you drew stars around my scars

Дети бывают крайне жестоки: по отношению к животным, к родителям, к друг другу, в конце концов. Джеюн слишком хорошо это знал. Следы их бесконечной жестокости и собственного молчания он надёжно прятал сначала под кофтой, а затем под напульсниками из года в год. Его душа была изрезана, искромсана на куски, а руки отражали её уродливый лик. Он гордится тем, что смог это пережить. Гордится тем, что справился. Джейк много раз ходил по краю, но никогда не смотрел вниз. Он снимал обувь перед водами реки или краем крыши, потому что невежливо входить в чужой дом обутым, и всякий раз надевал кроссовки обратно, потому что делал это лишь для того, чтобы напомнить себе, что он жив и ничего ценнее этой жизни у него никогда не будет. Он с грустью смотрел на затянувшиеся шрамы и улыбался им, как улыбался маленьким детям, в которых ещё не пустила свои корни жестокость этого мира. В его жизни не было света, но и назвать её беспроглядно чёрной было нельзя. Скорее, бесцветная, серая, как пасмурный день. Его это устраивало. Время шло, ничего не менялось. Жестокие дети вырастали в жестоких взрослых, продолжая вонзать свои клыки в жизни других и отравлять их. У толпы по-прежнему не было облика, только смазанные черты, перечёркнутые лица, быстро стирающиеся из памяти. Джейк предпочитал не заводить разговор ни с кем из них. Как раньше не будет, ведь он уже не ребёнок и его израненная душа надёжно спрятана за щитом, но желание не взаимодействовать с жестокостью мира ведь можно понять? Он не мог гарантировать непроницаемости этого щита. Джейк не боялся появления новых шрамов, он боялся самой людской сущности. Люди уничтожают всё, к чему прикасаются, будь то планета, произведения искусства или они сами. Так было и будет всегда. Как так получилось, что, будучи одного рода, он и они отличались так сильно? Джейк уже давно не верил ни людям, ни в людей. Он шёл против безликой толпы, тщетно стараясь вырваться из её оков... Желудок настойчиво урчал, душа требовала самгёпсаля. Где-то в этом районе должен быть ресторанчик — он приметил его раньше. Стоит быть честным: голод был чуть ли не единственным желанием, которому Джеюн не противился. Ресторан спасительным островком светился в океане людных улиц. Джейк мялся на светофоре в ожидании зелёного света и в то же время наблюдал за жизнью внутри. Муравьиная ферма… Ворвавшись в тёплое нутро заведения с продрогшей улицы, он сделал заказ на входе и занял дальний столик в уголке, откуда открывался вид на небольшой зал заведения. Между столиками суетился парень, казалось, успевая быть во всех местах сразу. На его шее болтался блокнот, за ухом была пристроена ручка, за поясом — две запасные бутылки соджу для особо нетерпеливых посетителей. Казалось, он был готов ко всему, что могло произойти в этом месте. Вопреки всему, Джейк любил наблюдать за людьми и подмечать детали. Возможно, выискивал среди них тех, кто был похож на него, а возможно, всего лишь старался отыскать в их поведении что-то, что могло вернуть ему веру. Среди десятка посетителей исключительно один этот парень цеплял взгляд. Джеюн попытался прислушаться к тому, что почувствовал в тот момент, когда осознал это. Не получилось. Что-то новое, совсем незнакомое. А может быть, что-то такое, от чего он уже очень давно отвык. Звон бьющегося стекла и ругани выдернул его из тягучего потока собственных мыслей. Джейк повернул голову на звук, успев увидеть только как официант разгибается в поклоне и кланяется снова, рассыпаясь в извинениях. На полу блестели зелёные осколки, бутылок за поясом стало на одну меньше. Парень удалился за совком и шваброй, а Шим бросил взгляд на пьяного старика, что едва держался на стуле. Нет ничего хуже, чем работать с людьми. Нет ничего хуже, чем обслуживать их, а потом извиняться за то, в чём твоей вины, по сути, и нет. В какой-то момент парень оказался перед ним, ставя на столик его порцию в сопровождении какой-то дежурной фразы, и Джейк смог получше рассмотреть его. Тот однозначно устал, глаза выдавали его с головой, но улыбался не вымученно и не из вежливости. Будто ему было в радость носиться меж столиков целыми днями, терпеть хамство со стороны клиентов и кланяться в пояс, извиняясь ни за что. Джейк опустил взгляд на руки, что почему-то раскладывали для него куски мяса по решётке гриля, скользнул по ним взглядом и заметил кровоточащий порез вдоль запястья. Для него вошло в привычку смотреть на руки других, будто человек, которого он искал, должен обязательно иметь то же, что и он сам. Джейк понимал, насколько это глупо, но ничего не мог поделать. Запястье, окутанное напульсником, непроизвольно сжалось в кулак под столом. — Ваша рука… Тот непонимающе оглянулся на него, а затем осмотрел свои руки. Увидев порез, парень, кажется, действительно удивился, протянув тихое «о…». «Не почувствовал и не заметил. Совсем. Значит, чертовски устал и уже работает на автомате…» — Спасибо. Я обработаю, как будет время, — он улыбнулся, и Джейк в который раз удивился, как он до сих пор находит в себе силы на улыбку. — Можно мне оставшуюся бутылку? — Шим кивнул на ту, что торчала за поясом. Парень поспешно кивнул и засуетился, вынимая ту из-за фартука, когда Джеюн схватил его за руку — не сильно, чуть выше пореза — и потянул вниз, на место рядом с собой. И тот, на удивление послушно присел, хоть и пытался протестовать. — Нельзя так оставлять, — возразил он. — Люди всегда терпят что-то незначительное, думая, что ничего не случится, и не замечают, как переступают границу. Боль продолжает расти, и вот она уже контролирует твоё тело, властвуя над мозгом и сердцем. Нужно слушать своё тело, если оно кричит о помощи. Иначе рискуешь заиграться и не найти дорогу назад... Я сделаю. С этими словами он откупорил бутылку соджу, смешал в стакане с водой, чтобы затем смочить салфетку и приложить её к ранке. Джейк замер на мгновение — сомневался, но после секунды раздумий всё же полез в сумку и вытащил оттуда мазь и пластырь. — Говоришь со знанием дела. И действуешь тоже, — тихо заметил парень. — Может быть, — пробормотал Джейк, аккуратно наклеивая белый пластырь на смуглую кожу. — Вот и всё. — Спасибо, — тот с благодарностью коснулся его запястья и заглянул в глаза. Лицо оставалось спокойным, но взгляд лучился теплом улыбки, усталость в нём растворилась без следа. Живая визуализация той надежды, чувство которой когда-то оттолкнуло его от края. Она существовала. И точно не была фантомом. Парень давно вернулся к работе, а Джейк всё бездумно смотрел на свои руки, пока мясо на гриле сгорало до углей.

***

Джеюн думал, что есть два типа людей: такие, как он, и такие, как большинство. Ян Чонвон не был ни тем, ни другим. Он почему-то продолжал верить в людей. — Ты не злишься? — однажды спросил Шим, когда они столкнулись у служебного входа. Его новый знакомый выносил мусор, а сам он вышел на улицу с намерением побыть подальше от шумной публики заведения и, может, посмотреть на звёзды. К его досаде, вечернее небо затягивали сизые, похожие на сигаретный дым облака. Серая безысходность над головой заставила его потянуться за пачкой сигарет. — Злюсь, — устало выдохнул Чонвон. — Я вообще очень много злюсь. Но люди-причины быстро уходят, их сменяют другие, на которых я тем более не имею права вымещать свою злость. Я просто терплю. Улыбаться и терпеть — залог успеха в сфере обслуживания. Какое-то время Джейк задумчиво разглядывал его, пока тот запихивал огромные мешки в мусорный бак. Давно его не тянуло к первым попавшимся людям. Очень давно. Улыбаться и терпеть. Джеюн тоже терпел... Без улыбки. — Куришь? — Нет. Запах терпеть не могу, — Чонвон поморщился от одной мысли. Сигарета незаметно скользнула обратно в пачку, и та, в свою очередь, исчезла в кармане. Заботиться о незнакомом человеке, даже не предприняв попыток узнать его получше. Он поднял взгляд на Чонвона. Получать заботу от незнакомого человека, когда всем вокруг наплевать. Тот отвёл глаза. — Почему работаешь здесь? — спросил Джейк, чтобы скрасить тишину, не дать ей заполнить расстояние между ними, потому что Ян не спешил возвращаться, мялся на месте, бесцельно смотря по сторонам. Не сказать, что этот ресторанчик был плохим местом. Просто Чонвон, как ни крути, не вписывался в окружение: ни в фартуке, ни с соджу за поясом, ни с вымученной улыбкой. — Хочу съехать от родителей. Точнее.. — Чонвон почесал затылок, — уже съехал. Хозяин ресторана разрешает мне спать тут, пока не накоплю на аренду квартиры. Но жильё в Сеуле такое дорогое, что, кажется, это случится не скоро, — усмехнулся он. — Ты.. спишь в ресторане? — Джейк непонимающе нахмурился. — Да. В своё время мне показалось это неплохой альтернативой, но сейчас... Если честно, моя спина не в восторге, — он невольно поморщился. — Но других вариантов нет, приходится приспосабливаться. Нет, это называлось не так. Джейк бы назвал это «терпеть», но вслух поправлять его не стал. Возможно, Чонвон и сам это понимал, просто пытался изловчиться и сделать свою жизнь чуточку выносимее...

***

— Ты стал часто приходить, — заметил он как-то, когда Джейк в очередной раз задержался до самого закрытия. Что-то в этом было. В этих разговорах среди мусорных баков за рестораном, где Ян остатками кормил кошек, а он сам дышал воздухом, вместо того, чтобы в очередной раз тянуться за пачкой. — Не хочу, чтобы ты злился. — Не слишком ли много ты на себя берёшь? — насмешливо бросил Чонвон. Кажется, его позабавили эти слова. — Нет. Если хочешь, я могу быть самым отвратительным клиентом. Накричи на меня, не держи всё в себе, — серьёзность, с которой Джеюн это произнёс, стёрла следы усмешки. — Я всё равно этого не сделаю, — пробормотал тот в ответ. — Почему? — Потому что ты нравишься мне, хён. Ты хороший, — он отвлёкся от кошки, что тёрлась об его ноги, и вскинул голову. Джейк смотрел на него сверху. Хороший… Разве хороший? Он слышал это впервые. Внутри всё болезненно сжалось, и шрамы вдруг засаднили после многолетнего молчания. Чонвон делал открытый шаг ему навстречу. Отличался ли он чем-то от других людей? Каким было его прошлое? Каким был смысл его слов? Отвернётся ли он, если узнает Джейка получше? Это всё, безусловно, волновало его в тот момент, когда Чонвон произнёс это, смотря на него своими до невозможности чистыми глазами. И вместе с тем Джейк даже не удивился, когда обнаружил в своей душе желание пустить его чуть дальше в свою жизнь...

***

Сначала был дом. Замок скрипнул под напором. Ян Чонвон переехал к нему какой-то месяц спустя, оставив ресторанчик. Когда Джейк спросил его о том, будет ли ему удобно добираться до работы, тот небрежно ответил, что больше там не работает. Он ушёл с концами и теперь был настроен перевернуть страницу и найти новую работу, более благодарную и прибыльную. У него получилось сделать это всего неделю спустя. Он хотел записаться на курсы японского, хотел завести кота, лепить из глины... Он готовил завтрак и открывал шторы, проветривал дважды в день, негромко включал r&b на колонке и по вечерам рассказывал о событиях своего дня. И вот тут-то Шим Джеюн с удивлением обнаружил, что тянется следом за его светом со своего дна. Это пугало — начать жить. Так страшно было снова начинать жить... С того момента всё снова начало трещать по швам. Впервые за долгое время жизнь в его доме била ключом, пугая своим проявлением. Он тянулся к Чонвону, но боялся обжечься, боялся сорваться обратно во мглу. Вместе с тем не хотел выходить из неё на свет. Он стал избегать жизни в собственном доме. За его пределами спешили куда-то безликие люди. Искать спасения среди них казалось бесполезным, поэтому Шим нашёл его в ночи, когда жизнь в его доме — драгоценная, пусть и такая внезапная — засыпала. Джейк стал реже выходить из комнаты, завтракал, когда Ян уходил на работу, и ужинал, когда тот уже спал. Он бодрствовал ночами, скрываясь от Чонвона в своей комнате днём, разглядывал свои шрамы, сгибая запястье, будто не мог поверить, что эта уродливая рука действительно принадлежала ему, и бесцельно смотрел в одну точку часами. Ему казалось, он не думает, но на самом деле поток мыслей проходил куда глубже, чем он мог дотянуться. Они сражались у него внутри.

***

Затем была попытка. Замок надломился, треснул в сердцевине. Той ночью Джеюн выскользнул из своей комнаты и как обычно стоял у плиты, варил свой любимый рамён, обязательно натирал к нему сыр... А когда повернулся, Ян Чонвон уже сидел за столом. Сонный, но пугающе решительный. Как долго он был там? Джейк даже не слышал его шагов. Впрочем, тот всегда передвигался как кот. — Поговорим? — тихо спросил он. Чонвон замечал многое, и игнорировать это не всегда получалось. Он видел больше, чем ему показывали. И знал больше, чем, наверное, хотел. Толку было от этого света, от раздвинутых штор и открытых окон, если тёмное никуда не уходило, цепляясь когтями за спину. Он пытался сосредоточиться на себе и своей радости, но раз за разом ловил себя на мысли, что обязан ею Джейку. И если человеку, что вытащил его из той дыры и пустил в свой дом, плохо, он попытается ему помочь. Джейк вдруг поймал себя на мысли, что хочет ему верить. Уже верит, раз пустил сюда. Уже верит, раз перестал притворяться. И это пугало не меньше. Он хотел помотать головой, отказаться, хотел исчезнуть, раствориться в тени, вот только тень была везде, и она его больше не принимала, подталкивая к решению, которое не казалось ему верным. Он даже не знал, что должен сказать. Не знал, с чего начинать — начало затерялось в недомолвках и недосказанностях, которые годами накладывались друг на друга. Чонвон вдруг встал. Не резко, но почему-то всё равно неожиданно. — Всякий раз, когда я замечаю этот твой взгляд, я ненавижу себя за то, что я человек, — этот был шёпот, но в нём пряталась тихая ярость. — Я бы предпочёл быть котом или тем комнатным растением, к которому ты так трепетно относишься. Ты... Ты будто стал бояться меня, — выдохнул он, беспомощно уставившись на Джейка. — Я не знаю о тебе ничего, не настаиваю, я благодарен и всё такое, но.. просто не понимаю. Всё же было в порядке, нет? Я не могу с уверенностью заявить, что я хороший человек. У меня много недостатков, да, но я стремлюсь стать лучшей версией себя. Сейчас как никогда, потому что встретил тебя. «Кто же тогда хороший, если даже ты не уверен...» — Хён, — позвал он, и Джейк, что всё это время упорно следил за кипящей лапшой, наконец обратил на него внимание. — Я не поверхностный. Я никогда не носил масок, не прятался и не играл. То, что ты видел вплоть до сего дня, — я. Это всё я. Особенно для тебя. С тобой я был всегда искренен и больше всего, наверное, хотел, чтобы ты нашёл во мне то, чего не смог бы найти ни в ком другом. Чем я тебя напугал? — его непонимающий, полный прозрачной боли взгляд разбивал Джейку сердце. — Тебе трудно доверять людям, да? Почему я вообще спрашиваю... — Чонвон покачал головой, часто заморгал, будто пытался согнать наваждение, и пробормотал: — Конечно, трудно. Ведь это они беспощадно наносят друг другу шрамы... Но в следующий миг он снова поднял на Джейка горящие глаза и взмолился: — В таком случае не считай меня человеком! Чонвон намеревался держать дистанцию, но непроизвольно делал маленькие шаги к Джейку, пока не убедился, что тот действительно позволяет подойти. Тогда Чонвон прильнул к нему, укладывая голову на чужое плечо. И Джейк шумно выдохнул, хватаясь за него в ответ. Ему было нечего ответить, но Ян и не требовал от него ответа. Одного касания оказалось достаточно...

***

Затем... Затем было признание. Безмолвное, но вместе с тем оглушающе громкое, оно перевернуло всё, как торнадо, разорвало сети недомолвок и разворошило мёртвую землю, посеяв надежду. И замок с лязгом рухнул, развалившись на куски... Что-то неуловимо изменилось — каждый ощущал это по-своему. Джейк чаще выходил по утрам. Они молча переглядывались за едой. Улыбались друг другу, потихоньку шутили. Чонвон тихо желал спокойной ночи, и Шим за запертой дверью отзывался, желая сладких снов в ответ. Ближе друг к другу, шаг за шагом... И когда Чонвон осторожно постучал в комнату Джеюна в час, когда он обычно уже спал, и предложил посмотреть фильм, тот не стал отказываться, потянулся следом и даже не стал закрывать за собой дверь. Тусклый свет телевизора был единственным источником света в полумраке комнаты. Чонвон сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором, свесив руку, неподвижно лежал Джейк. Иногда та задевала чужое плечо, когда Ян ёрзал в попытке найти позу поудобнее, но ни того, ни другого не беспокоили эти случайные прикосновения. Они создавали иллюзию близости тогда, когда между ними по-прежнему была пропасть. И пусть она медленно смыкалась, Джейк всё ещё боялся оступиться и пропасть в её недрах. На лицах играл свет, на фоне мелькали картинки. Сюжет оказался не таким интересным, как его описали, и Джеюн провалился в свои мысли, каждая из которых так или иначе сводилась к Чонвону. Его рука почти лежала на чужом плече и, кажется, Ян не двигался уже довольно долго. Джейк позволил себе вынырнуть из раздумий, взглянул на него, чтобы проверить — вдруг уснул... И в тот момент заметил, что Чонвон отвлёкся от фильма и теперь разглядывал его руку. Он не был уверен, как долго это длилось, не видел его лица, просто наверняка знал. Знал, что он смотрит именно на руку. Пропасть задрожала, посыпалась, и Джейк пошатнулся на её хлипком краю. Вот и всё. Почему-то в этот момент он почувствовал себя настолько жалким, как не чувствовал никогда раньше. Он так часто носил напульсники, что привык. Будь проклято это фантомное ощущение, из-за которого Джейк забыл его надеть. Забыл ли..? Правда поразила, отпечатавшись на лице с такой чёткостью, будто кто-то дал ему пощёчину, чтобы привести в чувство. Он забыл не про напульсник... Рядом с этим человеком, похожим на солнечный луч, Джейк забыл о своих шрамах. Позволил себе понемногу смеяться и делать вид, что с ним всегда всё было в порядке, что он не прятался от людей за щитом.. который опустил перед Ян Чонвоном без боя. Он не хотел его пугать. Не хотел показывать ему отражение своей души любой ценой, но так просто забыл о том, насколько уродливы его руки. Что Чонвон подумает? Вдруг он посчитает его слабым человеком, что некогда не видел другого выхода? Неудачником? Тем, кто жаждал внимания? Станет насмехаться, как остальные? К его немому удивлению, Ян не стал спрашивать. Он даже ничего не сказал, лишь нежно обхватил своей тёплой ладонью чужое запястье и коснулся шрамов губами. Джейк затаил дыхание, парализованный этим прикосновением. Он не мог знать, заметил ли Чонвон, что он смотрит, или просто не смог побороть порыв, который исходил из глубины души, но честное слово... Будь Джейк слеп, глуп или верь он в чудо, он бы подумал, что это невесомое касание способно исцелить, и рубцы тут же растворятся без следа. Джейк подумал, что пожалеет, если выдернет руку. И всё же он этим не гордился... — Чонвон, — он сказал совсем тихо, но тот уловил в словах предупреждение и повернул голову на голос. — Не смотри. Они уродливы. Ян шмыгнул носом. Вглядевшись в его лицо, Джеюн заметил поблёскивающие в отголоске экранного света слезинки, ни одна из которых ещё не успела сорваться. Этот вид был равносилен удару под дых. Джейк неверяще продолжал смотреть на него, чувствуя, как сжимается сердце. Не от страха или ужаса — от боли. — Это не уродство, — возразил тот. Голос не дрогнул, остался спокойным, несмотря на дрожащие ресницы. — И это не отражение твоей души. Это не то, что определяет тебя. Это твоя история, твоя боль и её единственный свидетель. И это напоминание о том, что ты справился. Справился же? — с надеждой прошептал Чонвон. И сам же подтвердил: — Иначе мы бы не оказались в этом моменте. Вместе. — Я не понимаю... — И не поймёшь, — Чонвон поднялся с пола, забрался на диван рядом с ним. — Здесь надо чувствовать. Полагаться на сердце, а не на разум. Он взял его руки в свои и после секунды сомнений притянул к себе, чтобы обнять. Обхватил крепко, ладонью успокаивающе провёл по спине, зашептал что-то, тихо вливая в него всё то, что Джейк с годами перестал надеяться услышать. — Почему? — прошептал Джейк ему в волосы, неосознанно прижимаясь ближе. Одно слово... В себе оно содержало гораздо больше, чем просто вопрос. — Почему... — эхом повторил Чонвон. — Я тоже не понимал. Почему мои родители любили меня меньше, чем другие родители любят своих детей? Почему, даже если я стараюсь изо всех сил, для их любви этого всё равно недостаточно, — Джейк замер, вслушиваясь в кусочек истории, которую Ян никогда не рассказывал и, наверное, не стал бы в будущем, потому что Шиму не хватило бы духа спросить. — Но потом я кое-что осознал. Любовь не нужно заслуживать. Мне не нужно видеть твоих демонов, чтобы решать любить тебя или нет. Потому что живые существа достойны любви по праву рождения. Неважно, кем ты был, кто ты есть или кем ты станешь. Ты достоин любви, — выдохнул он. От этих слов, от ладони, нежно скользнувшей по его волосам, Джейк сжался. Ян Чонвон затопил тёмную комнату своим светом, влил его обжигающим потоком прямо в сердце. Этот свет, он расщепил все сомнения и теперь переполнял Джеюна настолько, что вся вытесненная им тьма сорвалась по щекам с непрошенными слезами. Дрожащая пропасть сомкнулась, запечатав в себе отсветы чужой силы. Пусть это только начало, пусть на поверхности остался разлом, как напоминание о страхе и боли, но земля обязательно зацветёт, и тогда её новая жизнь скроет это уродство. Этот свет... Он обязательно приживётся там, у него внутри, потому что Джейк сделает всё, чтобы не дать ему погаснуть. И, может, тогда прояснится выцветшее небо, обнажив звёзды, каждая из которых — надежда или даже мечта. В тот день Джейк плакал в его объятиях, продолжая беззвучно шептать: — Я хочу жить... То, в чём всегда боялся признаться вслух.