имеет права отправить ребенка одного домой, ведь все еще идёт учебное время. За спиной раздается тихая музыка, исходящая из наушников кучерявых волос, и бровь детектива резко изгибается в недопонимание. — А ты почему не в школе?              Вопрос адресован завиткам волос, которые перелистывают музыку одну за другой, и осматриваются по сторонам, ища кому обращается мужчина, но Шин утвердительно кивает, подтверждая догадку подростка. Только сейчас Юн вспоминает, что шумные дети вышли в школу после всего случившегося, кроме Киёна, который числиться по несчастному случаю в больнице.              Джисон мнется над ответом. Он не может сказать прямо, что прогуливает по-своему желанию, ведь лишь вчера прозвучали правила не прогуливать уроки просто так и докладывать кому-то из взрослых, где ты проводишь свободное время, пока в городе не наладиться обстановка. Детектив закатывает глаза, понимая, что в этом возрасте бессмысленно запрещать что-то. Оно всегда будет нарушено.              — Решение найдено, – заявляет Юн, заставляя лица двух нарушителей устава школы искривится. — Хан, свой адрес он знает, пешком дойдете.              — Но?              — Без «но». Воспринимай это наказанием за непослушание, – строго перебивает мужчина, не позволяя закончить свои возмущения и маленькому ученику, который не желает идти домой с посторонним человеком, который еще и не вызывает доверия. — За вами, братьями Хан, нужен глаз да глаз.              Джисон цокает языком, наблюдая как детектив машет рукой и быстро растворяется в своем кабинете. Не так ему хотелось провести своё свободное время от учебы. Взгляды вновь соприкасаются, только на этот раз недовольные. Ухмылка скачет по губам кучерявых волос, которые замечают настолько много схожести в поведение этого мальца с кошачьими глазами, будто перед ним стоит маленький Минхо.              Мальчик не дожидается никаких слов от старшего, просто направляется к выходу из полицейского участка, сжимая своими ручками лямки своего портфеля, что немного больше него самого. Хан облизывает губы, никогда не любил возиться с детьми, но этот малец даже не капризничает, ведет себя так, словно взрослый здесь он.              — Не забудьте поесть!              Громкие слова доносятся из слегка открытой двери детектива и получают цоканье недовольными языками. Шин только улыбается. Иногда нужно «наказывать», чтобы открыть в ребенке новые черты, о которых его сердце не знает. Это не правило. Всего лишь мера, благодаря которой мы раскрываемся с другой стороны.

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Время медленно заворачивает к обеду. Прошло около трех часов возни с ребенком, который не проронил ни слова, лишь молча командовал, но и Хан не проявлял никакого соблазна говорить с ним. Задал всего один вопрос, когда пришли в маленькую пекарню. Темные глаза наблюдали как лицо мальчишки кривится каждый раз при укусе своей булочки, ведь синяк все еще болит, и замечали в этом маленьком человеке те детские ноты, которые почему-то мы в детстве хотим утаить, наверное, стараемся не быть детьми, будучи ими.              Пальцы пролистывают музыку, ищут что-то подходящие. Теплый ветер обдувает кучерявые волосы, идущие впереди и даже не оборачиваются, не проверяют следует ли ребенком за ним. Знает, что следует, ведь на портфеле мальца слишком много брелоков, которые шуршат на всю улицу. И Хан пытается делать вид, что ему все равно на маленькие шаги сзади и он просто отрабатывает своё «наказание», но наушник воткнут всего в одно ухо, оставляя второе для шуршания брелоков позади себя.              Кин сжимает лямки своего тяжелого портфеля, пока глаза рассматривают окружающий мир. Странно, что его зрачки блестят от восторга, словно не живет всю свою жизнь в этом районе, но в этом и особенность детей. Они могут каждый день видеть одно и то же, и их глаза всегда будут светиться блестками удивления от красивой планеты. Для них дни не повторяются, как для взрослых. Закат и рассвет, солнце и луна, рыжий и черный бездомный кот, высокое и низкое дерево, облако и туча, яркие и темные краски, – всё это светится новым светом любви к жизни, которая не должна их разрушать.              Если вы дадите ребенку листок бумагу, он нарисует мир, используя только цветные карандаши. В его рисунке найдется место даже для белого цвета, который никто не использует, потому что он «прозрачный», но дети видят в нем отдельный карандаш, что тоже заслуживает быть замеченным.       

Дети – цветы жизни?

Они – её спасение.

      Блестки резко исчезают. Кин путается в своих развязанных шнурках и приземляется на коленки, царапая свои ладошки маленькими камнями, брелоки на портфеле соприкасаются со землей. Кучерявые волосы вынимают второй наушник, прислушиваясь и оборачиваются, когда перестают слышать звон чужих брелоков. Глаза встречаются с крошечными, что поднимаются на ноги, придерживая ладонью свое правое колено.              — Завязывай и пошли. До дома осталось пару шагов, – безразлично указывает Джисон на кеды мальца и остается на своём месте, не собираясь помогать, лишь посматривает на свои часы. Кин прикусывает нижнюю губу, пальцы бегут к шнуркам, из которых не выходит заплести аккуратный или хотя бы крепкий бантик. Подросток щурит свои глаза и закатывает их. — Ты не умеешь завязывать шнурки?              В ответ раздается фырканье, скрывающие собственный стыд за своё неумение делать то, что должен уметь маленький ребенок с рождения. Кин ускоряется от волнения, но вместо банта выходит крепкий узел на концах шнурков. Пальцы стараются ухватить крылышки узла, только его руки перехватывают:              — Всё довольно просто. Следи за моими руками, – шепчет Джисон, присаживаясь рядом с мальцом, и расцепляет крепкий узел. Его пальцы приковывают к себе блестящие глаза, которые впервые сталкиваются с тем, что ему объясняют, а не избивают за неумение. Хан медленно выводит аккуратный бантик на чужом кроссовке, что больше не развяжется, а если и развяжется, то хозяин сможет повторить. — Запомнил?              Кин выдавливает слабую улыбку, встречаясь с темными глазами, в которых отражается глубь океана без морских обитателей.              — Твои кеды, – говорит мальчик, вынуждая взгляд кучерявых волос опуститься на свои зеленые кеды, немного испачканные, но наполненные воспоминаниями. — Что означают бабочки по бокам?              И Джисон замечает только сейчас яркие крылья белой бабочки по бокам своей обуви. Они нарисованы. Белой краской, которая позволяет зеленому цвету наполнить и создать свое особенное насекомое. Этого не было при покупки. Этого не было две недели назад. Оно появилось недавно. И слабая улыбка протягивается на губах, осознавая кому принадлежит работа. Когда только Желтый успевает украшать своими красками всё, находящиеся рядом с ним.              — Любовь.              — Бабочки и любовь?              — Ты не веришь? – спрашивает Хан, когда на лице мальчика расцветает улыбка, настолько чистая и детская, что мир сможет избавиться от всей тьмы в городке. — Бабочки яркие и свободные, как и любовь в людских сердцах. Они рождаются страшными, без своих разноцветных крыльев, но ступает время и вырастают, расцветая, словно человек открывает в себе силу любить кого-то настолько сильно, насколько позволено во вселенной.              — Любить так мерзко, – наигранно изображает отвращение Кин и роняет каплю яркого смеха, когда подросток тяжело выдыхает, слишком муторно объяснять детям в этом возрасте почему любовь течет в каждой нитке нашей жизни.              Но       Бабочки и правда любовь?              — Пойдем, иначе я не успею на ужин к своей семьи, – говорит Хан, откашливаясь, будто чертит границу между ними обратно, не собираясь нагреваться теплом детской улыбки, и встает с коленок. — И Шин скоро позвонит.              Кин цокает языком. Он хотел бы продолжить разговор дальше, ведь разглядел в этом парне частичку доброты и чего-то притягательного, но, в отличие от своих ровесников, не устраивает истерику и покорно слушается. Не всем интересны мысли ребенка, особенно тому, кто изначально не хотел проводить с ним время. И это нормально, Кин всё понимает. Как бы это не звучало, он всегда всё понимает. К сожалению, мыслит не на свой возраст.              Пальцы обхватывают колено, медленно выпрямляя его. Мурашки пробегают по коже, словно кончик острой кисточки проводится по листу бумаги. Вторая ладонь натягивает на свою спину обратно гремящие брелоки, только тяжесть на колено усиливается и наконечник невидимой кисточки вжимается в кожу.              — Что с коленом? – спрашивает Хан, чье сердце почему-то больше не может сделать вид, что ничего не заметило и пойти дальше. Руки указывают на бордюр и мальчишка плюхается на твердую поверхность вместе со своими безумно громкими брелоками. Джисон присаживается напротив, аккуратно подворачивая школьные брюки мальцы, чей взгляд убегает, когда колено оказывается оголенной. — Почему не сказал?              Темные глаза расследуют синяк по всей площади колена, словно в него били множество раз. Кончики пальцев прикасаются к чашечке, и легкие выдыхают. Всё целое, но боль, должно быть, исходит от синяка и небольшой царапины, полученной только что из-за развязанных шнурков.              — Тебя это не касается.              Хмурый ответ разносится по воздуху и детские глаза не сдвигаются, не желая встречаться с чужими. Руки скрещиваются на груди, только кончики пальцев пощипывают собственную кофту от страха, и Хан уже видел это. Минхо тоже не смотрит в глаза и рвет свою одежду, когда волнуется или боится.              — Шин рассказал, что ты подвергаешься буллингу со стороны одноклассников, – тихо начинает Джисон, не успевая закончить, глаза мальчишки уже смотрят на него с блеском испуга и раскрытия правды, о которой он не хотел говорить. Он точно проклянает детектива, лишь не знает, что мужчина хочет помочь ему справиться с издевательствами. — Так, это сделали они?              Кин молчит. Прикусывает нижнюю губу. Ответ сам плавает в океане, даже не нужно произносить в слух, но Хан никогда не любил догадываться, только слышать правду с губ хозяина. Когда сердце человека само раскрывает свои слабые места, вы становитесь его осколком, который знает глубже, чем все остальные. И для ребенка – это намного важнее и чувствительнее, ведь они еще толком не умеют разбираться кому стоит доверять, а кому нет, но точно знают, что не хотят подвергать опасности себя и своё сердце, которое почему-то болит по ночам от слёз.              — Они презирают мою мечту.              — Мечту?              Джисон одним своим голосом позволяет хрупким плечам ощутить спокойствие и безопасность, пока пальцы достают из кармана цветные пластыри, которые спрячут от зла разбитое колено.              — Я хочу стать боксером, – гордо произносит Кин, словно забирает воздух из чужих легких. Кучерявые волосы замирают, поднимая свои хрустальные глаза на ребенка, который кусает внутреннюю часть щеки от волнения. — В моё день рождение брат не смог отпроситься с работы и я был абсолютно один дома, когда решил развлечься и посмотреть телевизор. На канале спорта шла трансляция ринга боксера, и когда я увидел его улыбку, мне захотелось стать похожим на него, чтобы излучать тепло одной только улыбкой.              — Когда твоё день рождение было?              — Две недели назад.              Минхо.              Хан облизывает губы. По телу разбегаются насекомые, которые не могут отыскать безопасную зону. Две недели назад Ли Минхо одержал победу и выиграл не только золотую медаль, но и зародил мечту в хрупком сердце, что давно сбилось со своего пути. Завитки волос отмирают. Значит ему вовсе не показалось, что эти двоя похожи, их жизни проходят через одну историю, у которой наступит разный конец.              — Знаешь, когда мне было около десяти лет, я не умел кататься на велосипеде, – говорит Джисон, вызывая детский смех, который вместе собой протягивает яркие лучи солнца, а пальцы подростка аккуратно щекочут его ребра. — И в школе над мной смеялись, потому что каждый умел кататься и ездил на велосипеде домой, а мне приходилось ходить пешком. Они били меня, выливали еду на голову, крали мои деньги на проезд, даже притворялись добрыми и моими друзьями, а после посадили на велосипед со сломанными тормозами и смеялись, когда я на большой скорости врезался в дерево.              — Почему ты не попросил помощи?              — Не у кого было. Учителя закрывали глаза, якобы не хотели разбираться с их влиятельными родителями, а мои…Мои развелись сразу же после моего рождения, я всю жизнь прожил с отцом, которого не стало в мои восемь лет, а с мамой никогда не разговаривал настолько близко, чтобы доверять, – с теплом шепчет Хан, приклеивая цветной пластырь на разбитое колено ребенка, который кривится от неприятных ощущений. — Но тогда, врезавшись в то дерево, я прорыдал несколько часов на скамейке и на моих рукавах застыла кровь от ран, мой старший брат нашёл меня…       

“I thought this place

was heaven sent”

      Парк освещается светом ярких фонарей, которые защищают людские сердца от наступления тьмы. Слёзы щиплют мягкую кожу пухлых щёк, а рукава, запачканные кровью не успевают вытирать их. Безопасной зоны здесь нет. Все проходят мимо, лишь покачивая головой. У каждого своя жизнь, которая важнее детских слёз из-за новой игрушки.              — Джисон! – громкий голос проникает в чувствительные уши и тело ощущает теплое прикосновение, окутавшие его в объятья. Тёмные глаза встречаются, когда парень постарше осматривает красные следы на лице своего брата и царапины. — Что случилось?       — Киён, – шепчет родинка на щеке, всматриваясь как трясутся зрачки старшего, и в горле загорается прожигающий ком. — Они сказали, мы друзья, и я поверил.              Старший Хан заправляет свои завитки волос за уши и достаёт из карманов школьных брюк цветные пластыри, улыбаясь своему младшему, чьи слезы застывают на глазах, когда внимание устремляется на детские рисунки. Яркие цвета и несколько различных животных запечатаны в этих пластырях, которые хранятся в рюкзаке ученика средней школы.              — Знаешь, что такое друг? – тихо спрашивает Киён, аккуратно обрабатывая мокрой салфеткой царапины своего младшего брата, который щурится от неприятных ощущений и отрицательно мотает головой. — Это человек, готовый переплыть с тобой океан, не ради спасения твоей жизни, а ради обычной забавы, что вытащит тебя из такого дерьма, в котором легче умереть, чье присутствие ты не станешь считать странным и ненужным, и которому сможешь доверить самое сокровенное своего сердца.              Пальцы старшего ударяют в грудь брата, чьи зрачки загораются блеском, словно звездное небо пришло раньше и частички разрушаются в потоке волн океана.              — Это человек, который не говорит в слух: «Мы друзья», он подтверждает своими поступками, – добавляет Хан, наклеивая последний цветной пластырь на колено своего младшего, чьи темные глаза не двигаются. — И такой человек обязан появится в твоей жизни. Может пройти много или мало времени – не важно, он пересечется с тобой и никуда больше не уйдет.              — А в твоей жизни есть он?              — Да. В моей жизни есть он, – тихо и с улыбкой отвечает Киён, вспоминая очертания кошачьих глаз, которые не собираются уходить. — Но помни ещё кое-что: Люди часто забывают, что их друзья находится рядом, и это семья. Если тебе будет страшно или одиноко, то ты всегда можешь прийти ко мне, или будешь настолько счастливым, что захочешь пересечь границу океана, я помогу тебе сделать это. Просто помни, что я всегда нахожусь рядом с тобой и искать меня не нужно, ведь я найду тебя без проблем. Мы лечимся рядом со семьей.              Сердце ударяется об скалы. Люди так старательно ищут друзей, что забывают про тех, кого родители подарили. Настоящих друзей, которые не смогут отвернуться от тебя, чтобы не сделал, ты остаешься их братом или сестрой. Вы остаетесь семьей. Джисон поджимает нижнюю губу, наблюдая как старший брат закидывает на свою спину оба рюкзака и выпрямляется с хрустом.              — А если я сделаю что-то ужасное?              Резко спрашивает младший и спрыгивает со скамьи, освещая парк блеском в глазах, которые встречаются с кучерявыми волосами впереди.              — Насколько ужасное?              — Убийство.              Киён замолкает, перекатывается с ноги на ногу и хлюпает губами, словно оценивает степень ужасного. Его пряди волос раздуваются теплым потоком ветра, который лишь играется со завитками.              — Помогу спрятать тело, – отвечает Хан, чьи губы расплываются в яркой улыбке, воспринявшей всё слишком несерьезно. Ладонь зовёт за собой и путается в чужих волосах, когда младший цокает языком и подбегает к нему, следуя на выход из темного парка. — Так, значит ты не умеешь кататься на велосипеде?       

“But now it’s just

a monumental

in my mind”

      — И после этого он научил меня кататься на велосипеде, – заканчивает Джисон, разглаживая уголки пластыря кончиками пальцев, и улыбка сама цветет на губах. — Я знаю, что твоему брату сейчас очень тяжело, но, знаешь, ты должен доверить ему правду своей жизни. Мы лечимся рядом со семьей.              Кин не произносит ответа. Его зрачки устремляются на брелок, висящий на портфеле. Он получил этого странного зверька в качестве подарка на своё последние день рождение. Дешевая игрушка из автомата казалась ему худшим подарком, но сейчас сердце желает прикасаться только к этим заячьим ушам с пуговками вместо бантика, потому что в нём не хранится красота, в нем заложена любовь. Любовь, подаренная старшим братом, который не спит ночами и не появляется дома, чтобы заработать больше денег и позволить своему брату не увидеть тьму.              Джисон бросает взгляд на телефон, на который приходят уведомления от детектива Шина с вопросами все ли в порядке, и глаза замечают время. Всего два часа до ужина в доме семьи.              — Так, боксёр, колено заживет уже завтра, – быстро говорит подросток, вставая на ноги, и закидывает чужой рюкзак на свою спину. — А сейчас поспешим домой, иначе я опоздаю к своей семье.              Мальчишка, оказывается, живет в недорогих апартаментах, которые можно было получить за отличную службу, примерно двадцать лет назад. Выходит господин Кин бывший военный. Джисон не спрашивает. Он понимает, что отец погиб на войне, которая забрала не мало жизней и была бессмысленной. Глаза лишь падают на медленные шаги ребенка, чьи кеды играются с маленьким камнем всю дорогу.              — Сай! – напуганный голос парня подбегает к мальчишке, что поджимает губы, и боится смотреть в глаза. — Ты снова подрался?              Хан ухмыляется. Выходит будущего боксера зовут Сай. «Расцвет». К удивлению, ему подходит это имя, ведь совсем скоро наступит его расцвет и исполнение мечты, которая зародилась в нём так же, как и в кошачьих глазах, что болтают ногой, лежа на парте, и слушают лекцию скучного английского языка.              — Спасибо, что довёл его до дома! Я только смог уйти с работы, – внезапно обращается старший Кин к кучерявым волосам, когда заканчивает осматривать синяки младшего брата. — И надеюсь, он не доставил много проблем. Могу отблагодарить? Заплатить?              — Нет, не нужно.              Быстро отмахивается Джисон и только сейчас поднимает свои темные глаза на незнакомого парня, переставая дышать. Высокий юноша с короткими волосами, схожими с шоколадным коктейлем, родинками на лице, расположенные хаотично, небольшими синяками под глазами от бессонницы. Словно сошел с обложки журнала. Немного помученного журнала.              — Я Кин Жансай, – произносит Кин, протягивая руку для знакомства, пока другая поглаживает волосы младшего брата. — Просто Жан.              — Хан Джисон.              Неуверенно говорит Хан, пожимая чужую ладонь, которая по ощущениям сравнима с облаком. Легкая улыбка расцветает на губах с хаотичными родинками, заставляя темные глаза всматриваться в них.              — Хан Джисон? – переспрашивает Жан, на чье лицо приходит осознание. Кучерявые волосы кивают, облизывая свои губы. — Младший брат Хан Киёна?              Электричество резко пробивает по телу. Нет. Не может знать. Джисон выпрямляет спину, чувствуя как сердце стучится наружу, словно желает защититься, но слишком слабое. Ещё один кивок следует от него, и в чужих глазах загорается блеск.              — Мы просто одноклассники с ним. Хотел узнать, всё ли хорошо? А то его нет уже две недели, – быстро стирает страх в теле младшего брата своего одноклассника Кин, размахивая руками.              — Он загремел в больницу, – тихо отвечает Джисон, возвращая своё внимание на время, которое подходит к концу. — Мне нужно бежать. Увидимся, боксёр.              Хан не позволяет никому из них остановить его, только кланяется в знак уважения и убегает на ближайшую остановку. Сай фыркает, но машет на прощание, пока по лицу старшего брата растекается довольная улыбка.              — Боксёр?              Жан задаёт вопрос, сжимая ладонь мальчишки, и направляется к входу в дом. Секрет был раскрыт. Судьбой предписано, что ты расцветешь, а с помощью других или без, уже решаешь самостоятельно. Удачи, боксёр.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      — Где улыбка?              Шин отрывается от капота своего автомобиля, подбирая подростка с кучерявыми волосами за плечо, и второй ладонью забирает сумку из рук госпожи Хан. Киён хмуриться. Глаза все еще привыкают к миру и уличный свет сильно надавливает на зрачки, заставляя слегка жмуриться каждую секунду. Он выглядит уставшим, хотя вторую неделю прохлаждается в больнице, как бы сказал это Минхо, но с врачами не отдохнешь. Хан проводит языком по деснам и нерадостно спрашивает:              — Зачем приехал?              — Должен же кто-то довезти тебя до дома в безопасности, – говорит Юн, оставляя тяжелую сумку с вещами на заднем сиденье. Киён закатывает глаза, но не успевает сесть в машину, как его притягивают за запястье. — Госпожа Хан, сфотографируйте нас на память.              — Сфотографируйте?              Возмущение слетает с губ, на которых остались шрамы от вечных укусов. Женщина улыбается и берет маленькую камеру. Для неё драгоценно знать, что на свете существует еще один человек, готовый пройти круги ада, лишь бы её сын улыбался. Киён кривится в лице, когда его вытягивают на середину улицы и сжимают плечо. Он не улыбается. Только хмуриться и желает сесть в машину.              Лицо детектива горит от яркой улыбки, которая сможет заменить целое солнце всей вселенной. Его ладонь растрепывает кучерявые волосы, загорающиеся блеском недовольства, что аккуратно переходят в слабую улыбку. Вспышка камеры вылетает и два солнечных луча навсегда запечатлеваются в объективе камеры на фоне больнице. Отныне мир может развалиться на две половинки, но останется то, что не сгорит никогда. Фотография. Она навсегда сохранит в себе мужчину, ставшего однажды отцом для подростка, который умел светиться улыбкой.              — Поехали, а то Ли убьет меня за очередной прогул работы, – говорит Юн, направляясь к своей машине, и помогает матери подростка сесть на задние сиденье. Киён замирает взглядом на мужчине, от которого пахнет нежными и спокойными нотами духов, и чьи волосы уложены так, будто он собирается на свидание. Шин всегда выглядит как с иголочки, хотя до сих пор не привлекает внимание женщин. — Ходить разучился?              Детектив приподнимает бровь в вопросе и стучит по автомобильной крыше, получая цоканье чужого языка, и мужчина исчезает за водительским местом. Хан улыбается. На его губах появляется улыбка, которая течет из искренности сердца и немного пугает. Пальцы проскакивают по ней, словно не понимает почему монстр позволяет чувствам проникает во внешний мир, но, возможно, он просто такой со своими близкими. Подросток запрыгивает на передние сиденье и ему ничего не говорят, хотя Шин всегда запрещал детям даже думать об этом месте.              Монстр бессилен       Рядом с близкими.              Колеса тормозят возле небольшого домика, территория которого украшена аккуратно выстриженными кустами и желтыми тюльпанами. Дети пробегают мимо, запуская воздушного змея в небо. Их смех разливается по улице, смешиваясь с ласковым пением птиц и звонкими капелями в фонтане. Госпожа Хан выходит первой из машины, тихо благодарит детектива за помощь своим надорванным голосом от слёз и слегка улыбается.              Киён прикасается кончиками пальцев к ручке и поджимает губы, желая отправиться за матерью домой, чтобы почувствовать защиту, но его останавливает мужской голос, что стягивает со своей перегородки носа солнцезащитные очки и проводит языком по зубам.              — Киён.              — Да?              Подросток смешивает в своем тоне неуверенность и спокойствие, которое не слишком свойственно ему, но наступает новая жизнь с иными аспектами.              — Пообещай кое-что, – говорит Шин, сталкиваясь своими глазами, словно в них вложили всю красоту мира, с чужими. — Если произойдет любое дерьмо, ты сообщишь мне. Хоть ночью, хоть прервешь мое очередное свидание, даже если я буду далеко, – неважно. Просто говори со мной обо всём, что тревожит тебя.              Хан громко сглатывает. По коже проходят мурашки. Этот человек ни капли не врёт. В нем нет лжи или наигранности. Он говорит от сердца, которое не хочет больше проводить всю ночь в больнице и слышать плохие прогнозы врачей. Не хочет видеть своего ребенка под капельницами.              — Тебе все равно откажут.              — Что?              — На свидание, – уточняет Киён, на чьих губах расцветает хрупкая улыбка, что должна храниться в ладошках и не ломаться никогда. — На свидание тебе откажут.              Смех забирается в автомобиль сквозь маленькие щели. Юн пихает подростка в плечо, но не собирается отрицать свой провал с очередной девушкой на очередном свидание. Хан ощущает как тепло разливается слабыми волнами в груди и глаза загораются блеском жизни.              — Беги отдыхать.              Мужчина растрепывает кучерявые волосы, которые выбегают из машины с улыбкой на губах. Улыбки. Улыбки. Шин не сможет никогда закончить любоваться счастьем, горящим в тех глазах, которые он так боялся потерять несколько недель назад. Пальцы вытаскивают фотографию, успевшую немного помяться, и зрачки бегают по ней. Жизнь оказалась хрупкой. В одну ночь можешь лишиться того, о ком клялся заботиться, но фотография не поможет починить его легкие, вернуть в наш мир, только поможет навсегда оставить его рядом собой. Юн убирает её в зеркало и уезжает.              Не молчи,       Киён.

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Джисон поправляет свои завитки волос, никогда не умел их укладывать и никто не мог подсказать. Сердце колотится. Он стоит прямо у двери дома, в который нога не вступала с детства. Почти с рождения. Знает, что всё когда-то должно измениться, но почему тело сгибается от волнения, словно страх может победить. Кулак преодолевает долгий путь и осторожно соприкасается с деревом, разнося звонкий стук.              Язык скачет по деснам. Зеленые кеды перебираются. Их забыли помыть. Рубашка в клетку небрежно поглажена, а футболка раздувается летним ветром. Ладони сжимают яблочный пирог, который любят оба жителя этого дома. Почему-то из памяти не смогла выйти настоящая любовь старшего брата к этому десерту и восхищения матери, когда её младший сын впервые испёк яблочный пирог.              Дверь открывается и тёмные глаза соединяются в одну яркую луну, что сумеет осветить весь город ночью.              — Ты пришел, – выдыхает Киён, сильнее цепляясь пальцами за ручку двери, и загорает на своем лице блеск, причиной которого всегда был и будет брат. Он пропускает младшего в дом, пока сам забегает на кухню, из которой доносятся сладкие запахи. — Мам, я же говорил!              Джисон заходит на кухню, крепче сжимая пальцами яблочный пирог. Взгляды замирают друг на друге. Хозяйка дома медленно вытирает свои руки бархатным полотенцем и тяжело дышит. Она осматривает своего забытого сына, с которым последний раз разговаривала именно на этой кухне, когда жизнь её старшего ребенка еще не была разрушена. Хан помнит, что мать ниразу не обняла его в больнице, не прижала к себе, позволила полицейским рассуждать о смерти брата при нём, не сказала ни одного слова, чтобы поддержать. Она ниразу не проявила любовь к своему сыну.              Но сейчас он стоит перед ней в доме, который раньше называл своим, и где детский язык произнес первое слово. Мама. Первое слово Хан Джисона. Руки протягивают яблочный пирог и глаза матери разрушаются в маленьких блестках космоса, словно спустя долгое время её сердце видит не взрослого парня, а маленького сына, что только пробует испечь любимый пирог его семьи. Эти завитки волос не изменились. Госпожа Хан помнит, как ласково крутила кучерявые волосы на свои пальцы и убаюкивала мальчика, любившего засыпать с бутылочкой горячего молока.              Женщина принимает пирог. Лишь двое сердец знают, что она приняла не угощение. Материнское сердце вернуло своего маленького сына, что никогда не должен был уходить из гнезда. Киён улыбается. Его губы выпускают громко облегчение.              — Садитесь, – шепчет госпожа Хан, расцветая на лице теплую улыбку, и не сможет описать всю бурю своей любви, когда Киён цепляется ладонью за шею своего младшего брата, и они садятся на свои места. В глазах отражаются два маленьких и голодных мальчиков, что только прибежали с улицы и терпеливо ждут свой ужин, разукрашивая листы бумаги. — Убереги их, Господь.              Шепот разливается с губ женщины, которая обращается к единственному, кто сможет уберечь её детей. Тарелки украшают стол вместе с ароматной едой, приготовленной с особенным ингредиентом. Любовью. Чистой и нежной. Той, которой любит мать своих сыновей.              — Киён, сынок, таблетки, – говорит мать, немного нарушая диалог парней. Точнее, её голос затыкает старшего сына, рассказывающего брату обо всём, что накопилось за время его отсутствия. Киён кивает и принимает капсулу из рук матери.              — Я помогу.              Джисон встает со своего места, замечая как мучается женщина с банками со соленьями. Госпожа Хан лишь слабо улыбается, все еще не перестаёт рассматривать черты лица своего младшего сына, который успел повзрослеть и стать копией отца. Да, отца.              Таблетка крутится в пальцах. Зрачки пульсируют, словно монстр способен видеть этот мир через глаза хозяина, который держит в руках вещь, способную погубить дьявола. Язык пробегает по дёснам. Ты голоден. Он все еще не поужинал. Мурашки оставляют холодный след и удаляются с тела, которое становится слишком убийственным, даже для них. Таблетка касается горла и растворяется под водой. Сколько бы дьявол не сражался, ему придется потерпеть, чтобы жить дальше.              — Всё, всё готово! Теперь стол выглядит по правде празднично, – тихо гордится своими стараниями женщина и занимает своё место, проглатывая ком в горле, появившийся от мысли, что в дом вернулись все, кто должен. Семья дома. Её пальцы поднимают хрустальный бокал с яблочным соком, а глаза не сходят от детей, сердце будто боится потерять их снова. — Сегодня я хочу оставить всё плохое позади и начать с чистого листа, наполненного счастьем. Так что, поблагодарим бога за выздоровления Киёна и возвращения нашего Джисона.              Кровь разливается по сердцу, а дыхание сбивается. Сквозь память пролезают воспоминания с дней рождения мальчика, задувавшего яркие свечи со своего торта, на котором была выведена надпись: «С днем рождения, нашего малыша». Киён пихает брата локтем и подмигивает, складывая ладони, чтобы помолиться за благополучие. Отныне, Джисон ощущает, что вернулся домой навсегда. Пальцы соприкасаются друг с другом, отдаваясь богу, который спасет от тьмы.

Ты дома,

Наш малыш Джисон.

      Ужин был наполнен светлыми историями, льющимися с губ старшего ребенка, что не успевал даже кушать, лишь бы рассказать в подробностях обо всех проделках. Смех и улыбки впились в стены дома всего за пару часов, потому что они не убегали никуда. Были всё время здесь. Тепло кружило в сердцах семьи, которая обрела свой свет.              Джисон прислоняет голову к кухонным шкафчикам, пока ладони намыливают посуду. Он привык пользоваться одноразовыми тарелками или вовсе есть из кастрюли, ведь не видел смысла покупать себе красивую посуду, живя один, куда иногда заглядывает Хван и больше никто, но в семейном доме всё совсем иначе. Мать, зашивающая рубашку своего сына, всегда любила коллекционировать сервизы, которыми украшала стол только по важным дням. И день, когда вернулись оба её сыновей, важный.              — Я сейчас приду, – резко говорит Киён, бросая полотенце, которым вытирал мокрые тарелки, и быстро убегает на второй этаж.              Младший Хан провожает взглядом своего брата, исчезающего за дверью, и поворачивается в сторону матери, чьи пальцы аккуратно управляют иголкой, избавляя рубашку от дырочек.              — Ему лучше?              — Врачи говорят, таблетки не смогут излечить полностью, но уже со следующей недели он начнет курс лечения у психиатра, которого нашел господин Ли. Главное, быть рядом с ним и показывать как это быть нормальным, – отвечает женщина, поднимая свои глаза на кучерявые волосы, что заканчивают с мытьем посуду и вытирают тарелки. — Насчет быть рядом…Киён давно просил меня забрать тебя обратно к нам, но ты помнишь, всё было так запутано и я не могла ничего сделать.              Джисон кивает. Не станет говорить, что она стояла на месте и не делала ничего, чтобы могло помочь вернуть её малыша домой. Возможно, так считает только он – ребенок, брошенный во тьме.              — И сегодня стоило мне увидеть вас за одним столом, разговаривающих и смеющихся, как я подумала, что ты мог бы вернуться домой? – добавляет она, запуская хрустальный ключик в сердце сына, который сжимает кончиками пальцев бокал, словно переживает, что ошибся в услышанном. — Навсегда.              — Я могу вернуться?              Неуверенный голос разъедает материнское сердце, замирающие иглой в тонкой ткани. Госпожа Хан рассматривает звезды в глазах своего ребенка, настолько похожего на бывшего возлюбленного, что мурашки пробегают по телу. Но больше всего её пугает – боль от вопроса сына, что не до конца доверяет собственной матери. И она не винит его. Она бы тоже не доверяла самой себе.              Женщина аккуратно откладывает на стол нитки и встаёт с мягкого дивана. Её шаги слегка тяжелые из-за возраста и усталости за все недели. Джисон не сдвигается со своего места, смотрит как мать приближается и прикасается своими нежными ладонями к его плечам, которые напрягаются. Он не любит прикосновения, неважно кто это: близкий человек или незнакомец. Никому не позволено.              — Он же не успел, верно? – тихо задает вопрос, текущий с недр своего разбитого сердца, матушка, и ей не нужно уточнять кто. Они оба знают ответ, от которого тело щиплет. Хан прикусывает нижнюю губу, когда в глазах собираются яркие капли воспоминаний, не сумевшие никуда уйти, и навсегда остающиеся с ним. Кучерявые волос слабо кивают, будто боится увидеть то лицо, которое оставило шрам. Руки матери крепко прижимают своего ребенка к себе, поглаживая по запутавшимся прядкам, проливающие слёзы. — Всё позади. Отныне только хорошее, малыш.

Добро пожаловать домой.

      Дрожащие пальцы нажимают кнопку смыва и туалет поглощает единственное спасение от демона. Ноги изгибаются, нуждаясь в прибавке сил. Киён вытирает рукавом своей кофты губы, облокачиваясь на раковину. Глаза встречаются с самим собой в отражение зеркала, только это не похоже на него. Настоящий Киён никогда бы не заставил себя избавиться от ужина, который несколько часов готовила его мать, но новый Киён проведет эти несколько часов в туалете, очищая желудок, лишь бы таблетка не успела раствориться и затмить демона.              Тело ломит. Жар обнимает со спины. Плечи ловко скидывают с себя теплую кофту. Завитки падают на лицо, которое всматривается в свои красные глаза, замечая чужое присутствие. Он один в ванной комнате, но делит своё тело на двоих. Клыки прикусывают язык до крови и спустя столько времени капли алой жидкости попадают в организм, ощущая как пробуждается голод.              Киён видит в зеркале свою улыбку. Он здесь. Он вернулся. Дьявол, которого так боялся подросток, стоит прямо перед ним. И не существует никакого демона. Существует Хан Киён, который является этим адским отродьем.              Твой выбор сделан,       Хан Киён.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Удар оглушает небольшой зал, а кровь сочится с ноздрей, пачкая белые боксерские перчатки. Свисток и бой окончен. Дыхание восстанавливается медленно, но парень кланяется своему сопернику, что протягивает салфетки и извиняется за чересчур сильный выплеск силы.              — Ли, отличный бой! Хорошо постарался, – хлопая в ладони, говорит тренер и направляется в свой кабинет, чтобы записать новый результат боксера, который должен отправиться на национальные соревнования.              Минхо выдыхает и облокачивается спиной на канаты, сдерживая кровь салфетками. По телу стекает усталость, отражающиеся в поте. С момента, как всё закончилось и его другу больше не угрожает опасность, он проводит дни в боксерском зале, всегда оставаясь недовольным своим результатом. Это слишком слабо для национальных. Один удар может стоить ему выигрыша. Сколько бы не хвалил тренер, что по-настоящему оценивает способности своего спортсмена, Ли принижает всё до нуля, потому что не может позволить себе обложатся и проиграть, когда зашел настолько далеко.              — Неприятно видеть тебя побитым, – голос появляется сзади и встречается с кошачьими глазами, что замирают с бутылкой во рту. — Ведь бил не я.              Ухмылка озаряет кучерявые волосы, смешиваясь с яркой улыбкой лучшего друга, который цокает языком, но не произносит в слух свою радость от чужого прихода. Минхо откидывает пустую бутылку в сторону, конечно, не забудет поднять её перед уходом, ведь за малейший мусор в зале тренер снесет голову, и осматривает парня в темной одежде, чьи ладони прячутся в карманах шорт.              — Соскучился по боксу?              — Бокс – кислород, не забыл?              — Жизнь.              Киён щелкает пальцами, когда его ловят на ошибке. Чувствует трепет сердца и тягучую нитку, которая связывает два мизинца еще с детского садика, и её не смогут разрезать даже самые острые ножницы во вселенной. Минхо сохранил секрет, зная, что друг является тем, кто способен убить человека, как однажды убили его мать. Он скорее умрет от руки кучерявых волос, чем обречет их на страдания. За какие победы бог подарил тебя?              — Я понаблюдал за твоим боем только что, Сон так улучшил свои психологические атаки, – говорит Киён, пролезая на площадку, несмотря на то, что ему нельзя находиться здесь, даже просто подсказывать своему лучшему другу. — Но ты снова допускаешь одни и те же ошибки, про которые я говорил тебе сотни раз.              — Тренер говорит, ошибок нет?              — Этот старик доживает свой последний понедельник, а у тебя на носу национальные. Шанс уехать из этой дыры в Сеул, – грубо выражается парень и закатывает глаза, подходя ближе. — Во-первых, не показывай противнику сразу же сильные приемы, дай ему понять, что ты слабак, а когда он расслабится нанеси финальный удар.              — Но это неправильно?              — Бокс игнорирует правила и создает свои уже на ринге, – раздувает кошачьи мысли Хан, что поджимает губы. И по правде, если бокс был правильным, они бы не дрались с людьми до смерти. — Джеб. Я говорил, он должен быть как жало змеи – быстрым и возвращающимся обратно. Не растягивай его, убери жалость к противнику.              Кулак останавливается возле носа Минхо, который даже не дергается, ведь знает, друг никогда не завершит свой удар. Размах кучерявых волос слишком медленный и слабый, что вызывает горечь в горле. Ли совсем забылся, Киён восстанавливается все еще, точнее, он никогда не вернется в прежнюю форму и не сможет нанести удар с той силой, с которой бил раньше.              — За счёт желания показать сопернику силу, ты забываешь отдыхать, так что грамотно срывай его атаку в клинч, давая себе отдохнуть две секунды и наноси удар, – добавляет подросток, возвращая свой кулак обратно в карман штанов. — И всё, больше нечего сказать. Странно, я так был силён в этом всём, но не смог раскрыться из-за слабых сторон, в которых ты превосходил.              Минхо хмыкает. Он помнит, как тренер ставил их против друг друга, чтобы они замечали свои ошибки и учились, но ничего не происходило. Киён был сосредоточен на ударах, желал ударить сильнее и забывал давить морально, пока Ли раздавливал соперников психологически и владел слабостью. Однажды, тренер сдался и просто сказал: «Если вас поставить в пару, то вы станете непобедимыми, словно…»              — Две половинки, дополняющие друг друга, – договаривает фразу мужчины Минхо, размыкая воспоминания с тренировок. — Победим?              Ли протягивает ладонь, сжатую в кулак, в середину между ними. Раньше, перед всеми соревнованиями, они ударялись кулаками и тренер вечно ругался, ведь их удары были настолько сильными, что оставались красные пятна, способные вызвать боль во время ринга, но им было только смешно. Кулаки не просто бились. Они обменивались своими сильными сторонами, будто вставали вместе в бой и помогали выиграть медаль.              Киён слабо сжимает пальцы, не сможет встретиться с костяшками пушистых волос с той же силой, что и всегда. Только его кулак пролетает мимо и ударяет в голую грудь друга, чьи глаза замирают. Не сильное толкание в сердце, но Минхо вновь соприкасается с канатами, потому что тело сбивается с ног от мыслей.              — Победи, Минхо.              Не вместе. В одиночку.              — А ты?              — Я ухожу из бокса, – отвечает Хан, облизывая языком свои десна, когда кошачьи глаза начинают бегать по его завиткам волос. — Психиатр сказала убрать из жизни всё связанное с нанесением боли людям и заняться более спокойным видом спорта, что сможет расслабить мой мозг.              — И куда пойдешь?              — Кажется, Шин увлекается бейсболом, напрошусь к нему. Думаю, мне может понравиться, – задумчиво тянет свои планы Киён, пожимая плечами. Взгляды встречаются. Губы поджимаются. И яркий смех льётся. Они помнят с каким восторгом себя нахваливает детектив и как быстро отвергает способности отец Ли. — Но сейчас мне нужно сходить к старику, выслушать его бредни и освободить место…              — К старику, Хан?              Парни перестают смеяться. Голос мужчины появляется сзади завитков волос, которые зрачками указывают за спину, спрашивая не послышалось ли ему, но Минхо только может слабо кивнуть и пожелать удачи оправдаться перед тренером.              — Я про себя, господин! – быстро оправдывается Киён, спрыгивая с площадки. — Понимаете, возраст и старость уже близко.              — Мне в гроб ложиться?              Мужчина улыбается и хлопает своего пострадавшего спортсмена по спине, направляясь в свой кабинет, чтобы отпустить подростка с чистой совестью в новый путь.              — Он плакал всю ночью из-за вашего бокса, – еще один голос возникает, лишь позади Минхо, что оборачивается и замечает кучерявые волосы в черной кожаной куртке. Глаза встречаются спустя неделю отсутствия в жизнях друг друга, ведь Джисон прогуливал школу по семейным проблемам. — Как не оставлю тебя, так ты всегда встречаешь с новыми синяками.              — Так, не оставляй меня?              Слова уплывают с кошачьих губ, остающиеся прикованы глазами, словно на них наложили заклятие или проклятие. Хан не приближается, рассматривает издалека ранение, нанесенные чужими кулаками, лишь старается не опускать свои глаза на торс боксера, который даже не ощущает прохладный ветер. Минхо улыбается. Не от шутки или взгляда. Улыбка сама поднимает уголки губ. Это улыбка влюбленного.              У людей существует много различных особенностей, связанных с любовью, но драгоценность несёт только одна: мы не можем сдержать глупую улыбку, когда смотрим на своего любимого человека. Наше тело реагирует на красоту, которую мы видим. Любовь переполняет сердце и улыбка выражает всю чистоту души внутри нас. Но в хрусталь она превращается, когда нам улыбаются в ответ.              И Хан наклоняет голову вниз, чтобы немного скрыть свою яркую и слегка смущенную улыбку. Кошачьи глаза загораются блеском. Он мучился целую неделю от тяжести в груди и тягучих мыслей, не представляя, что дело было не в боли, а в отсутствии кучерявых волос рядом. Стоило этим губам с родинкой на щеке пролить свою улыбку с румянцем, как лёд растаял и тепло вновь обнимает голую спину боксёра.              — Когда вернешься в школу?              Ли задает вопрос, волнующий легкие, потому что в школе даже воздух становится противным без вечно тихого парня, и растекается на канатах, словно бездомный кот спрашивает у человека, когда его заберут домой.              — Завтра.              — А когда гулять?              — Ты хотел сказать: расследовать дело? – изгибает бровь Джисон, сжимая ладони в карманах своей куртки.              — Нет, – отрицает Ли и надувает свои губы. — Когда мы сможем провести время вместе?              Хан чувствует блестки в своих же зрачках, что понимают без уточнений. Провести время вместе? Ли Минхо, давно прошел век, когда так звали на любовную прогулку, и давно прошла стадия сближения, чтобы стесняться произносить в слух свое предложение. Свидание. Теплое желание встретиться со своим близким человеком, с которым залечиваются все синяки на теле и исцеляются внутренние раны.              — Я свободен!              Громкая радость возвращается в боксерский зал. Киён не позволяет сердцам заполучить ответ и хвастается своим подписанным заявлением о прекращении карьеры боксера. Его рука закидывается на шею младшего брата, подмигивая своему лучшему другу, чтобы поскорее убежать из места, которое когда-то любил. Ли прощается ладонью со старшими кучерявыми волосами, пока глаза остаются быть прикованы к младшим, что больше не смотрят в его сторону, ведь всё внимание забирает брат, не перестающий рассказывать новую бредятину.              Дверь зала хлопает. Тишина окутывает тело. Он так и не получил ответа на своё слегка неряшливое приглашение на свидание. Наверное, нужно подождать ещё время. Десять, двадцать лет…              — Что ж, Минхо, один ты остался из сильных, – с горечью выдыхает тренер, закрывая свой кабинет на ключ. — Ступай отдыхать и закроешь за собой зал.              Мужчина удаляется и оставляет ключи на маленьком столике. Ли кланяется в знак благодарности, наконец, спускается с площадки, направляясь в душ. Пора смыть с себя нанесенные удары и усталость этого дня, хотя вода никогда не умела избавлять человека от внутренней грязи.              Раздевалка выглядит тихой. Здесь около двадцати шкафчиков и все заняты боксерами разного возраста, только среди однотипных серых выделяются два, стоящие рядом друг с другом, с яркими наклейками. Когда им было по тринадцать лет, Хан любил покупать глупые стикеры и клеить на всё, что окружает его. Конечно же, место, которое он встречает каждый день не осталось ни задетым. Минхо обматывает бедра белым полотенцем, открывая свой шкафчик, но взгляд падает на соседний.              Пальцы тянут дверцу на себе, несколько фотографий висят на ней, словно оберег удачи. Вещи никто не забрал. Всё осталось так же, как? Ли не помнит, когда друг в последний раз приходил тренироваться, но перчатки все еще ждут хозяина. Странно, даже не зашел за ними. Минхо хмыкает под нос, лишь достает одежду со своего шкафа. Футболка укрывает мокрую спину и взгляд резко возвращается в сторону перчаток его друга, которые больше не встретятся с хозяином.              Осознание пришло только сейчас. Спустя столько времени. Киён ушел. Навсегда ушел из спорта, которым дышали двое мальчишек, серьезно настроенных на золотую медаль с национальных. Кошачьи глаза замечают маленькую фотографию на дверце чужого шкафчика. Пальцы забирают её, присаживаясь на скамейку. Они улыбаются. Это была их первая победа в боксе и счастье в тот день окутывало сердце, несмотря на разбитые губы или медаль, что не принадлежала обоим. Она была выиграна кучерявыми волосами, но разве существовало когда-то то, что они не могли поделить? Нет.              Минхо остался один. Один в спорте, горящим в глазах мальчиков. Мечта, к которой они шли, отныне является частью воспоминаний или только его. Киён начинает новую жизнь с яркой улыбкой, совсем не жалея, что уходит из прошлого. Ли знает, их дружба не разрывается от этого, но сердце ощущает как острые ножницы прикасаются к толстой нитке. Просто. Ты так легко ушел из нашей мечты?              Пальцы путаются в пушистых волосах, оставшихся навсегда в тихой раздевалке без громкого смеха и без пены из души, которую притащит Хан, лишь бы пошутить над другом. Это непонятное чувство, когда ты впервые оказываешься в одиночестве и не имеешь понятия какой будет твоя жизнь дальше.              Ты свободен,       Будь счастлив,       Но не забывай о нашей мечте.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      — Хан Джисон!              Детский голос разбегается по улице. Мальчик перебирается с ноги на ногу и обводит волнующимися глазами всех учеников старшей школы, которая вызывает маленький страх в сердце, ведь люди выглядят слишком высокими и злыми, но зрачки находят нужного человека, что оборачивается назад, вытаскивая наушники, словно проверяет не показалось ли. Джисон сидит на ступеньках, даже не желая вливаться в громкий разговор между своими друзьями, обсуждающие всё вокруг. Темные глаза встречаются с брелоками на портфеле.              Кин сжимает своими руками лямки рюкзака и осторожно подходит к парню, сильнее напрягая плечи, когда чувствует три взгляда на себе.              — Ты почему здесь? – спрашивает Хан, незаметно осматривая зрачками ребенка. Проверяет на наличие новых синяков. — Если Шин снова хочет наказать меня…              — Нет! – громко перебивает мальчишка и кланяется, из-за чего брелоки гремят. — Я хотел извиниться, что вёл себя грубо и не поблагодарил за помощь. Извини!              Льдинки в сердце топятся. Джисон не расположен к детям и не имеет слабости к ним, но этот ребенок ведет себя слишком невинно, чтобы жить в мире жестокости и не справедливости, хотя парень немного не верит, что перед ним стоит Кин, которого он провожал до дома.              — Это твой наггетс?              Кошачий голос из ниоткуда продувает шепот рядом с кучерявыми волосами и поглядывает на ребенка. Ли закрывает губы ладонью, когда задает вопрос на ухо своему другу, будто шифруется от ребенка. Ведет себя глупее младшеклассника.              — Наггетс?              С озадаченностью переспрашивает Хан, надеясь, что послышалось, но ему повторяют закуску из кафешки, в которую Минхо затаскивает друзей каждый божий день. Темные глаза всматриваются в молочный шоколад, хлопающий своими длинными ресницами, совсем не понимая, что не нравится другу в слове «наггетс».              Боксёр глупо улыбается и со скоростью света поворачивается к мальчишке, чьи зрачки замирают и в них загорается новая вселенная, когда парень протягивает свою ладонь:              — Ли Минхо!              Сай не моргает. Про движение и речи быть не может. Его язык падает глубоко в горло, а сердце ударяется с громкими тресками об стенки своего тела. Пальцы сжимаются в кулаки, а глаза замечают на старшекласснике светлую олимпийку с яркими буквами боксерского клуба, которую имеют право носить только те, кто выигрывал золото, хотя бы раз в жизни. Ли Минхо. Боксёр, победивший в день рождение мальчика, который обрел новый путь своего сердца в тот день, стоит прямо перед ним и протягивает ладонь.              — Эй, ты в порядке?              Минхо наклоняет голову набок, сужая глаза, чтобы осмотреть красные щеки младшего, но не успевает и произнести очередные слова, как толчок прикасается к спине.              — Ты пугаешь его, – фыркает Ким, упираясь кулаками в крепкую спину своего друга, чтобы он замолчал и не продолжал пугать ребенка, которому и без этого тяжело говорить в их присутствии. — Будь тише.              Кин дергается, осознавая насколько долго и глупо взгляд был прикован к боксеру, встреча с которым могла произойти только во сне. Руки быстро тянутся в маленький кармашек своего рюкзака, звонкие удары брелоков разлетаются по всей улице, а пальцы вытягивают помятую записку на рванном листке.              — Если появится свободное время или желание, то это приглашение на ужин, – тихо и с запинками шепчет Сай, протягивая листочек кучерявым волосам, чьи глаза немного замирают от неожиданности и принимают бумажку. — Это идея моего брата!              Младшеклассник выкрикивает последние слова и убегает в сторону выхода из школы, когда ощущает жжение на своих щеках от стеснения и небольшого страха. Джисон улыбается, раскрывая записку, хранящий в себе приглашение на ужин, написанное разноцветными мелками. Явно писал не брат. Тем более взрослый человек не сможет допустить столько ошибок в одном слове. Что-то загорается в глубине сердца. Что-то теплое и необъяснимое.              Это сложно описать, учитывая, как сильно Хан закрывает свой внутренний мир, лишь бы никто не прокрался в него, но волшебным образом ребенок разбивает своими слабыми кулаками стекло и застревает в душе кучерявых волос. К детям мы всегда испытываем слабость? Возможно, ведь они излучают самые яркие лучи солнца в наш серый мир, в котором остались только засохшие краски где-то на выставки мертвого художника.              — Пойдешь развлекаться с другим парнем? – кошачий голос вновь дует возле кучерявых волос, пугающиеся из-за чужого появления. Минхо вчитывается в записку, которая подписана в уголку аккуратным почерком. Жан. Зрачки пульсируют. Мальчишку зовут Сай, и он бы явно не стал подписывать своё приглашение не своим именем, следовательно, в этом принял участие и его старший брат. Но Ли не должно это касаться. — Жан?              — Не ревнуй к ребенку, – говорит Джисон, чьи губы слегка ухмыляются, и встаёт с холодных ступенек, хватая свой рюкзак. — И друзей не ревнуют.              Слова разлетаются по небесам, смешиваясь с бурлящей кровью в венах шоколадных глаз, что следят за уходом своего друга. Минхо кусает свои щеки изнутри и сжимает низ кофты, не осознавая насколько сильно бьется его сердце от значения слов человека, которого он явно не считает своим другом. Разве им разрешено дружить после поцелуя и обещания подождать десять или двадцать лет, чтобы сплести свои сердца воедино и любить? Ли считает, нет. Но считает ли так Хан?              Наверное, их мнения отличаются. Прошла неделя как Джисон вернулся в школу и жизнь приплыла в свое обычное русло, но они так и не провели время наедине. И Минхо не может сказать ему ничего, ведь знает, что Хан убегает после уроков домой к своему брату, чтобы встретить с курса лечения и быть рядом. Знает, что не может прогнать Желтого и Кима, потому что он совсем не тот человек, который способен оттолкнуть своих близких. И знает, ответ на все свои вопросы.              Друзья, так друзья.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Зеленые кеды перебираются с ноги на ногу, перечитывая темными глазами номер квартиры, сверяет с маленьким листочком в руках. Дом мальчишки оказался обычным для Инчхона, но Хан привык жить в собственном доме и никогда не разговаривать с людьми по-соседству, а здесь каждый человек подойдет и спросить про твои дела. Ветер продувает светлую футболку, прячущуюся под теплой кофтой. По телу пробегает холодок от волнения. Почему-то он боится постучать, словно стоит перед дверью своей матери и не может рискнуть, сделав шаг для возвращения домой.              Пальцы аккуратно касаются звонка, морщась от неприятного рингтона. Его уши восприимчивы не только к шуму, но и к звукам, исходящим из любой точки мира. Язык пробегает по губам, когда раздается шелест чужих ног и дверь медленно открывается.              — Ты правда пришел?              Кин выглядывает сквозь маленькое пространство и снимает защитную цепочку с двери, чтобы впустить нового друга.              — А ты передумал уже?              Джисон проходит в квартиру, в которой растворяется приятный запах чего-то свежего, смешанного с только приготовленной едой.              — Нет, извини. Я просто не думал, что ты серьезно захочешь прийти к ребенку, – поправляет себя Сай, оттягивая низ зеленой футболки от нервов, пока подросток снимает кеды. — Моего брата нет дома. Он до ночи работает.              — И ты всё время один? – тихо спрашивает Хан, следуя за мальчиком, что вприпрыжку пробегает коридор. Он не то, чтобы удивляется ребенку, проводящему время один дома, его детство прошло дома, ведь отец никогда не приезжал вовремя, но это, должно быть, одиноко? — Надеюсь, Шин не знает.              Улыбки немного поднимают уголки губ. Детектив слишком волнуется и заботиться, так что ему лучше не знать, как небезопасно оставляют мальчишку. Темные глаза обводят взглядом кухню, на плите которой стоит свежая еда, а холодильник украшен рисунками и фотографиями. Хан замирает. Зрачки начинают трястись, когда замечают семейную фотографию, на которой женщина крепко прижимает своего пятилетнего младшего к груди и ярко улыбается в камеру со старшим сыном. Юн говорил, их мать умерла, но в доме все еще царит её присутствие, будто в нем живет полная семья, только беспорядок выдаёт отсутствие женщины.              — Моя мама красивая, правда?              Кин подпирает подбородок, облокачиваясь на подлокотник кожаного дивана. Хан рассматривает глаза, в которых не читается тоска или наплыв слез, в них горит любовь и восхищение женщиной, подарившей ему жизнь. В это сложно поверить, но ребенок сумел пережить смерть своей матери в течение года и смириться с её отсутствием, заменять ласковые ладони одеялами, а материнские объятья игрушками. Сердце открыто и не выстраивает защиту от зла. Оно не проникнет. Мама оберегает на небесах. Оттуда виднее.              — Жан давно работает, даже когда мама была с нами, он утопал в работе. Наш отец военный, умер после моего рождения, поэтому к проблемам с деньгами мы привыкли, правда, с уходом мамы стало еще сложнее, – говорит Сай, пожимая плечами. Слова звучат слишком взросло. Джисон узнает не стандартное мышление для ребенка. Рано повзрослел. — Помоги с математикой.              — Что?              Мысли вылетают из головы при одном лишь упоминание предмета, который наносит удары по нему. И Хан не про моральные. Ким Сынмин бьет всех троих толстым учебником по математике за неправильное решение задач.              — Жан вернется поздно и не захочет со мной заниматься, а дядя Шин ничего не понимает в ней, – тихо произносит мальчишка, складывая губы трубочкой, и прячет руки за спиной от невинности. — А ты почти отличник!              — Почти, – выдыхает Джисон, вспоминая свою единственную низкую оценку по английскому, которую получил не за знания, а за плохое поведение. Ли Минхо не умеет молчать, даже на уроках. — Хорошо, так уж и быть, помогу.              Младшеклассник подпрыгивает от радости, впервые показывая свою настоящую сторону ребенка. Слабую, если быть точнее, ведь всё, что делает нас счастливыми – наша уязвимая часть. Кин открывает дверь в свою маленькую, но безумно яркую комнату, словно от солнца оторвали лучик и украсили стены им. Рисунки перекрывают одноцветные обои, люстра виде белоснежной луны смастерена своими руками, а на постели тихо сопит рыжий кот. Джисон поджимает губы. Он помнит.              Помнит какой была комната Киёна, пока тот не вырос и не захотел быть «крутым» в глазах своей девушки, сделав обычный и скучный ремонт. Его старший брат не любил рисовать, но любил собирать пазлы и лего, что украшали каждый пустой уголок, а ещё Киён любил фотографировать. В руках всегда был фотоаппарат, который запечатлел больше миллиона теплых воспоминаний. Но в один момент все разрушилось, и Хан хочет верить, что однажды откроет дверь в комнату брата и попадет в прошлое, где лучи солнца были ярче и теплее.              — Завтра итоговый тест, и если я напишу его на отлично, то утру нос своим обидчикам! – громко произносит план Сай, чьи глаза загораются ярким пламенем над открытой книгой, словно выходит на финальную прямую и никто больше не посмеет обозвать или избить после уроков. Хан прищуривает глаза. Он не понимает как ребенок, готовый избить одноклассника, лишь бы отомстить, превратился в того, кто хочет решить все словами и доказать, что является не просто грушей для битья. — После встречи с тобой, я подумал, драки никуда не приведут и над мной продолжат издеваться. Ты сказал: «Мы лечимся рядом со семьей» и я в первый раз заметил насколько устает Жан. Он засыпает за готовкой ужина, работает днем и ночью, лишь накопить на новую школьную форму для меня, и я не помню, когда в последний раз он сам ходил в школу, но ниразу не слышал от него жалобы. И тогда то я понял, что не хочу доказывать ничего кулаками, я хочу быть добрым и умным.              Добрым. Самое чистое желание сердца каждого человека, который любит мир. Мальчишка улыбается своими уголками губ, заменяя настольную лампу. Джисон ощущает покалывающие звезды в глазах. Свет не погаснет никогда. В мире всегда будут рождаться люди, наполненные солнечными лучами. Дети Жизни, которая обречена отдавать своих малышей в холодные ладони сестры, когда время заканчивается.              — Не сгори, Сай.              Гори так же ярко, как горят звезды ночью, как поют дельфины в своем безграничном океане, так же, как раскрывают свои крылья бабочки после глубокого сна. Освещай лучами солнца мир так же, как светится твой кумир. Будь похожим на Ли Минхо.              Хан аккуратно растрепывает волосы мальчишки, который недовольной хмурится, и взгляды устремляются в книгу, хранящей в себе надежду стать ярким солнцем. Карандаш легко касается бумаги, записывая новые примеры с объяснением, намного понятнее, чем у преподавателей. Сай сосредотачивается на математике и не отвлекается, задает дополнительные вопросы, стараясь многое решать самостоятельно. Джисон никогда не обучал детей, даже не разговаривал с ними, но уверен, что не каждый ребенок настолько хочет углубляться в учебу, ведь в его памяти всегда крутится шумный младшеклассник, который выбирал развлекаться со своим лучшим другом, врал матери об сделанных уроках, скрывал двойки и жил своё детство на максимум. Его старший брат явно входит в список «Ребенок, после которого больше не захочешь детей».       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

             — Жан крутой?              Вечерний Инчхон превратился из шумного и живого городка, в тишину со спокойствием. Люди закрывают свои магазинчики намного раньше, отпрашиваются с работы, чтобы успеть домой до темноты, и не проводят вечер пятницы, гуляя всю ночь. Они строго соблюдают все указания полиции, даже бабули по-соседству не угощают своей выпечкой, хотя это уже входило в обычаи уютного города.              Минхо прерывает бесконечный монолог Сынмина, который без усталости пересказывает сюжет очередного детектива, прочтенного во время английского языка, и скачет на одном месте, ведь разгадал убийцу в первой же главе. Хенджин переводит взгляд на друга, чьи щеки растекаются на его плече, а вопрос не вписывается ни в одну тему разговора, даже слегка перечеркивает все возмущения Ли, который не отставал от колючих волос с претензией: «Кто носит кофту с длинным рукавом под футболкой?».              — Жан? – переспрашивает Ким, позволяя прохладному ветру обнимать свое тело под голубой рубашкой в маленькую клетку. — Кин Жансай?              — Наверное.              Ли прикасается к своим красным коленкам, успевшим замерзнуть из-за шорт, и сглатывает горячий ком в своем горле настолько сильно, что Хван чувствует напряжение его скул своим плечом.              — Он из выпускного класса. Мы мало с ним общались, зачастую лишь на совещаниях старост, когда он еще не потерял эту должность, но Жан всегда был отзывчив, помогал с заполнением журнала, организовал праздники, договорился с директором, чтобы выделить старостам отдельный кабинет, угощал всех ужином после трехчасовой работы. Помню, когда я только стал старостой, он помог мне освоиться и позвал в свой клуб науки, хотя мне казалось, что он очередной накаченный парень, помешанный на спорте и национальных, – говорит Сынмин, замечая как щурятся кошачьи глаза на последних словах, и пожимает плечами в невинности, словно никого не имеет виду. — Жаль, что у такого хорошего человека жизнь сломалась.              — Сломалась?              — Госпожа Кин скончалась.              Минхо отрывается от плеча друга, будто по телу ударяет молния и воздух исчезает из легких. Холодный ветер встречается с голой кожей под кофтой, а сердце дрожит. Он перекручивал все восхищения в сторону этого парня в плохую сторону в своей голове, но тяжелый камень ударил по ране, не сумевшей затянуться до конца. Ли может выражать свою неприязнь к кому угодно, только не к тем, кто лишился близкого человека.              — Уже полгода, как Жан не ходит в школу и не перестает работать на пяти работах. Моя мама ходила на похороны и говорила, что никогда не чувствовала столько боли, сколько ощутила тогда. Жан хоронил мать в одиночку и даже не находил времени, чтобы поплакать, и на похоронах попросил мою маму присмотреть за младшим братом, пока сам рыдал в туалете, – добавляет Ким, чьи слова сжимают кулаки боксера до белых костяшек и вырывают давно пережитые воспоминания. — Если Хан подружился с ним, то это славно.              Сынмин договаривает и крутится вокруг себя, не забивая голову той информацией, которую произнес. Его взгляд устремляется на дорогу, по которой вновь проезжают полицейские машины. Без мигалок. Ничего не произошло этой ночью или еще не обнаружили. Это запутанный клубок, потому что никто не знает, было ли новое убийство и сколько дней уже гниет тело в прорубе, а может все живы.              Ли прикусывает нижнюю губу. Пальцы бьют свои коленки. В сердце происходит война? Он не знает как объяснить все чувства, текущие внутри него, но это смешивается в камень, который умещает в себе боль от шрама выпускника, пережившего то же самое, что и он, и ненависть за связь с человеком. Его человеком. Минхо – не эгоист. Просто не привык разделять что-то с другими, особенно, когда обрел драгоценность в своих разбитых ладонях.              — Думаешь, они подружились?              Хван наклоняет голову на бок, встречаясь со щенячьими глазами, что останавливаются на месте и задумчиво улыбаются.              — Они подходят друг другу, – тихо озвучивает свою мысль Ким, пробивая еще одной молнией тело пушистых волос, замирающих от мурашек. — Джисону всегда нужен был человек открытый и готовый принять все его странности. Ну, и быть ненормальным, в плане ориентации.              Ток бьет еще сильнее. Ли не забыл. В этой компании никто не знает об его «ненормальности», кроме братьев Хан. Но Сынмин должен был быть третьим, кому бы он рассказал истинную своего сердца, только ключ разворачивает в другую сторону и закрывает сердце от щенячьих глаз, обронивших горькие слова про любовь двух одинаковых людей. И нет шанса злиться или возненавидеть друга, который вырос в давление общества, навязывающего свои интересы. Это просто различие между двумя мирами, сошедшие в одну планету, которая не представляет и жизни без частички себя, но понять друг друга не смогут.              — Я домой.              Ли встает с холодного бордюра, прячет свои кулаки в карманах кофты и уходит в сторону своего жилого комплекса или замка, как говорил Хенджин, впервые увидев его квартиру. Ему нужно остаться наедине со своими мыслями и ревностью. Да, ревностью. Сердце долго сражалось, но все же проиграло и мозг признал, что он просто ревнует своего человека, которого любит больше всех на свете, как бы сопливо не звучало.              — Для тебя это ненормально?              Желтый цвет роняет свой шепот, когда остается один на один с парнем, чья энергия сегодня превышает и он не может усидеть на месте.              — Любовь к своему полу?              Сынмин аккуратно переспрашивает, переводя взгляд на родинку под глазом, перед этим убеждается, что Ли зашел за ворота своего комплекса. Хван кивает. В его теле что-то зажигается, словно надежда готовится растоптать себя или осветить дорогу к сердце еще ярче. Каждую крупинку решит ответ. Ответ одного человека, имеющего значение больше всего человечества во вселенной.              — Не знаю, – коротко бросает Ким, пожимая своими плечами, и занимает место на бордюре рядом с другом. Его голова быстро падает на плечо парня, переставшего дышать. — Мне просто нравятся девушки.              Говорит Ким Сынмин и впитывает в себя сладкий аромат спелого персика, исходящего не от девушки, а от звезды под глазом, которая подпирает свой подбородок ладонью, чтобы не сказать лишнего. Не рассказать о глубине своего дрожащего сердца. Хенджин получил ответ от человека, ради любви которого уничтожить всю планету будет мало.              — Кан Хаюн?              Хван называет имя той, которая и является причиной любви девушек. Он знал, в конце концов получит именно горький и соленный ответ, не сумев выразить глубину своих мыслей, но почему-то зубы прокусывают губы до крови, словно это защитит его. Словно дьявол сможет лишить любви.              — Она классная и милая. Мне нравится с ней разговаривать, я даже иногда прихожу в больницу под предлогом: «Купить лекарства для исследования в научном клубе», лишь бы немного увидеться с ней. Это странно, да? – произносит Ким, заостряя свое внимание на ночном небе. Пряди волос растекаются сильнее по плечу Желтого, не смеющего даже дышать, чтобы не спугнуть, хотя щенок никогда не пропускал возможности разлечься на плече друга. — Но я не заслуживаю её.              — Не заслуживаешь?              Хенджин дергается. Человек, о котором мечтает сердце каждый день, не заслуживает чего-то или кого-то? Это мир не заслуживает его. Никто не заслуживает, даже сам Хван Хенджин.              — Сынмин, ты…              — Давай просто помолчим и посмотрим на звезды, – перебивает Сынмин, чьи глаза прикрываются в спокойствие, а запах спелого персика заставляет легкие дрожать. — Я провожу тебя до дома.              И Желтый больше не говорит. Он не выразил все свои возмущения, которые могли бы раскрыть щенячьим глазам насколько они удивительно красивы, но в очередной раз чувства замолкают. Глаза смотрят на полную луну. Она красивая. Безумно красивая. Немного жалко, что именно при ней совершают убийства. Хенджин не сдвинется с места, пока это не сделает парень, чье тело полностью расслабляется на плече колючих волос.              Странно, да?       Ким Сынмин, ты всегда напряжен,       Но со мной расслаблен.       

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Ночь пробралась и в детскую комнату, в которой разлетается тихое шипение носом мальчишки в своей кровати. Сай уснул прямо за столом, даже не закончив решение задачи математики, что оказалось не таким огромным врагом, как выглядела раньше. Хан отлучился всего на секунду в туалет, но этого времени хватило, чтобы ребенок вспомнил про свой режим и заснул. Темные глаза аккуратно убрали пряди непослушных волос и перенесли мальчишку в теплую кровать, заполненную мягкими игрушками.              Джисон помнит как засыпал за своим столом в детстве, стараясь улучшить оценки самостоятельно, и каждое утро просыпался в своей кровати, укрытым в одеяло. Отец приходил под утро, но никогда не забывал заглянуть в комнату своего ребенка и перенести его в постель, чтобы дитя выспалось и было полно новых сил на следующий день.              Подросток останавливается возле стола, собираясь уже уходить, лишь пальцы быстро решают последнюю задачу, сразившая ребенка на повал. Он слегка улыбается и закрывает дверь комнаты. На утро Кин обнаружит в своей тетради решение сложного задания и маленький смайлик в уголке, поймет, кто закончил решение, и сумеет написать свой тест на отлично, утрёт нос всем обидчикам и, возможно, с этого дня жизнь изменится. Хан выключает везде свет и удаляется на улицу только при четком звуке закрытии входной двери.              Руки натягивают темную толстовку на свои плечи, не позволяя холодному ветру обнять их, хотя ему хватает голых коленок. Сигаретный дым преграждает лестницу. Нет, места для прохода слишком много, просто глаза замирают на чужом силуэте, что сидит на ступеньках, выкуривая сладковатый запах в поток ветра. Наверное, это грейпфрут.              — Он спит?              — Уснул пару минут назад, – тихо отвечает Джисон, опуская свой рюкзак на ступеньку ниже, и сам занимает место рядом. Слишком медленно, словно проверяет можно ли быть рядом. — Почему домой не идешь? Он ждал тебя весь вечер.              — Я приучаю его жить без меня и находить в одиночестве свет, – хмыкает Жан, чьи губы направляют горький дым в другую сторону, внимательно следя, чтобы ветер не отправлял его к кучерявым волосам. — Иначе он слишком привязан ко мне и не сможет пережить мою смерть.              — Думать о смерти в этом возрасте бессмысленно, – говорит Хан, пальцами рисует на своих красных коленках. — Впереди вся жизнь.              — Я психопат.              Слово разрушает земной слой и босые ступни смерти подкрадываются сзади, пачкаясь в крови. Хан замолкает. Темные глаза встречаются с чужими, замечая родинку прямо возле зрачка. Звездные глаза. Подросток думал, что они существуют только в фильмах, но он ополаскивает своим взглядом, будто волшебство Хогвартса вырывается за пределы замка.              — Моя мать была психопаткой, но скрывала всю жизнь. Полгода назад она убила свою близкую подругу из-за скачка и воткнула нож себе в горло, не желая существовать как дьявол. Доктор Ким поверил мне и организовал тестирование, в котором результат показал, я унаследовал психопатию, но ген спящий, а Сай в порядке. Его гены полностью отцовские. Я выдохнул от облегчения, что мой брат не будет мучаться, но мне страшно находиться рядом с ним, ведь в один день я могу навредить самому близкому человеку, который даже не сумеет защититься, – шепчет Кин, выкидывая окурок на землю, и прячет лицо в своих ладонях. Джисон замечает как рукава кофты немного оттягиваются и глубокие порезы на запястьях светятся белыми полосками. — Я знаю, что никто не поможет Саю. У нас нет родственников, все отказались от моих родителей, когда узнали про ген мамы, а отец выбрал быть с ней и сделать всё возможное, чтобы вылечить, но умер на службе, оставив двух сыновей одних.              — Ты можешь расслабиться. Ничего страшного нет в спящим гене, главное, что не было никакого скачка…              — Был, – перебивает Жан, разбивая костяшками своих рук невидимое стекло, которое сохраняло надежду. Хан стягивает с лица маленькую улыбку, горящую от расслабления, но её забирают. — На похоронах матери сквозь истерику я почувствовал холод по спине и разрезал свою ладонь в кровь. Через неделю я стоял над спящим Саем и держал подушку. Я хотел задушить его. Это был не я. Кто-то другой, но мне хватило силы, чтобы спрятаться в туалете и разрезать своё запястье.              Парень с короткими волосами оттягивает рукава своей кофты, оголяя шрамы. Жуткие и болезненные. Но Хан не дергается, не отворачивается, его пальцы нежно прикасаются к коже, пострадавшей от дьявола в сердце. Он не боится. Он встречался уже с ними и обрабатывал каждый порез, заклеивая разноцветными пластырями. Хенджин скрывает под кофтами с длинными рукавами разрезанные руки в кровь, которые не просто никогда не заживут, но и оставят навсегда память того, почему они были сделаны.              Кин замирает глазами на завитках прядей, когда кончики чужих пальцев проводят по каждой полоске на его запястье, словно рисуют звездную дорожку в небеса. Никто прежде не видел их. Никто не прикасался к ним. Но этот человек смотрит на них со спокойствием и не боится прикасаться, поглаживая мягкую кожу.              — Я рассказал тебе, потому что доктор Ким перепутал документы с результатами теста. Киён тоже психопат? – шепотом прерывает молчание Жан, не опуская взгляда с парня, который поднимает свои глаза на хаотичные родинки. Зрачки завитков волос трясутся от страха. Это была тайна. Тайна, которую нельзя никому распространять, даже своим самым близким людям, ведь одно слово и жизнь подростка может быть разрушена навсегда. — Я никому не говорил, даже не сказал, что в моих руках был этот листок, просто взял свой и оставил его.              — У Киёна пробудился ген, и он тоже хотел убить человека, только не своего близкого, а за него, – карты раскрываются с губ Джисона, который клялся себе, никогда не расскажет правду, чтобы старший брат смог прожить прежнюю жизнь, но перед глазами появился еще один человек, заслуживающий доверия. — Он проходит лечения у психиатра и я с каждым днем замечаю улучшения.              — Он убил Джи Дже?              Хан резко убирает пальцы от чужого запястья, будто его пробивает электричеством. То, что они так усердно прятали несколько недель, всплывает наружу, как умирают киты в глубинах океана.              — Каждый в школе знает прошлое Пэк Арым и говорят, серийный убийца был убит Киёном, как месть за свою девушку, – добавляет Жан, чья звездочка в глазу трясется от страха, что о нем подумают слишком плохо и испугаются. — За столько лет жизни с психопатом, я научился различать обычных людей от больных, и долгое время изучал психопатию вместе с Ким Сынмином в научном кружке.              — Возможно, ты сможешь помочь в кое-чем, – говорит Хан, щуря свои глаза. Они так и не нашла ни одной новой зацепки, словно убийств никогда и не было, но это лишь затишье перед бурей. — Я позвоню тебе.              Джисон встает с холодной ступеньки и цепляет свой рюкзак на плечи, спускаясь вниз. Он знает, нельзя допускать новых людей к поискам убийцы, особенно Шин не обрадуется, когда узнает про огромную опасность младшеклассника, только им не помешает второй Ким Сынмин. Тот, кто прожил всю жизнь с психопатам, в силах разгадывать шаги больного человека. Жан провожает взглядом парня. Он рассказал о себе слишком много. Хоть бы это не вышло во что-то плохое для него.              Прохладный летний ветер раздувает кучерявые волосы, ступающие к дому, в котором горит свет. Мама вяжет новую вещь для своих сыновей. Пускай она не знает, они предпочитают не носить её шарфы или шапки, но ей никто не скажет об этом, ведь материнское сердце греется от мысли, что её сила способна спасти мальчиков от холодной зимы. Джисон не привык возвращаться домой и видеть свет в окне. Он останавливается возле ворот, рассматривая окно своего старшего брата, который уже дома.              Всем говорит: «Киён идет на поправку!», но знает, Киён пойдет на поправку только тогда, когда в десять часов он будет сбегать через окно комнаты своей девушки и бежать на тренировку. Возможно, этому уже не быть никогда.              Вибрация в шортах уносит мысли. Хан тянется к своему телефону, на котором высвечивается яркая надпись звонка с миллионом разных смайликов. Кучерявые волосы ни за что бы в своей жизни не подписали так человека, но хозяина этого номера и не нужно было подписывать, он справился сам.              Джисон поднимает трубку:              — Я думал, ты с Кимом и…              — Я соскучился по тебе.              Шепот, наполненный кокосовой стружкой, окутывает крепкими объятьями сердце. Подросток замирает по середине дороги, не смея двигаться, и слушает чужое дыхание, которое учащается от волнения. Минхо часто тревожит звонками, но никогда не произносил в них свои чувства. Мурашки бегут по коже, оставляя холодные прикосновения, словно мокрые поцелуи на спине.              — Мы виделись утром?              Хан выдавливает тихий смешок. Его пальцы крепче сжимают телефон, когда воздух замедляется в легких, а тяжесть в груди укрепляется.              — Хан Джисон, я скучаю по тебе не как по другу, – шептание вылепливает камень из пластилина в сердце парня, который обводит языком свои десна, ощущая слабость в собственном теле. Ли наполняет своим серьезным и шершавым голосом, не имеющим больше сомнений или стеснений чувств, разжигающих в нём пламя. Подушка впитывает в себя несколько ударов от каждого нового слова. — Как друг ты никогда не был нужен мне.              Признание оставляет след глубокой тишины. Они оба замолкают. Минхо переворачивается на живот, сжимая постельное белье в своей кровати. Его ладони потеют от волнения и пламени внизу тела. Дыхание кучерявых волос возрастает. Хан покрывается сотнями или миллиардами насекомых, лишь при одной мысли об этих словах. Жар окутывает с головы до ног. Ему казалось, не существует слабых точек в его закрытом сердце, но Ли Минхо нашел их и давит своим нежным шепотом.              — Извини! – резко и громко произносит Минхо, с приходом осознания насколько глупый его звонок. — Ты, наверное, с Жаном сейчас или дома, я отвлекаю. Забудь всё, что я…              — Встретимся у Желтого моря.              Звонок сбрасывается. Ли пару минут смотрит на мигающий телефон, тревога кружит в потоке воздуха, и кошачьи глаза вылетают со своей кровати, падая на пол, ведь ноги путаются в одеяле, а пушистые шерсти пугаются резкости хозяина. Минхо не волнуется разбудить отца, который отныне возвращается раньше с работы каждый день, чтобы следить за своим сыном, которому запрещено быть на улице ночью, но детектив Ли слишком много работает, что спит и не слышит ничего. Входная дверь хлопает. Боксер накидывает на плечи кофту и не завязывает шнурки на своих красных кедах, лишь бы скорее добежать.              Джисон не предупреждает мать, что сегодня задержится, даже не заходит домой, хотя так мечтал добраться побыстрее до комнаты и лечь спать, теперь его ноги бегут к побережью, на котором должна расцвести любовь. Он знает, никто не будет беспокоиться об его отсутствии этой ночи. Киён уснет совсем скоро от таблеток, а матушка подумает, её ребенок все еще не привык быть в семье и развлекаться самостоятельно как прежде, но только одно сердце заботит его присутствие ночью.

Десять, двадцать?

Столько мне потребуется минут,

Чтобы добежать до тебя

И поцеловать.

ཐིཋྀཐིཋྀཐིཋྀ

      Красные кеды перебираются с ноги на ногу, нервничая до невозможности косточек своего тела. Волны моря соприкасаются с корнями деревьев. В Инчхоне расположены берега, на которые мечтает попасть каждый человек, но существует единственный, хранящийся в голове только двух людей. Он не покрыт песком и здесь нет красивых лежаков, даже солнце не проникает из-за густой листвы деревьев. Это закрытое место среди мрачного леса. Оно смешивает в себе тишину и волшебство. Всё, что нужно двум влюбленным подросткам.              Минхо дергается от ломающийся ветки позади себя. Дрожь пробегает по венам. Волнение набирает обороты, как усиливаются волны всегда тихого и спокойного Желтого моря. Кошачьи глаза встречаются с темными, схожими с ночным небом. Время замедляется. Секунды превращаются в минуты. Жар разбегается по телу, заставляя пульс вибрировать и ступать на один шаг вперед, только он и не нужен.              Рюкзак грубо соприкасается со землей, пропитанной холодом летнего ветра, а пальцы сжимают ворот кофты, которую нашли за секунду до выхода из дома. Джисон не останавливался, даже чтобы позволить своим легким набрать свежего воздуха и отдохнуть от бега. Он быстро сокращает расстояние между ними и притягивает чужие губы к своим, затягивая в поцелуй с каплями прохлады и жадности, словно боится, что отнимут и заставят бежать ещё.              Минхо расширяет свои глаза, явно не ожидая настолько быстро сплетения любви. Сердце ударяет восемь сильных ударов, вкладывая весь страх за свою настоящую ориентацию, любовь к тому, кто должен был оставаться другом, смерть, которая способна наступить в любую секунду, и пальцы цепляются за затылок кучерявых волос, прижимая ближе к себе. Губы не щадят ни себя, ни парня, чья ладонь мнет ворот чужой кофты. Они окутываются пламенем летнего солнца, скрывшегося за горизонтом, кровью из-за слабых укусов сквозь поцелуй, жадностью и желанием никогда больше не сдерживаться, выпустить сгусток любви, накопившийся за эта мучительное время.              Лунные пряди омывают стеклянную поверхность волн, поднимающихся выше и выше. Запретная любовь раскрылась. То, что всегда должно было быть под стальным замком, сейчас сплетается в поцелуях и пальцах под футболками. Тьма не сражается со светом. Листва позволяет луне осветить лица двух парней, чьи сердца не волнуются за чужое одобрение. Только они. Только Хан Джисон и Ли Минхо против сказочных ворот общества или богов.              — Это всё неправильно, да?              Шепот аккуратно прикасается своими нотами нежности. Хан прерывает поцелуй, когда ощущает, каждое прикосновение заходит все дальше и глубже. Он не задумывался, в голове не было ни одной мысли, что так не должно быть и все неправильно, стоило ему добежать до берега и увидеть кошачьи глаза в темноте, как губы сами потянулись и захватили то, что принадлежит ему. Но осознание всегда приходит поздно. Сердце стучится в закрытую дверь, не позволяющую зайти полностью и без страха.              Ли проводит кончиками пальцев от предплечья до запястья чужой руки и цепляется за нее. Красные кеды тянут за собой зеленые, осторожно спускаясь по деревянным ступенькам ближе к волнам, чьи брызги прикасаются к лицам, горящим от смущения.              — Смотри.              Боксёр произносит одно слово и останавливается у воды, позволяя ей омывать его кеды, а взгляд целится вдаль. В глубину этого мира. Джисон слегка кривится в лице, не понимая куда ему нужно смотреть, хотя желает не отрывать взгляда только от волос, схожих с облаком.              — Что?              — Ничего не изменилось, – тихо поясняет Минхо, чьи пальцы сильнее сжимают чужую ладонь, и раскрывает тьме смысл своих слов. — Луна все еще на небе, звезды освещают путь, а море кристально чистое. Из-за нас этот мир не изменится. Нельзя навредить планете с помощью любви, которую создал бог, надеясь подарить нам возможность жить. По-настоящему жить.              И Хан Джисон отныне видит все иначе. Намного. В его глазах отражаются блестки моря, звезды, как родинки на кошачьем теле, листва деревьев, луна, освещающая лица двух влюбленных, которым можно любить друг друга. Можно. Нет запрета. Никто и не мог никогда запретить нашим сердцам влюбляться. Это не просто незаконно. Это невозможно. Мы не выбираем в кого и когда влюбляться. Мы просто любим, потому что бог наградил нас этим волшебством, явно не желая отнимать его.              — Если боишься за мнение людей, то я бы на твоем месте не переживал, ведь рядом с тобой самый настоящий боксёр национального уровня, – с острой ухмылкой добавляет Ли, переводя свой взгляд на завитки волос и родинку на щеке, горящую яркими красками из палитры Желтого. Хан ударяет парня в плечо, но не скрывает своей широкой улыбки. — Так что, мы подождем десять лет или начнем всё прямо сейчас?              — Я устал ждать.              Джисон не нуждается во времени на раздумья. Внутри него давно родился ответ. Пальцы крепко переплетаются с чужими, пока ладонь притягивает кошачьи губы снова к себе. Не быстро. Не жадно. Медленно и с нежностью, переполняющей тело. Они сплетаются в поцелуи, который символизирует не только начало отношений, что долго ждали своего времени. Это протест всем правилам, указаниям общества. Они ставят крест. «Неправильно»? Неправильно не любить друг друга из-за людей, которых вы никогда не увидите или покинете навсегда. Будьте собой и любите тех, кого хочется вам.

And we kissed,

As though nothing could fall.

      Им не нужен воздух или земля. Всё вокруг исчезает. Только Хан ощущает шаги красных кед, ступающих ближе и ближе к прохладной воде, и не успевает опомниться, как тело окунается в волны, а смех разлетается по ночному небу. Они промокают до ниточки. Кучерявые волосы вьются сильнее, желая отомстить боксёру, который не позволяет сказать и слова, притягивает обратно в медленный поцелуй, лишь наполненный соленостью моря, что успокаивается от правильной любви.       

And the shame,

Was on the other side.

      Бабочки на зеленых кедах улетают в бесконечное путешествие. Краска смывается под объятьями желтого моря. Этой ночью кровь не придёт. Этой ночью любовь остается навсегда. Она больше не уйдет. Сколько бы трудностей не было, они не откажутся от того, что так долго старались получить. Минхо может отказаться от золотой медали, но никогда не откажется от его кучерявых волос, пахнущих медовым яблоком.       

We can beat them,

Forever and ever.