Теория ничтожности ничтожна

— Поэтому да, — выдыхает Кевин, подтягивая сумку на плечо, — Я чувствую себя просто ничтожеством. Гул моторов, шум стирающих асфальт колес и гонимый машинами ветер заглушает мягкий стрекот человеческих голосов. Обрывки разговоров не успевают донестись до слуха смыслом, потому что растворяются, подхваченные ветром. Кевина это впервые так искренне раздражает. Он все косится на Аарона, молчаливого и серьезного на протяжении всей его жалобной тирады. Эти саморазрушительные мысли, тиранящие голову уже на протяжении целой недели, выносить становится, собственно говоря, все более невыносимо, и Кевин, не сдержавшись, поддается очередному ааронову «не трахай мозги, Кев, вижу же, что хуйня с тобой. рассказывай давай». На поддержку Кевин не сказать, что рассчитывал. Нужна была – сказал бы раньше, сведи оно с ума совсем, но терпеть проблему было несложно, особенно с учетом собственной в ней вины. Что действительно было сложно – все время прокручивать ее в голове. Эта уставшая дура подводила его уже вторую неделю, сведя понимание вузовского материала к ебаному минимуму, и извечное самобичевание, занявшее те функции, в которые могло уйти бы что-то полезное, свербило так, что Кевин сдался. Кевин мечтал зацепиться хотя бы за что-то. Ухватиться, словно за крюк, чтобы оставить это сраное самоедство болтаться там пускай и ненадолго – пока железка не прогнется под уничижительной тяжестью, срывая эту хуйню врезаться Кевину обратно в голову. Ему правда стало плевать, что могло роль такого подвеса сыграть. Встрять слухом в чужой диалог за соседним столом в аудитории, вдумываться в каждую строчку песни в пробке по дороге домой, пытаться разобрать абсолютно, кажется, бессмысленный бубнеж Аарона в попытке ночью уснуть или уйти всем вниманием в треп Рико в общем чате, пока тот терроризируется своей частью курсовой по теоретическому разделу в Японии. Кевину не помогает уже, похоже, вообще ничего. А затянувшееся молчание Аарона тем более. Однако так ему только кажется, потому что на деле Аарон молчит всего-то чуть меньше одной минуты. Но говорит совсем не обнадеживающее и далекое от практичной попытки поддержать: — Ага, и что еще скажешь? — с осуждением в голосе на грани насмешки. Под взглядом Кевина еще и закатывает глаза. — А?.. — переспрашивает смазавшуюся от шума дороги речь Кевин за мгновение до того, как смысл все же доходит. — Говорю, что ты придурок. — Как верно ты понял суть моей проблемы, — морщится Кевин, не сдерживая раздражения. Кевин, конечно, придурок не настолько, чтобы не понять, что Аарон имеет в виду, однако именно сейчас это нихера не помогает. Где-то в глубине души что-то отепляется от того факта, что Аарон, называя его долбоебом, как раз отрицает обратное, но все же тогда, когда мысль об этом – главная проблема, сказать «че плачешь? не плачь» не очень поможет. Вернее, не поможет совсем. Аарон это понимает. Кевину угадывать по взгляду Аарона это не требуется – он просто уверен. Несмотря ни на что, Аарон умеет читать его тогда, когда Кевину это действительно нужно. Поэтому спустя еще какое-то время Аарон уставше выдыхает, пожимая плечами. Говорит: — Делать вывод на основе двух недель – идиотизм, Кев, — спокойный голос Аарона звучит тихо, и Кевину приходится стереть остатки расстояния между ними, чтобы слышать его разборчиво. Аарон подбирает его под локоть, притягивая ближе, и Кевин едва не останавливается от такой неожиданности, — Ты же не всю жизнь хуяришь отключенным мозгом. Тебе просто нужен отдых. — Отдых от чего? — шумно негодует – не в сторону Аарона – Кевин, — От умения думать, Аар? Вот что идиотизм, а не мои выводы. Блять, ну настолько все хуево, ты же понимаешь? Две ебаных недели ни мысли в голове. На парах я вообще словно без бошки сижу, настолько не воспринимаю препода и его вопросы, дома, сука, сколько ни ебись, никакого результата... Кевин не замечает, как начинает тараторить, постепенно повышая голос, а потому тычок локтем в ребро от Аарона заставляет обнаружить внезапно сбитую дыхалку. Кевин набирает воздух, чтобы возмутиться, но Аарон его опережает: — Это называется стресс. Ты находишься в состоянии длительного стресса, а потому твой мозг отказывается функционировать также эффективно. Кевин цыкает. — Вообще не функционировать, — поправляет он, исправительной звездочки в конце фразы сверху только не хватает. Переводит дух и начинает бурчать снова: — Это не аргумент. Во-первых, откуда стрессу вообще должно было взяться, если у меня все заебись? Во-вторых, ага, ахуенно придумал, Аар, значит, как у меня стресс – я беспомощный овощ, а, например, Рико при более херовых состояниях справляется с той же, условно, учебой на отлично. — Рико – это Рико, а ты – это ты, Кевин. Кевин поджимает губы, улыбается натянувшей эмоцию истерикой и разводит руками в стороны, выплетаясь из хватки Аарона. — Отлично, — выносит он, со сдавшимся отчаянием, вердикт, — Значит, я – ничтожество. Аарон останавливается. Кевин разворачивается почти сразу, врезаясь пятками в асфальт, и замирает, сжав губы и упираясь напряженным взглядом в чужое выражение. Аарон смотрит на него твердо, остро, почти холодно, словно подставляет все органы Кевина в очередь на размельчение в центрифуге. Словно пугает тем, на что способен. Кевин набирает в грудь воздуха, чувствуя, как напрягается сильнее под этим его взглядом. — В отличие от тебя, — начинает Аарон, и звучит пугающе отстраненно, особенно сильно в эту секунду напоминая своего близнеца. Кевин прислушивается, хотя кажется, будто даже улица немного затихает, пытаясь расслышать чужое объяснение тоже, — Рико всю жизнь находился в состоянии стресса, это уже его исходная. Естественно, блять, он научился думать так, а как ему еще жить? Организм приспосабливается к условиям, Кевин. Рико приспособился ко своим. — Но чтобы… — А стресс, Кевин, — перебивает его Аарон, на первых словах повысив для твердости голос, — Необязательно должен последовать за явным потрясением и нагрузкой, — он тяжело вздыхает, возводит глаза к небу, а затем, направив на Кевина палец, выдает: — Стресс – это физиологический и психологический ответ организма на любую предъявленную ему угрозу или такое требование, которое вызывает дисбаланс между возможностью и необходимыми для исполнения твоей хуйни ресурсами, а хуйни у тебя к себе, Кев, достаточно. Стремление к идеалу во всем, что ты делаешь и плюс того, что ты как раз делаешь, блять, дохуя. Ты хочешь, чтобы я начал перечислять твои ночные тренировки, отличную учебу, завышенные требования к собственным результатам, вечно проблемного друга, дополнительную учебу и хобби, работу над командой, меня? Кевин слушает его, едва не разинув рот. Ровный голос льется в голову неожиданно пониманием каждого слова, и Кевин, словно зависнув в пространстве, успевает любоваться: блестящим на солнце медом чужих глаз, что сейчас, кажется, повзрывался бы карамелью ума и знаний на языке; строгим надломом бровей, что в своем изгибе, наверное, сводят к переносице все мысли будто заученной речи – а иначе откуда Аарон только берет этот научный текст, вычлененный из самых страниц учебника? Аарон тем временем замолкает. То ли дает Кевину время переварить информацию, то ли переводит дух – непонятно. Так или иначе он оборачивается, понимая, что они, встав по центру улицы, мешают людям идти, а потому оттаскивает Кевина за локоть ближе к стене. Снова наводит на него палец, но лишь на секунду; в следующую он уже опускает руку, вздергивается, поднимая брови, будто говорит: «ну что, идиот, понял, блять, что два плюс два – четыре потому, что двойка состоит из двух единиц?». И тогда, сложив руки на груди, продолжает: — Да твой организм сплошь в ахуе от тех претензий, которые ты ему кидаешь, Кев. А я уже не говорю о том, что к накоплению такого «ответа», могут привести даже банальное общение с людьми, сам факт учебы – или работы, неважно, – лишние полчаса бодрствования и прочие незначительные вещи, что и вровень с твоими приебами не идут. Оно в основном незаметно накапливается и приводит в итоге к физическим и психическим нарушениям даже, — Аарон выделяет «даже» голосом, — при отсутствии явных ощущений. Ясно? Да ясно, с тобой хрен поспоришь, Аар. Кевин не сдерживает слабого смешка. Аарон в ответ на это вопросительно склоняет голову, но Кевин отмахивается: неважно. Молчит немного, рассматривая внимательное лицо, а Аарон спокойно ждет, когда Кевин, наверное, образумится. Кевин-то сказанное сейчас понимает. Надо быть совсем на стадии отрицания, чтобы отвергнуть эту аргументированную логикой и заумными фразами действительность, но вопрос возникает иного характера. Кевин немного трет лямку сумки между пальцами, прежде чем уставше, но аккуратно спросить: — Окей, но как меня должен успокоить тот факт, что при стрессе я – ни на что не способное ничтожество? Да, ты прав, я в… — Кевин взмахивает рукой, пытаясь подобрать слово. Аарон подсказывает: — Периоде. — Я в периоде стресса, но что должно смягчить факт того, насколько я жалок? Меня, знаешь, никак не успокаивает, что я долбоеб в принципе. — Ну, раньше тебя это не беспокоило, — фыркает Аарон, и Кевин закатывает глаза. Аарон примирительно пинает его носком кроссовка в просвет ноги между джинсой и обувью, — Ладно, это «смягчит» простая биология. При стрессе активируются определенные зоны мозга, при этом немного дохнут другие функции его структур. Мозг же понимает, что происходит какая-то в тебе хуйня, и он, определив это как угрозу, запускает стрессовую реакцию. Ее задача – защитить организм от неблагоприятного эмоционального или физического воздействия. Если нужного эффекта нет, то стресс будет продолжительным, что влияет на мозг негативно. Я все эти звенья стрессовой цепи наизусть не помню, — Аарон немного кривит щекой, — но суть в том, что при избытке кортизола и других попутных элементов, которые он повышает, нарушается типичная работа мозга. При хроническом стрессе там вообще пиздец начинается, но все эти твои проблемы, они являются результатом того, что рецепторы мозга, чувствительные к этим гормонам, реагируют отрицательно. Потому и последствия отрицательные. Ты не воспринимаешь информацию, ты не можешь думать и все остальное, что там ты мне рассказывал. Возможно, это не тот случай, когда Кевин должен подбирать из-под ног собственную челюсть, но блядский ебаный рот. — Пиздец, как я хочу тебя, — не выдерживает Кевин. Аарон меняется в лице в мгновение, но его скисшее выражение Кевин беспроблемно перехватывает поцелуем: коротким, почти целомудренным. Аарон хмурится, закатив глаза, когда Кевин отстраняется после прикосновения губами к губам. — Нахуй я перед тобой только распинаюсь, — выдыхает он. Не хватает только сложенных в молитве рук и типичного «за что тебя мне бог послал», которое извечно кидает в сторону Рико Жан. Кевин улыбается, не отводя от Аарона взгляда. Потому что, ну, блять, правда. Должно быть запрещено быть настолько по-сексуальному умным. Или хотя бы просто умным, потому что пункт на сексуальности может быть чем-то вроде озабоченности Кевина. Аарон, конечно, объективно ставит на колени, но мало ли, как закон интерпретируют. Так что, да. В общем, отправьте Кевина за решетку, только Аарона оставьте в зоне обзора. А в тюрьму именно Кевина, все правильно. Потому что, во-первых, нехрен что-то кому-то мысленно запрещать, а во-вторых, Аарон отвесит Кевину пиздюлей быстрее, чем дослушает собственный приговор. Кевин и не замечает, насколько его отпускает проблема. Все, что говорит Аарон – так разборчиво, структурировано и верно – без лишних вопросов спускает всю дурь из накаченного самобичеванием сердца, что вот, уже, и Кевин тупо лыбится, впервые за несколько дней уходя даже в какие-то глупые шутки в своей неработающей голове. Прекращать улыбаться никак не получается. Аарон смотрит на него в ответ: легко, с забавой в чистом взгляде, едва заметной, но неприкрытой под наставлением эмоции. Кевин молчит – хотя сказать именно сейчас хочется почему-то очень многое. О восхищении к незатруднительному объяснению, об очаровании простотой в подгибе к ситуации, об упоении, охватившем Кевина только потому, что Аарон в своем деле разбирается. Зная Аарона, Кевин понимает: пояснять ему все это сейчас не имеет никакого смысла. Аарон закатит глаза, отведет его, смолчится, не поверив в слова Кевина или просто банально смутившись, а потому Кевин это откладывает. В тот недалекий ящик, который откроет поцелуями дома. Там, где Аарону не останется возможностей для побега. Там, где Аарону придется слушать, а потом – придется верить. Потому что Кевин не отпустит его в менее доверившимся состоянии, в какое Аарон смог привести его сейчас. — Все, успокоился теперь? — Аарон первый устает от молчаливых гляделок, подталкивая Кевина коленом, когда проходит мимо, чтобы продолжить их путь к городской библиотеке дальше. Кевин искренне сочувствует тому, как сильно биологам не везет в плане количества учебного материала – тот растаскивают быстрее, чем информация о его надобности успевает разойтись по курсу. Он послушно следует за Аароном, ненавязчиво рассматривая его фигуру рядом. Руку внезапно начинает царапать от собственного сбившего такое редкое прикосновения от Аарона отчаяния, что Кевин тяжело вздохнув, качает головой. Аарон поворачивает на него голову: — Ну что надумал? — поворачивает к нему голову Аарон. Кевин решает воспользоваться моментом. — Отсутствие твоей руки, — и поднимает в намеке локоть, за который до этого недолго держался Аарон. На понимание Аарону требуется лишь несколько коротких секунд. — Это акция только для больных, — он пожимает плечами, незаинтересованно отводя в сторону взгляд. — А если я все еще считаю, что я придурок? — слабо улыбается Кевин. Аарон кидает на него взгляд, быстрый, словно убеждается в правоте своей позиции, что написана у Кевина на лице – в глазах, в улыбке, в изгибах всех контуров. Понятная одному Аарону, написанная чем-то лишь для него. — Тогда, — все же отвечает он, и – у Кевина на секунду застревает дыхание в горле – снова подхватывает его под локоть с такой улыбкой, будто невзначай: сладкой, немного игривой, — признание в этом реально намекнет, что все еще не в порядке. Ну, и какие остались беспокойства, Кевин? Забава от строгости врачебного тона Аарона развлекает Кевина недолго. После этого – тогда, когда он снова об этом заговаривает – Кевин понимает, что до сих пор рисует в голове остатки, точно разводы на стекле. Вроде вытерли, а полотенце оставило следы, ровно также, как и монолог Аарона внезапно возникшие из-за него же вопросы. — Тогда почему, если ты сказал, что Рико приспособился к своим условиям, моя голова не может приспособиться к моим? — Потому что в твоем случае стресс – это защита от твоего образа жизни, а в случае Рико – это образ жизни и есть. Понимаешь? — Аарон склоняет голову, выдерживая зрительный контакт, пока Кевин не кивает, — Реакцию мозга определяет предыдущий опыт, поэтому восприятие стресса субъективно и во многом зависит от индивидуальных особенностей конкретного человека. Так что кроме всего перечисленного твой мозг на опыте буквально видит, что для того, чтобы ты сидел на жопе ровно и разгрузил организм, тебе нужно нихуя не думать – естественно, так оно у тебя в башке и получается. Организм требует отдыха и переключает тебя так, как ему нужно, а при этом «как ему нужно» это сверху тотальный отруб. Ты не ничтожество, Кев. Ты долбоеб, который, блять, распределять силы не может и работает сверх способностей. И Кевин прикрывает глаза – похоже, в инстинкте на растекшееся по груди тепло. Забота Аарона, не буквальная, но далеко и не скрытая, просачивается под кожу так легко и стремительно, словно составляет неотъемлемый от организма Кевина компонент. Составная часть каждой клетки – незримая даже под микроскопом. Но такая существенная и неразрывная, что Кевин едва ли может без нее. — Спасибо, — тихо говорит он, что Аарон, в силу разницы в росте, фонового шума и сразу умчавшего слова ветра, едва ли должен расслышать. Однако в хватке внезапно тянет ощетинившимся напряжением, заставляя Кевина опустить на их переплетенные локти взгляд. Кевин тихо хмыкает, никак чужую реакцию не комментируя. Потому что знает: отвернувшийся от него и сжавшийся Аарон смущается нихрена ни от благодарности – это для них далеко уже не ново. Вместо этого – Кевин уверен, что прав, – Аарон думает о том самом бесстыдном от Дэя признании. Еще – о поцелуе, далеком от страсти, от вожделения, от пошлости. И, наконец, о намерении – взять, стоит им вернуться домой, то, что позволят. Ведь весь Аарон так явно сейчас пытается скрыть это самое абсолютное позволение.