act of innocence

Когда они вернулись, мир ликовал, озарённый светом победы. Смех Миры разливался по коридорам. Зои, кружась перед зеркалом, любовалась, как новые оттенки Хонмуна играли на её скулах, превращая их в живой витраж. Радость искрила в воздухе, в каждом их слове. Битва позади. Они одержали верх. Но сердце Руми оставалось немым. Вернее, оно разрывалось от нахлынувших чувств, от непосильной тяжести, сдавливающей грудь и оставляющей ледяную пустоту. Движения её были заторможенными, словно в подводном царстве. Голос не мог слиться с ликующим хором. Она улыбалась, повинуясь долгу, кивала, как полагается. Но внутри была лишь бездонная пропасть. Это не укладывалось в рамки привычного понимания горя. Горе, как её учили – тень, следующая за утратой. Осязаемой, очевидной, безвозвратной. Потерей, прощанием с телом, похоронами. Но Джину никогда не принадлежал ей. Он был врагом, демоном, живым предостережением, противоречием, трещиной в хрупком мироздании. И все же… Он смотрел на неё так, словно видел её подлинную, целостную сущность. Он видел её. И теперь, когда грохот битвы стих и мир замер в тишине, Руми не могла забыть его исчезновение – не в ореоле славы, а в акте самопожертвования. Она уничтожала демонов без колебаний, ведь это было её предназначением. Почему же тогда ей казалось, что из её груди выкачали весь кислород? Руми знала, что горе не всегда облачается в траур, как в те дни, когда она пыталась смириться с потерей родителей. Иногда оно подкрадывается неслышно, как тишина в переполненной зале, как смех, к которому невозможно присоединиться. Иногда оно шествовало бок о бок с радостью, лишая голоса. Той ночью Руми сидела на краю кровати, не замечая радужных отблесков за окном. Она вспоминала, как долго его взгляд задерживался на её лице, об обещаниях, которым так и не суждено было воплотиться. Она прикасалась пальцами к своей коже, к узорам, сияющим призрачным светом победы, и чувствовала острую, невыносимую пустоту чего-то безымянного. Забота? Желание выдать желаемое за действительное? Стремление? Надежда? Руми не решалась произнести слово "любовь", хотя ей казалось, что оно витало где-то совсем рядом. Либо его первое, робкое эхо. А может быть, горькая правда заключалась в том, что кто-то проник в её сердце… А потом ушёл, оставив после себя лишь звенящую тишину. Мир пел гимн триумфу. Но Руми не могла найти свою мелодию.

***

Мир сотрясался в крике. То был не слащавый, выверенный хор фанатов, скандирующих ее имя с протянутыми в мольбе руками. Не ослепительные вспышки камер и грохот пиротехники. Нет, это было нечто более глубокое, древнее – будто стон раны, спешно затягивающейся на живую. Этот крик Руми чувствовала кожей. В собственном дыхании, теряющемся в зеркальных лабиринтах студии. В монотонном гуле телефона, забитого непрочитанными сообщениями. В пустоте между нотами любимой некогда песни. Это не просто горе – нечто более мощное. Возможно, более уродливое. Она танцевала, презрев боль, с застывшей улыбкой и отточенными движениями, словно все еще на сцене. Мира и Зои знали – конечно же, знали. Может, и не видели, чего стоила Руми та последняя битва, но ощущали давящую тоску, терзавшую ее в первую неделю после возрождения Хонмуна. Подруги оберегали ее, словно боялись, что она рассыплется от одной фальшивой ноты. Но она уже рассыпалась. Порой Руми забывала, каково это – быть целой. Порой и не желала вспоминать. Потому что стоило памяти обостриться, стоило песне задеть болезненную струну души, как она слышала его. Его голос – такой мягкий, такой заботливый, такой настоящий, в отличие от всего остального. А теперь я дарю ее тебе. Эта фраза, словно навязчивая мелодия, преследовала ее, терзая проклятием, утешением и кошмарным последствием всего, что между ними было. Руми так и не призналась ему, как вспыхивало ее сердце, когда он смотрел на нее. Она никогда и никому не открыла тайну того, что оно продолжало пылать и после его ухода. Где-то в глубине души теплился вопрос: должна ли она быть благодарна? Мир в безопасности, чудовища повержены, фанаты вновь поют, а демоны заперты в преисподней. Но внутри нее царила тьма, и мелодия ее жизни звучала фальшиво – не в том темпе, не в том ритме, не в той тональности. И Руми не знала, как оплакивать того, кто отдал все, не потребовав ничего взамен. Она даже не знала, как скучать по тому, кто никогда ей не принадлежал. Руми просыпалась еще до звонка будильника. Не потому, что желала этого – ее тело попросту разучилось отдыхать, и это не имело ничего общего с изматывающими гастролями. Конечности ныли, напоминая о недавних битвах, а сны обрывались на полуслове, как недоученная хореография. Иногда по утрам она даже не плакала. Это было бы облегчением – дать волю слезам. Но в ее легких оставался мертвый воздух, не находящий выхода. Прошло тридцать семь дней. Она считала. Фанаты называли это «эпохой стойкости» группы. И Руми не могла не поражаться этой циничной поэзии. Они ликовали громче прежнего, их голоса звенели надеждой и обожанием. Их любовь была такой ясной, такой громкой, такой сладкой. Они не уставали благодарить за то, что они все еще вместе, за то, что Huntr/x не сдались и продолжали освещать их путь. Но Руми отказалась от многого. От молчания. От права на скорбь. Перерыв вынудил бы ее взглянуть правде в глаза. И потому, когда Бобби вновь заикнулся о продолжении гастролей, Руми выпалила "да" прежде, чем Мира успела открыть рот, а Зои – обдумать его вопрос. Работа, движение, шум – что угодно, только бы заглушить стук сердца, замирающего от невосполнимой утраты. Она двигалась с изяществом и точностью, свойственными тем, кто вырос под прицелом камер. Руми улыбалась в нужный момент; подводка для глаз была единственным лезвием, которое ей приходилось держать в руках, а губы алели так ярко, будто не знали печали. И никто не замечал, как она отворачивалась, прежде чем на нее падал свет прожектора. Она всегда умела притворяться. Но притворство не могло скрыть пустоты в ее глазах, отражающейся в каждой поверхности. И каждое зеркало было для нее раной. По коже расползались переливающиеся узоры – призрачные следы силы, которую Руми не понимала, унаследованной из прошлого, которое ей не принадлежало, из наследия, которое она научилась ненавидеть и скрывать. С той ночи все изменилось. В тот миг, когда душа Джину коснулась ее, оставив внутри нечто неизъяснимое. Эти узоры вспыхивали, купаясь в свете софитов, и едва заметно мерцали, когда она пела, словно у них была своя собственная песня. Словно они были живыми. Словно напоминали ей о том, кто она есть, и о том, чем она стала – о том, от чего ей никогда не убежать. Руми не знала, кто она теперь – лишь то, что в ней больше демона, чем охотницы, ведь Хонмун был силен, как никогда прежде. Сосуд прошлого? Отголосок грехов отца и безграничной любви матери? Женщина, проклятая носить на своей коже, в своей крови, чужую жертву? Выжившая, не умеющая оплакивать потери? Перед каждым выступлением Руми смотрела в зеркало, задаваясь вопросом: полюбили бы ее фанаты так же сильно, если бы увидели трещины в ее душе, как любят отметины на ее коже? Если бы только они знали, что она не сияет, а разрушается. Порой ей казалось, что слышала его голос в тишине между репетициями. Он не говорил. Он просто… наблюдал. А может, все было еще хуже. Руми не рассказала Мире. Не рассказала Зои. Она могла бы. Она должна была это сделать – после всего, что произошло, после стольких лет секретов. Но Руми была сильной. Она была лидером. Она была в центре внимания. Она была наполовину демоном, и они приняли это после первоначального потрясения. Но что было между ней и Джину? Что это было за чувство, которое она не могла осознать, назвать или даже поверить в него? И что бы она сказала? Что, возможно, она влюблена в человека, умершего прежде, чем она успела произнести это вслух? Что ее сердце сжималось всякий раз, когда кто-то говорил, какая она смелая? Что каждый раз, выходя на сцену, она испытывала горькое сожаление? Поэтому Руми заглушала боль. И выступала, потому что это было единственное, что она умела делать. Мир кричал. А внутри нее тихий стон перерастал в рев. Мир кричал. Этот крик не утихал. Ни когда Руми смывала грим, ни когда гасли огни камер. Ни когда она лежала в постели, неподвижная, как мертвая, в надежде, что сон опустится на нее спасительной завесой. Ни когда она смотрела в потолок своей комнаты, считая невидимые звезды. Крик не прекращался. Она больше не плакала. Это осталось в прошлом – несколько недель назад, когда боль была свежей и невыносимой. Когда горе еще не пустило корни в ее сердце. Теперь это было нечто иное. Нечто более тяжелое, спокойное и глубокое. Мир кричал. Руми помнила этот термин со школьной скамьи – персонификация, наделение неодушевленных предметов человеческими чувствами. Литературный прием. Метафора. Но в этом не было ничего метафоричного. Ночь кричала на нее. Вселенная ревела вместе с ней, и казалось, что звезды плачут. Эта какофония страданий вторила пустоте, зияющей в ее груди. И Руми была не в силах убедить себя, что это не реально. Она чувствовала это всем своим существом – не метафорически, но осязаемо. Ночами узоры Джину слабо мерцали во тьме – то самое радужное сияние, что плясало между ними в момент произнесения роковых слов, то самое, что разлучило их и связало воедино. Слова, которые Руми хотела забыть, но не могла перестать слышать. А теперь я дарю ее тебе. И Руми не успела сказать: «Пожалуйста, не надо». У нее не было времени. Или, возможно, она была слишком потрясена, слишком ошеломлена, слишком глупа и слишком влюблена, чтобы что-то сказать. И вот она здесь – живая. В безопасности. Целая, вроде бы. Хотя отметины на ее коже странным образом напоминали трещины, которые она чувствовала в своем сердце, в своей душе. Все думали, что с ней все в порядке. Мира смеялась с ней в гримерке, Зои затаскивала ее в дурацкие закулисные видео. Фанаты выкладывали ролики, восхищаясь тем, как она вновь сияет, насколько они все сблизились и стали лучше, чем когда-либо. Они говорили, что она вернулась. Но Руми не знала, куда она вообще пропадала. И потому она бежала. Не на беговой дорожке, не в сверкающем огнями спортзале. Она мчалась по крышам, перепрыгивая из переулка в переулок, ее кожа мерцала в тусклом свете фонарей и неоновых вывесок. Под ней расстилался мерцающий Сеул, но она не смотрела вниз. Не обращала внимания ни на высоту, ни на тишину. Даже на боль в ногах. Каждый шаг был протестом. Каждое приземление – болезненным воспоминанием. Она бежала не потому, что это помогало, а потому, что стоять на месте было невыносимо. У нее не было цели. Не было четкого плана. Она оставила Миру и Зои в пентхаусе, пожелала им спокойной ночи с чуть более сдержанной улыбкой, чем обычно – и они не стали задавать вопросов. Они думали, что с ней все хорошо. Или почти хорошо. Она была натренирована, отточена. Айдол-совершенство. Неприкасаемая. Но ее легкие горели от каждого судорожного вздоха. А ее вены пульсировали, наполненные не кровью, а магией – остатками чего-то, принадлежавшего другому. Джину. Переливающиеся узоры слабо светились под тканью рукавов. Порой они колыхались, чуть заметно и медленно, точно дыхание. Словно Джину все еще был рядом, приближаясь, путая ее мысли, чувства и время. Словно воспоминание, от которого ей не убежать. Руми даже не сказала ему, потому что сама не понимала, что между ними происходит. Она не осмеливалась дать этому название, ведь стоило лишь назвать что-то по имени, как оно становилось реальным. А Руми всю жизнь была лишь тем, кем ее хотели видеть другие, и у нее не было ни времени, ни сил, ни удачи на то, чтобы быть собой. А теперь его не было. Но она все еще была здесь. Она перепрыгнула через узкую расщелину, слегка задев край кроссовками, и не вздрогнула. Она продолжала бежать, удаляясь от пентхауса. Зная, что стоит ей остановиться, и крик настигнет ее, вопьется в грудь и вырвет ее наизнанку. Каждое зеркало, мимо которого она пробегала – оконное стекло, стена здания, серебристая поверхность бака с водой на крыше – твердило ей одно и то же: она больше не та, кем была прежде. Не прежде, чем она узнала правду. Только не перед ним. Не после. Отражение её стало призрачнее, не в чертах лица, но в глубине души. Словно расплывались края её существа, словно соткана она из материи, что более не в силах держать форму. Это был лишь сон, твердила себе Руми. Последний взгляд в его глазах, прежде чем он ушёл, отголосок его голоса, пронзивший её самое нутро – всё это не могло быть правдой. Эхо не должно было сохраниться. Но оно звучало. Ночь вокруг неё пульсировала пустотой. Здания высились, как надгробные памятники. И Руми не знала, что гонит её вперёд, или кто преследует по пятам. В конце концов, она сбавила темп. Убежала слишком далеко от дома. Внизу мерцал город, чужой и бескрайний, каким он никогда не казался прежде. Дыхание перехватывало не от усталости, но от тяжести, от груза, сломавшего её изнутри. Крики не стихали. Теперь они в её крови. И на миг, на краткое мгновение, Руми почудилось, что вот оно. Быть может, она застряла где-то между, не здесь и не там, не с кем-то и не одна. Всё ещё преследуемая. Всё ещё охотится. Она опустилась на край крыши, свесив ноги в бездну. Ладони исцарапаны, толстовка прилипла к вспотевшей коже. Узоры на руках вспыхивали слабым светом, и она крепко прижала их к лицу, пока перед глазами не заплясали искры. Она не плакала. Она не позволит себе слёз. Но что-то внутри надрывалось, молило о свободе, жгло огнём. И Руми не знала, как выразить это словами.

***

Город продолжал свой несмолкаемый крик, даже когда Руми отворачивалась, уходя прочь. Пешком она отправилась домой. Ноги дрожали, и влажная от пота толстовка липла к коже. Теперь, когда бегство осталось позади, её пробрал озноб. Лестница на крышу показалась отвеснее, движения – неуклюжими. Каждое действие было механическим, словно марионетка, пытающаяся вернуться к жизни. Бесшумной тенью она проскользнула в пентхаус. Подруги ещё спали. Скорее, это уже было утро, чем ночь. Свет погашен, и сквозь панорамные окна в комнату проникал бледный золотистый свет городских огней. Но даже здесь не было того тепла, что должно быть. Руми оставила обувь у открытого окна своей комнаты и направилась в ванную умыться. Она избегала взгляда в зеркало. В спальне, как всегда, было прохладно. Руми любила эту прохладу, но сейчас, переступив порог, она почувствовала, как пустеет её кожа. Она натянула одеяло и легла на бок, не смыкая глаз. Потом перевернулась на спину. Затем свернулась в клубок, но ни одна поза не приносила покоя, как прежде. Мышцы были напряжены, тело ломило. Казалось, сердце так и не вернулось с небес на землю. После такого изматывающего дня сон должен был прийти легко, но он не спешил. Он не придёт. Простыни казались слишком тонкими. Воздух – слишком плотным. Руми перевернула подушку, закрыла глаза, считала вдохи и выдохи, воображала звёзды, пытаясь снова и снова заснуть. И вдруг… это чувство. Непогрешимое, всепоглощающее ощущение чужого взгляда. Руми распахнула глаза и оглядела комнату. Никого. Конечно же, никого. Пентхаус на двадцатом этаже – на балконе не может быть посторонних. И всё же… Дыхание перехватило. Она не села, но взгляд её приковался к высоким окнам, за которыми сонно моргал город. Далеко. Равнодушно. Но там – в тени проплывающего облака – на долю секунды ей поклясться, что-то шевельнулось. Глупости. Наверняка что-то простое. Разум её устал. Тело натянуто, как струна. Она убеждала себя, что это всего лишь очертания дерева. Отражение света. Тень, скользящая по занавеске. Там никого не было. Там ничего не было. Всё равно она перевернулась на другой бок. Лицом к стене. Прижала руку к груди, пытаясь унять боль. Крик в душе стих, но тишина не стала милосерднее. Руми закрыла глаза, и на мгновение – пугающее, мимолётное мгновение – ей почудилось, что она слышит за спиной тихие шаги. Негромкие. Не близкие. Но настоящие. Руми затаила дыхание. Тишина. Она выдохнула и принялась молиться. Не Богу. Не звёздам, предкам или духам. Она не знала, во что верит; возможно, ни во что, возможно, во всё, возможно, в отсутствие чего-либо, а возможно, в полное присутствие чего-то. Но она всё равно молилась, чтобы, пожалуйста… Только не сегодня. Пожалуйста, не дай мне уснуть. Потому что, когда она засыпает, он всегда там. Всегда Джину. Он ждёт её в её снах. И Руми знала, сколько ещё раз её сердце будет разбито каждое утро.

***

Солнечный свет разбудил Руми. Теплый золотистый свет, равнодушно скользивший по потолку, проникал сквозь забытые ею полупрозрачные шторы. Всё тело ныло – не только от бега, но и от напряжения, которое она носила в себе, словно броню. Глаза слипались от сухости. Сон, как зыбкая топь, был полон тревоги и разрозненных видений, которые она не решалась вспоминать. Руми не помнила сновидений, и в этом было даже некоторое облегчение. Лишь ноющая боль в груди напоминала о пережитой ночи. Она просто очнулась. В пентхаусе царила тишина. Не гнетущая, но спокойная – только отдаленный гул города и шепот голосов доносились откуда-то извне. Руми снова закрыла глаза на мгновение, пытаясь унять крики, бушующие в ее голове. Ни шагов, ни ощущения чужого взгляда из окна. Пока нет. Она медленно поднялась, ступая босыми ногами на прохладный деревянный пол. Лёгкая тянущая боль в бёдрах и ноющее плечо напоминали о вчерашней тренировке, и это даже радовало. Это значило, что её тело всё ещё принадлежало ей, что ночь не похитила её. Открыв дверь спальни, Руми уловила насыщенный и сладковатый аромат кофе. Приглушенный, знакомый смех Зои и голос Миры, то ли смеющийся, то ли отчитывающий, как всегда, когда Зои добавляла взбитые сливки во всё подряд. Инстинктивно Руми шагнула вперёд,. Кухня была залита светом. Это было одно из самых любимых качеств их дома – свет, проникающий сквозь высокие окна и окрашивающий всё в мягкие пастельные тона. Зои, в пижамных шортах и огромной толстовке, сидела на столешнице и с видом гурмана ела йогурт ложкой. Мира, босая и с неуложенными волосами, наливала кофе, а ее розовый пижамный комплект гармонировал с цветом волос. Из динамика лилась нежная музыка с хрипловатым вокалом и теплым, медовым звучанием. И это было идеально. Всего лишь мгновение. Руми замерла в дверях, просто наблюдая. Не то чтобы она не была благодарна. Она помнила и ценила каждый миг, зная, как редки такая лёгкость, такая мягкость, такая простая человеческая любовь, особенно после того, как подруги узнали правду о ней. Она не воспринимала их доброту как должное и не позволяла себе думать, что потеряла всё, когда Джину сгорел у неё на глазах – лишь половину сердца и частичку души. Остальное она доверила любящим рукам Миры и Зои. Но некоторые утра были тяжелее других. Некоторые словно спасательный круг, другие – обещание. Ей хотелось запечатлеть каждую деталь в памяти, пока они не поймут, что она – то чудовище, которым им казалось, что она является. — Привет, — первой заметила ее Мира. — Рано встала. — Едва ли, — добавила Зои с набитым бананом ртом, сияя так, словно сама зажгла солнце. Руми улыбнулась. Скромной, но искренней улыбкой. — Не могла уснуть, — соврала она. Или сказала полуправду. Она уже не знала, чему верить. — Кофе есть? — Всегда, — ответила Мира, наливая третью кружку и протягивая ей. Руки Руми согревало тепло керамики. Они не говорили о работе, репетициях или прессе. Пока нет. Ещё было слишком рано. Они любили свою работу, но она могла сломить любого, поэтому дома, когда была возможность, они были просто обычными девушками с обычными мечтами и обычной жизнью. Вместо этого они говорили о пустяках: о сне Зои, в котором Бобби превратился в енота, о новом реалити-шоу, от которого без ума Мира, о странном запахе в лифте прошлой ночью. Они смеялись громко, глупо, от души. Руми сидела за кухонным островом, поджав ноги и обхватив руками кружку. Она слушала, кивала, иногда даже шутила. И про себя задавалась вопросом: не в этом ли исцеление? Не в отсутствии боли, а в присутствии чего-то большего? Боль всё ещё была здесь. Пропавший без вести всё ещё жил в ее памяти. Крик не стихал до конца. Но и они тоже. Мира что-то напевала себе под нос, нарезая клубнику. Зои, прислонившись к дверце шкафа, радостно болтала ногами и воровала ягоды. Свет согревал её спину. Руми сделала глоток кофе. Он слегка обжёг язык, но она не возражала. Она закрыла глаза на мгновение, наслаждаясь этим простым моментом. Возможно, это ненадолго. Возможно, крики усилятся, когда она вернётся в свою комнату, чтобы переодеться. Возможно, сегодня ночью он снова приснится ей, и это будет мучить её не меньше, чем прежде. Но сейчас, в этой кухне, залитой утренним светом, в окружении разномастных кружек и людей, которые не требовали от неё никаких объяснений, Руми снова чувствовала себя почти человеком. И пока этого было достаточно.

***

В студии царила смесь запахов пота и звука. Это был их личный мир, убежище, с зеркальными стенами и отполированным полом, залитыми мягким солнечным светом. Динамики вибрировали в такт басам их нового сингла, отточенного тысячами репетиций, ведь совершенству нет предела. Бобби, примостившись в углу с планшетом в руках и ласковой улыбкой на лице, под нос повторял слова песни, как делал всегда. Мира и Зои разминались, смеясь над какой-то шуткой о неуклюжей хореографии и неспособности Зои кружиться без спотыкания. День обещал быть лёгким, обычным в самом лучшем смысле этого слова. Но Руми не чувствовала себя обычной. Её тело двигалось с привычной грацией и чёткостью, словно помнило каждый жест. Но что-то было не так. Не настолько явно, чтобы заметить, но достаточно, чтобы почувствовать. Кожа зудела в тех местах, до которых невозможно дотянуться: запястья, плечи, позвоночник. Она старалась не обращать внимания, позволяя мышечной памяти управлять ею. И вот, посреди музыкального моста, это случилось. Импульс. Он зарождался где-то внизу живота – не боль, но что-то близкое к ней. Просто тепло. Затем он распространился по всему телу, и под кожей слабо засветились вены. На коже проявились мерцающие знаки – едва заметные радужные следы происхождения, о котором она никогда не просила, но от которого так и не смогла избавиться. Тело слегка вздрогнуло, и этого было достаточно. Зои заметила первой. — Эй, Руми, — позвала она. — Ты в порядке? Руми с трудом сглотнула и кивнула, пытаясь отдышаться. — Да. Просто… немного закружилась голова. Мира нажала на телефоне кнопку паузы. — Ты что-нибудь ела сегодня утром? — Да, — солгала Руми, упираясь руками в бока, чтобы не упасть. Она прерывисто дышала. Вдох. Выдох. Отвернувшись, чтобы взять бутылку воды, в которой на самом деле не нуждалась, она попыталась скрыть свечение вен на запястье. — Я в порядке. — Ты уверена? — спросила Мира, подходя ближе, но не навязчиво, просто рядом. Просто участливо. — Ты какая-то тихая в последнее время. Руми издала короткий смешок. — Я всегда такая. — Да, но обычно ты подозрительно тихая. Как будто что-то замышляешь. А это… другое. — Зои присоединилась к ним, плюхнувшись на пол с присущей ей драматичностью. — Ты, конечно, можешь быть странной. Но можешь поговорить с нами, знаешь? Наступила пауза. Пауза в их суматошном дне. В студии было много солнечного света, дружбы и безопасности. И Руми хотела рассказать им. Она жаждала этого. Она хотела сказать: Он спас меня. Она хотела сказать: Мне кажется, он всё ещё здесь, где-то рядом. Она хотела спросить, не чувствовали ли они когда-нибудь, что за ними тоже наблюдают. Потому что она чувствовала и не могла отделаться от мысли, что это как-то связано с Хонмуном, демонами, с тем, чего они достигли, и с тем, что она потеряла. Даже сейчас, в тепле и свете, под звуки музыки и бормотание Бобби, Руми чувствовала на себе чужой взгляд. Не враждебный, не жестокий, но ощутимый и тяжёлый, как тот взгляд, который она привыкла чувствовать, когда он наблюдал за ней из-за границы реальности. Воспоминания о прошлой ночи просочились ей под кожу: мерцание света на балконе, бесшумные шаги за спиной. А теперь этот импульс в крови, вспышка под кожей, тяжесть, давящая на неё, словно кто-то, или что-то, ждал. Но она молчала. Глядя на Миру и Зои, самых лучших людей, которых она знала и которые приняли её, несмотря на то, что их учили уничтожать всё, что хоть немного напоминает демона, она не могла этого сделать. Не потому, что не доверяла им, а потому, что ей было больно вспоминать. Говорить о том, почему эта боль, казалось, преследовала её, почему не была так же счастлива, как они, после того как Хонмун снова засиял и мир стал безопасным. Руми должна сказать им – она знала, что может – что они, скорее всего, возьмут паузу, чтобы всё обдумать, но всё равно будут любить её, несмотря на все сложности. Но Руми не знала, что она чувствует. Влюбилась ли она в него? Знал ли он об этом? Испытывал ли он хоть что-то отдалённо похожее на это чувство? Имеет ли вообще значение, что он ушёл? — Я в порядке, — повторила Руми, на этот раз тише. Она выдавила из себя улыбку, которая не коснулась её глаз. — Просто устала. Её друзья не стали настаивать, и Руми знала, что они понимают: за её ложью, за её взглядом в сердце скрывается гораздо больше. Мира нежно сжала её руку и кивнула, принимая её молчание. Зои лишь мягко улыбнулась. — Тогда после этой репетиции мы требуем рамен и диван, — заявила она так, будто это обещание было высечено на камне. Бобби радостно захлопал в ладоши, и Мира последовала его примеру. Руми не смогла сдержать улыбку. — Это лучшая идея, которую я слышал сегодня. Музыка заиграла снова, и знаки на её коже начали бледнеть. Руми вздохнула и сказала себе, что рано или поздно она заговорит. Просто… не сегодня.

***

Тусклое свечение телевизора озаряло гостиную, погружая её в полумрак. На экране разворачивалась дорама – неспешная, романтичная, полная тоскливых взглядов и признаний. Зои настояла на её просмотре, а Руми и Мира лишь сделали вид, что их это зрелище не слишком увлекает. Они приготовили попкорн, а затем свернулись клубком, словно перепутанные нити, – груда уставших тел, толстовок и сонного тепла. Руми свернулась на краю дивана, поджав под себя ноги и прислонившись плечом к Зои, которая лежала посередине и посапывала, склонив голову на плечо Миры. От этой картины у Руми слегка защемило в груди. Мира не убрала руку, а придвинулась чуть ближе к Зои, делая вид, что ничего не произошло. Руми притворилась, что ничего не заметила, и украдкой улыбнулась, позволив себе ещё немного расслабиться на мягких подушках. За окном было тихо – город погрузился в спокойный ночной сон. Глаза Руми слипались, пока она наблюдала за сменой сцен и развитием сюжета, но на самом деле мало что воспринимала. Она не хотела засыпать, но чем чаще менялась картинка на экране и чем громче звучала музыка, тем сложнее ей было оставаться бодрой. Она закрыла глаза всего на мгновение. А затем… Огонь. Всё пылало. Мир был расколот, извергал пламя, вокруг кричали люди. Небо заволокло дымом, запах серы обжигал горло. Это был не Сеул. Не то место, которое она знала. Это место из снов, ничейная земля, сотканная из воспоминаний, страхов и магии, которую она не понимала. Руми бежала, задыхаясь, а под ногами хрустели пепел и кости. Демоны роились вокруг, словно тени с глазами, и смеялись голосами, что трещали, как ломающийся лёд. Они пока не трогали её, но кружили достаточно близко, чтобы она чувствовала их дыхание. — Ты знаешь, кто ты, — прошипел один из них, вынырнув из дыма. — Ты одна из нас. — Вернись к нам, — прошептал другой, и его глаза горели, как угли. — Дочь мира между мирами. — Ты рождена из огня. Из разрушения. — Перестань притворяться. Руми попыталась дотянуться до меча, но не могла сжать руку в кулак. Пальцы скользили по воздуху, как по воде. Всё происходило медленно, словно она двигалась сквозь стекло. Она не могла закричать – крик застревал у неё в горле. И тут она увидела его. Джину. Сквозь пламя, прямо у неё на пути. Он выглядел так же, как в ту ночь: храбрый и дрожащий, с губами, которые она всегда хотела поцеловать. Глупая шапка, которую он смастерил в миниатюре для глупого кота, которую то и дело воровала глупая птица. Глупые мелочи, от которых её сердце глупо билось о ребро, даже когда она просто вспоминала о них. По ту сторону костра Джину протягивал к ней руки. И Руми не могла пошевелиться. Руми пыталась бежать, пыталась закричать, но здесь не было звука. Только рев пламени. Только стук её собственного сердца, отдававшийся в рёбрах. Она снова и снова произносила его имя, отчаянно пытаясь обрести голос, но всё было тщетно. В горле жгло и болело, и отчаяние Руми нарастало, ведь Джину всё ещё был так далеко от неё. Он не отступал, когда она звала его, и не исчезал. Джину просто стоял и смотрел на неё так, будто не знал, как попрощаться. А затем она двинулась, потому что ещё одно облако бесформенных демонов стало приближаться. Её рука сжала рукоять внезапно появившегося меча. Тяжёлого, прочного и настоящего. Демоны бросились на неё, обнажив клыки и издавая рёв, и Руми подняла клинок. Она замахнулась, но удар пришёлся не по демонам. Это был он. Всегда он. Глаза Джину расширились. Не от боли – от осознания. Словно он знал, что это произойдёт. Словно так и должно быть. И Руми закричала. Не устами – душой. Беззвучный, надрывный крик, который так и не вырвался наружу. Она выронила меч и упала на колени, пока огонь пожирал всё вокруг. Мир разрывался на части, и её окружали лишь кошмары, потому что так всегда и бывало. Так всегда заканчивалось. Руми стояла на коленях, меч выпал из рук, мир был расколот пламенем. И Джину падал с тем же выражением лица. И это не был страх и не была вина. В его взгляде читалась лишь нежность. Та же тихая мягкость, которую он излучал в тот последний момент на церемонии Idol Awards, когда отдал себя ради неё. Когда он улыбался так, словно для него это был не конец, хотя так оно и было. Словно он поступил бы так снова. И в её снах он всегда поступал так. Каждый раз, когда кошмар настигал её – а он настигал её всегда – Руми вновь оказывалась в том огне. Снова в том хаосе. Демоны шептали её имя, словно песню, которую она не хотела вспоминать. Её горло саднило от безмолвия, руки дрожали, меч в руке был тяжёлым и неповоротливым. И когда она наконец срывалась – отчаявшаяся, загнанная в угол, измученная, – это всегда был он. Клинок всегда находил Джину. Словно сама судьба наказывала её за то, что она выжила, словно её вина создала это место и продолжала возвращать её туда. Она убивала его снова и снова. Она смотрела, как он падал снова и снова. И боль не утихала, а становилась сильнее. С каждым разом крик внутри неё становился всё громче, даже если сон не давал ему вырваться наружу. С каждым разом Руми видела его лицо – изгиб его губ, то, как он смотрел на неё, словно она была чем-то цельным. Чем-то хорошим. Даже сейчас. Даже несмотря на то, что она его убьёт. Было бы проще, если бы он смотрел на неё со страхом или гневом, но он этого не делал. Он никогда не смотрел на нее так. Джину смотрел на неё так, словно всё понимал. Прощал. Словно он вновь прощался. Руми тяжело дышала, её грудь вздымалась, а кожа покрылась испариной, несмотря на мягкое одеяло, которым она была укрыта. Миска с попкорном на столе пустовала. Телевизор выключился, и на чёрном экране плавно перемещался логотип стримингового сервиса. Она повернула голову, немного растерянная и встревоженная, и увидела, что Мира и Зои спят рядом, прижавшись друг к другу плечами. Голова Миры слегка наклонилась и лежала на плече Зои. Их пальцы не соприкасались, но находились близко друг к другу. Руми на мгновение замерла, но нашла в себе силы запомнить эту деталь, чтобы потом задать вопрос или провести дальнейшее расследование. Затем она медленно поднялась с дивана, стараясь не разбудить их. Тишина пентхауса окутала её, словно стеклянный колпак. Она больше не заснула. Она не засыпала больше. Сон всё ещё преследовал её: в глазах, под ногтями. Она всё ещё чувствовала лезвие в своей руке, всё ещё чувствовала, как оно вонзилось в его грудь. Снова. Всегда. И когда она просыпалась, каждый раз взмокшая от пота и тяжело дышащая, она всегда вспоминала этот взгляд. Нежность, чувство, которое она боялась назвать. Руми прижимала ладони к лицу, пытаясь отгородиться от этого, но оно не отпускало её. Это преследовало её. И в темноте, в тишине спящего пентхауса, Руми плотнее прижималась к холодному подоконнику. Потому что она не знала, сколько ещё раз она сможет его потерять. Даже в собственных снах.

***

На следующий день Руми решила прогуляться в одиночестве. Иногда она прибегала к этому спасительному бегству, когда репетиции и собственные мысли становились невыносимыми. Она натягивала на голову капюшон толстовки, скрывала лицо под маской и прятала глаза за большими солнцезащитными очками. Маскировка была далека от совершенства, но в Сеуле люди редко поднимали взгляд к небу, особенно когда оно было серым и мысли были заняты совсем другим. Руми шла, опустив голову, засунув руки в карманы куртки и вставив в уши наушники, но музыка не звучала. Так было проще – притвориться, что ты где-то в другом месте. С кем-то другим. Просто девушкой, в которой нет ничего особенного, на которую люди смотрели и не понимали, кто она такая на самом деле. Улицы бурлили жизнью, а она скользила по ним, как туман. Сливалась с толпой. Растворялась в ней. Руми шла, не зная, куда направляется. Просто двигалась вперёд. В голове у неё гудели тяжёлые, запутанные и острые мысли, а в теле поселилось беспокойство, заставлявшее её бесшумно перемещаться по городу. Мира и Зои тоже бродили где-то поблизости, занятые поисками вещей, которые, по их мнению, должны были идеально сочетаться друг с другом, и Руми просто не хотела омрачать их настроение своими мрачными размышлениями. К счастью, они не стали её ни о чём расспрашивать. Руми чуть не расплакалась от осознания того, как много для неё значило это молчаливое участие и как сильно они о ней заботились. Воздух был пронизывающим, не холодным, но словно режущим – как шёпот, достаточно громкий, чтобы пронзить до крови. Руми вдохнула и выдохнула, не зная, что делать дальше. Вокруг неё звучали голоса, шаги, гудки машин и смех. И всё же она чувствовала себя совершенно оторванной от всего этого. Как будто тротуар не ощущал её веса. Как будто свет обтекал её, не желая касаться чего-то, что не было уверено в своей целостности. Её ботинки ритмично скребли по бетону. Она продолжала идти. В витрине магазина отражалось её бледное, осунувшееся лицо под янтарным небом, небрежно зачёсанные назад волосы и потухший взгляд. Она не остановилась, чтобы рассмотреть своё отражение. Ей не нужно было видеть то, что она и так чувствовала. Это было похоже на путешествие по той части города, которая никогда ей не принадлежала. Как будто она наблюдала за тем, как её жизнь продолжает течь своим чередом без неё. И всё же Руми продолжала идти. В какой-то момент толпа поредела, но Руми этого не заметила. Она была слишком поглощена своей болью. Слишком погружена в размышления о том, что могло бы быть, но так и не случилось. Она остановилась под навесом книжного магазина, к которому, как ей казалось, она совсем не приближалась. Окна были запотевшими изнутри. У водосточной трубы каким-то чудом цвели гортензии – голубые, нежные и яркие на фоне серого бетона. На подоконнике дома напротив лениво зевала кошка. Руми прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Всего на мгновение. Теперь, посреди шумных улиц, горе было не таким острым, но всё равно давило тяжёлым грузом. Всё ещё трепетное. Всё ещё здесь. Всё ещё его. А затем по её спине пробежала дрожь – не от холода или ветра, а от чего-то, что витало в самом воздухе. Она открыла глаза. И когда она увидела это, Руми окончательно убедилась в том, что она сошла с ума. Вспышка ярко-синего меха. Дернулся хвост – толстый и пушистый – мелькнул за углом, возле витрины пекарни. Руми замерла, перестала думать и искренне поверила, что, возможно, где-то ударилась головой. Она моргнула один раз. Дважды. Этого не могло быть. Тигр. Ярко-синий. Жёлтые глаза слишком круглые, слишком мультяшные. Он выглядел… Если честно, почти глупо. Глупо до такой степени, что лицо мгновенно стало бледнее мела. — Ты теряешь рассудок. Ты действительно теряешь рассудок, — прошептала она. Руми покачала головой и попыталась рассмеяться. Просто блик. Игра света и воображения. Может быть, это чей-то талисман. Может быть, она просто мало спала. Но потом она увидела это снова. На этот раз это была не тигр. Это была птица. Маленькая. Смешная. С глупой шапкой на голове. Шесть глаз моргали в странном ритме. Крошечная шляпка идеально сидела на её пернатой голове, как будто она точно знала, что делает. Сорока уселась на фонарный столб впереди и посмотрела прямо на Руми, и у неё всё внутри сжалось. Никто ничего не замечал, никто даже не поднимал глаз. Птица наклонила голову, а затем взлетела, оставив за собой лишь взмахи крыльев и яркие цвета. Тигр уже был на полпути к своей цели – он лавировал между людьми, словно призрак. Игриво. Медленно. Как будто хотел, чтобы она последовала за ним. Руми даже не задумывалась об этом – она просто побежала. Не так, как в предыдущие ночи, когда она металась по крышам. В этот раз ею не двигало отчаяние и не переполняла злость. На этот раз она за чем-то гналась, а не просто бесцельно металась, пытаясь убедить себя в том, что всё кончено и ей нужно с этим смириться. Потому что что она могла потерять? Свой рассудок? Она не была уверена, сколько его ещё у неё осталось. Город вокруг неё расплывался – неоновые вывески, витрины магазинов, гул машин и шум жизни. Она следовала за всполохами синего меха и взмахами крыльев через три квартала, затем по узкому переулку и, наконец, вышла в парк, в котором, как она помнила, никогда не была. Здесь было тише. Зелень, простор и немного больше уединения, чем в остальной части большого города. Руми была уверена, что сможет поговорить с кошками необычного окраса и многоглазыми чёрными птицами так, чтобы никто не снял это на видео и не выложил в интернет. Тигр исчез в роще, лениво помахивая хвостом за кустами. Она замедлила шаг. Её сердце бешено колотилось, но не от страха. От странного предчувствия, что мир снова меняется. Руми сошла с тропинки. Прошла мимо невысоких кустарников. Сквозь деревья. И они были там. Они оба. Тигр свернулся под скамейкой, огромный, но каким-то образом выглядевший мягким и уютным. Его шкура слабо светилась в темноте, словно сотканная из чего-то среднего между шёлком и небом. Он поднял голову, когда Руми подошла ближе, и его жёлтые глаза медленно и спокойно моргнули. Сорока сидела у него на голове, её шляпа по-прежнему безупречно сидела на месте. Шесть её глаз моргали независимо друг от друга: два смотрели на Руми, два – на тигра, а два, казалось, смотрели куда-то вдаль, прежде чем все они сфокусировались на ней. Руми смотрела в ответ. Она не была уверена, на кого именно она смотрела. Затем она осторожно опустилась на колени. Дыхание сбивалось. Руми молчала. Не знала, что сказать – и стоит ли вообще что-то говорить. Её пальцы потянулись вперёд. Пауза. Затем коснулись шерсти тигра. Она была тёплой и настоящей. Реальной. Другая её рука дрожала и сжалась в кулак. Сорока по-прежнему наблюдала за ней. Не враждебно, но и не ласково. Они просто… наблюдали. Как будто Руми что-то знала. Как будто они взвешивали что-то, чему она не могла дать название. Тигр прижался мордой к её ладони. Его тяжесть помогла ей сосредоточиться, и Руми вдруг поняла, что не знает, плакать ей или смеяться. Потому что они были настоящими. Значит, это были не просто воспоминания, не обрывки её снов и не принятие желаемого за действительное, вызванное горем и недосыпом. Они были здесь. Они были реальными. Руми замерла на мгновение. Она просто стояла на коленях в пятнистой тени, наполовину скрытая под низким пологом деревьев и шелестящей листвой, и смотрела на невозможное, ставшее явью. Огромное тело тигра вытянулось под скамейкой, словно существо из мифа, слишком странного, чтобы его пересказывать, слишком необычного, чтобы в него поверить. Его мех колыхался синими волнами – не одного цвета, а множества оттенков, меняющихся, как океанские приливы и отливы, и слабо мерцающих в лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви над головой. Его круглые золотистые глаза моргали. Дважды. Как будто он узнал её. Как будто ждал. Руми боялась снова прикоснуться к нему, но не из страха, не по-настоящему. Скорее из благоговения. То же самое колебание, которое она испытывала перед выходом на сцену: трепетное сердцебиение, говорящее: «Это по-настоящему, это происходит, ты не готова, но всё же ты здесь». Её слегка дрожащие пальцы снова потянулись вперёд и прижались к густой шерсти тигра. Она была мягкой, тёплой и такой успокаивающей, как она и не подозревала. Тепло от неё поднималось по её ладони, к груди, и оставалось там, как эхо. Тигр едва заметно наклонился к её руке и слегка недоверчиво зарычал. Сорока тем временем оставалась сидеть на спине тигра, её шесть глаз моргали в разном ритме, который казался каким-то нарочитым. Она была меньше, чем Руми помнила, и выглядела странно, а её перья были острыми, как чернильные линии, прочерченные в воздухе. Её крошечная шляпка идеально сидела между двумя глазами, которые пристально смотрели на неё, и Руми чувствовала, как под их взглядом что-то меняется – не враждебность, не радушие, а, возможно, внимание, пока они продолжали изучать её. Словно птица измеряла её горе, её пульс, то, как части её тела складывались воедино теперь, когда так много её самой отсутствовало. Она не издавала ни звука. Не взмахивала крыльями и не меняла положение. Она просто смотрела, непроницаемая и неподвижная. На мгновение Руми забыла, где находится. Ей казалось, что весь мир исчез – город, тропинки в парке всего в нескольких шагах от неё, толпа, частью которой она когда-то была, груз того, что она – Руми-айдол, Руми-герой, Руми-одержимая. Здесь была только она и эти невозможные спутники, молчаливые стражи, сотканные из острых краёв её снов и размытых концов её воспоминаний. Ей следовало бы усомниться в собственном здравомыслии – именно это она и сказала себе несколько минут назад, – но это не было похоже на безумие. Это было похоже на нечто более древнее. На нечто более глубокое. На нить, которая всегда была рядом и ждала, когда её нащупают пальцы. Её рука слегка сжала шкуру тигра. И впервые за несколько недель она не услышала крика в своей голове. Он не исчез – она знала, что не стоит на это надеяться, – но стал тише. Приглушённее. Спрятался в уголках этого безмятежного мгновения. Тишина, созданная не молчанием, а присутствием. И Руми неспешно, с болью осознала, что не хотела уходить. Дыхание тигра под её рукой было мерным и ровным. Сорока слегка наклонила голову, и все её шесть глаз прищурились, словно она видела в ней что-то, чему Руми ещё не дала названия. Трещину, сияние, осколок чего-то древнего и скорбящего, возможно. Она не знала, что делать дальше. Руми не понимала, что это значило. Но она знала, что это реально. И в мире, ускользающем из ее рук, это было единственным, что имело вес. Ее пальцы, застывшие на шерсти тигра, боялись нарушить тишину. Молчание, повисшее между ними, казалось священным – не в благоговейном, не в чистом смысле, а в хрупком, утонченном, как само горе, когда оно обретало форму. Она сглотнула, чувствуя, как тишина сжимает горло, прежде чем ее собственный голос, хриплый и едва различимый, вырвался наружу: — Как вы здесь оказались? Это даже не вопрос, а лишь выдох, облекшийся в слова от невозможности их сдержать. Руми моргнула, глядя на сороку, чей взгляд казался всевидящим. Затем перевела взгляд на тигра, лежащего рядом. Его грудь медленно поднималась и опускалась, словно сердцебиение чего-то более древнего, чем язык. С отчаянием, с болью, качнула головой и попыталась снова: — Где… Но имя так и не сорвалось с губ. Застряло где-то в горле, скованное воспоминаниями, пеплом и огнем. Горло сжалось, будто тело пыталось ее защитить. Будто, произнеся это имя вслух, она вновь переживет то, что чувствовала, когда он сгорел дотла прямо у нее на глазах. Руми смотрела. Видела свет, поглотивший его, крик, застрявший у нее в горле, наполовину произнесенное заклинание. Он смотрел на нее, словно умирал, и это была единственная доброта, которую он мог ей оказать после своего предательства, после всего. Словно это было обещание, которое он сдержит даже за гранью жизни. На миг Руми закрыла глаза и вдохнула через нос. Открыв их, она увидела, что тигр по-прежнему смотрел на нее. Спокойно. Терпеливо. Все так же глупо. — Он ушел,— тихо проговорила она, словно извиняясь перед самой собой. — Его душа – в мече. Я… — она снова замолчала, сжав руки в кулаки. — Его здесь быть не должно. Взгляд перемещался с сороки на тигра, и в голове все закружилось – не громко, не с криками, а быстро, стремительно, вызывая головокружение. — Демоны заперты вместе с Гви-Ма. Хонмун не угасает, он сияет. Врата запечатаны, мы в этом убедились. Так как же вы… как вы здесь? Слова разбились о тишину, как стекло о плитку. Ответа не последовало. Конечно, Руми и не ожидала его получить от глупого на вид синего зверя и осуждающе глядящей черной птицы в шляпе. Но тишина в ответ все равно причиняла боль. Руми не хотела плакать, не здесь, не сейчас – не перед этими остатками чего-то, чего она не могла коснуться, – но глаза начинало щипать, как всегда, когда в мыслях возникало его имя. Тишина вокруг была натянута, словно струна. И вдруг тигр начал двигаться. Не резко, не внезапно, а неспешно, целенаправленно. Поднялся и, массивный, но осторожный, подошел ближе, пока его большая тяжелая голова не прижалась к ее животу. Его шерсть – теплая, густая и мягкая – словно обнимала ее. Не давила, не подавляла, а просто… обнимала. Она даже не подозревала, как в этом нуждалась. Руми прерывисто вздохнула. Ее руки потянулись к синему меху, пальцы сплелись с ним. "Спасибо" казалось лишним. Вместо этого ее голос стал тише, почти шепотом: — Вы тоже по нему скучаете? Сорока не шелохнулась, но Руми могла поклясться, что в воздухе что-то изменилось – не ответ, не знак, а просто ощущение, словно птица внемлет ее словам и понимает их смысл. Тигр тоже молчал. Естественно, молчал. Но прижался к ней головой чуть сильнее, и от этого надежного, успокаивающего давления сердце ее наполнилось радостью. Впервые за несколько недель Руми осознала, что, возможно, она не одинока в своей тоске. Что боль в ее груди, возможно, была не только ее собственной. Может быть, они тоже скучали по нему. Может быть, существа, которых он когда-то называл друзьями, которых он когда-то защищал, для которых он когда-то сшил крошечную шапочку, чувствовали его отсутствие так же остро, как и она. Руми не знала, что это значило. Не знала, почему они здесь, как попали в этот мир и к чему это могло привести. Но в тот момент она была благодарна за молчание. За их присутствие, которое понимало пустоту в ее груди лучше, чем кто-либо другой. И за то, что горе впервые не ощущалось как крик в пустой комнате. Она нежно прижалась лбом ко лбу тигра и закрыла глаза. И на какое-то время просто позволила себе скучать по нему.

***

Сны не менялись, и Руми угасала день ото дня. Она знала, что ее ждет, когда опустится тьма: одна и та же история, заезженная пластинка кошмара. Демоны, огонь, зловещий смех, Джину – где-то вдали, а затем – на острие ее меча, улыбающийся мягко, смотрящий с той же заботой, что и до того, как его поглотило пламя Гви-Ма. С каждым разом боль становилась все острее. Потому что, просыпаясь, Руми осознавала: Джину больше нет рядом. Задыхаясь, она вскакивала с кровати, покрытая холодным потом, с дрожью, пробегавшей по спине. Пальцы судорожно сжимали простыни, словно оружие, словно этого было достаточно, чтобы остановить то, что сны пытались у нее отнять. И каждый раз это был он. Эхо его голоса. Жар огня. Его взгляд, словно она стоила падения, ожога, смерти. Иногда по утрам Руми плакала. Иногда просто сидела на краю кровати, глядя в стену. Мира и Зои стали осторожными в словах, постоянно поглядывали на нее краем глаза, будто боялись, что она снова сломается. Но она больше не ломалась. Она уже пережила это. Теперь это была лишь эрозия. Тихая и медленная. Руми убеждала себя, что с ней все в порядке, даже когда вздрагивала от каждого шороха и вынуждена была убегать в студию, чтобы перевести дух и унять воспоминания, сжимающие ее сердце. Даже когда видела во сне его улыбку, а затем часами смотрела в свое отражение, словно искала ту частицу себя, которую он забрал с собой. Никто не говорит о горе так, как оно есть на самом деле – о том, как оно возвращается снова и снова. Как становится ритмом в твоей крови, синяком, на который ты продолжаешь давить, чтобы убедиться, что ты еще что-то чувствуешь. Как оно крадет у тебя аппетит, чувство времени, смех. Как превращается в язык, который понимаешь только ты. И все же… сны продолжали приходить. Яркие. Неотвратимые. Словно крюк, вонзенный в грудь. Джину всегда был рядом. Иногда он говорил. Иногда молчал. А иногда просто стоял в отдалении и смотрел на нее своими невозможными, непостижимо добрыми глазами, словно знал, что она разрывается на части, пытаясь удержаться. Руми устала. Не от того, что сны были страшными, а от того, что они больше не были страшными. Они стали знакомыми. Нежными, как воспоминания. Жестокими, как отсутствие, ставшее компанией. Пробуждаясь, Руми чувствовала боль не только от потери, но и от того, что, как шептала ей душа, он все еще был там. Где-то. Каким-то образом. Ее логика не могла этого объяснить. Ее разум кричал, что нужно это игнорировать. Но каждый раз, когда она видела его – во сне, в полумраке, в воспоминаниях, – она чувствовала ту же тягу. Словно ее сердце все еще помнило. И каждую ночь она задавалась одним и тем же вопросом: Как долго можно оплакивать того, кто отказывается умирать в твоих снах? И каждое утро она была все ближе к ответу, но так и не смогла к нему приблизиться.

***

Когда Руми опустила шторы, город уже погружался в объятия сна. Не зажигая света, она двигалась по комнате, и отблески далеких огней, синие с золотом, танцевали на её коже. Тигр, свернувшись клубком в углу кровати, занимал своим могучим телом почти половину матраса. Услышав её шаги, он приподнял голову, а затем вновь опустил её на подушку, издав глубокое, приглушенное ворчание одобрения – словно ждал её, и теперь, когда она здесь, всё было в порядке. Руми издала тихий звук, нечто похожее на смешок, но едва уловимый. Не переодеваясь, не умываясь, она просто скользнула в постель рядом с существом, которое ни разу не попросило её говорить с ним, и положила голову рядом с его густой, теплой шерстью. Глаза её сомкнулись раньше, чем она успела осознать всю глубину своей усталости. И, как и каждую ночь, сон начинался одинаково. Крики. Пламя. Демоны, разрывающие небо. Пепел, заполнивший легкие, и кровь на руках. Собственный голос вырывался из горла, в отчаянной попытке дозваться… Но вдруг что-то изменилось. Хаос распался на части. Пламя угасло, превратившись в тлеющие угли, а затем и вовсе исчезло – словно чья-то рука провела по сцене, стирая всё дочиста. И там, где раньше царило насилие, теперь воцарилась тишина. Свет. Нежный, золотистый. Не теплый, не холодный – просто мягкий. Как пауза между двумя ударами сердца. Руми стояла на поле, которого не существовало. Не похожее ни на Корею, ни на царство демонов, ни на одно из тех странных, гибридных полей сражений, что являлись ей во снах. Только небо, полевые цветы и тишина. А затем он появился. Она не услышала шагов. Не почувствовала, как изменился воздух. Но когда обернулась, увидела Джину, стоящего в нескольких метрах от неё. Не призрак. Не мертвец. Не из другого мира. Просто он. Таким же, каким она видела его в последний раз: растрепанные волосы, помятая одежда, легкая ухмылка, скрывающаяся за серьезным взглядом. Но без ожогов. Без крови. Без отчаяния. Только… спокойствие. Руми молчала, просто смотрела на него. Он смотрел в ответ, немного неуверенно, словно всё ещё не понимая, где находится. — Привет, — сказал он. Руми скрестила руки на груди, фыркнув с явным возмущением в голосе. — О, теперь ты решил заговорить со мной? — спросила она. Джину нахмурился, склонив голову набок, как это делал тигр, когда она говорила слишком много. Это выглядело очаровательно, но она сделала вид, что не заметила. — Теперь? Я здесь впервые, — ответил он ровно. — Где бы это «здесь» ни было. – Он оглядел поле, явно смущенный, но не напуганный. — Это больше похоже на твой сон, чем на мой. Руми моргнула, а затем коротко и безрадостно рассмеялась. — Это потому, что ты ненастоящий. Джину наклонил голову в другую сторону. —… Хорошо. — Нет, — настаивала она. — Мне уже сто раз такое снилось. Ни один из этих снов не реален. Просто мой мозг пытается услышать твой голос там, где тебя нет. Он медленно подошел к ней, не отрывая взгляда. В его движениях чувствовалась нерешительность – не от страха, а от осторожности. Словно он знал, что она может убежать. Словно не хотел её напугать. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — ответил Джину легким, но не насмешливым тоном. — Если я скажу, что я настоящий, это будет тем, что сказал бы твой разум. Если я скажу, что я ненастоящий, будет то же самое. Руми сглотнула. За ребрами резко нарастала боль. — Не делай этого, — произнесла она. — Я ничего не делаю. Она покачала головой. — Ты мертв. Он медленно кивнул. — Ага. — И твоя душа со мной. В мече. Я знаю это. Я чувствовала это. — Её голос дрожал. — Я чувствую это. Каждый раз, когда поднимаю его, я чувствую тебя. Взгляд Джину смягчился. Он сократил расстояние между ними, но не прикоснулся к ней. — Наверное, потому, что я не шутил, — сказал он. — Когда сказал, что дарю свою душу тебе. В глазах защипало, руки задрожали, но она не двигалась. — И вот ты здесь, — прошептала она. — В моей голове. Во сне. Он некоторое время изучал её, а затем мягко пожал плечами. — Может быть. Но я тоже скучал по тебе. Ее глаза широко распахнулись. Джину сказал это так просто. Так ясно. Без прикрас, без метафор и язвительных комментариев, только голая правда, лишенная всего остального. Руми отвернулась, внезапно потрясенная тем, как близко звучал его голос, как сильно он отличался от других снов, которые истязали её разум и существование. В них Джину всегда был недосягаем. На этот раз он стоял всего в шаге от неё. — Я скучаю по тебе каждый день, — сказала она срывающимся голосом. — Каждый день, Джину. И не было ничего плохого в том, чтобы признаться в этом, ведь её подсознание уже знало. Всё происходило у неё в голове, и повторение того, что уже вертелось на языке, не причинит никакого вреда. — Я знаю, — ответил Джину, и его голос звучал так же тяжело, как и сердце Руми. Она не спрашивала как. Она не спрашивала почему. Потому что, возможно, это всего лишь игра её воображения, в отчаянной попытке заполнить пустоту, образовавшуюся после его ухода – проскользнуть сквозь трещины горя и найти способ попрощаться как следует. Ей было всё равно. Она просто закрыла глаза и стояла в тишине сна, в невозможной тишине, и позволяла себе поверить – хотя бы на мгновение, – что он действительно здесь. Что он нашел её.

***

Руми проснулась с ощущением, что его голос все еще пылал на ее коже. На мгновение сон, сотканный из света, тепла и безмолвия, казался реальнее яви. Его лицо, его голос, эхом отдающийся в душе: "Я скучал по тебе". Она открыла глаза, и потолок над ней расплылся в тяжелой дымке сна. В глупом, болезненном порыве она едва не надеялась увидеть его, сидящего на краю ее кровати, с поджатой под себя ногой, склонившегося вперед с той же кривой улыбкой, произносящего какую-нибудь едкую остроту, слишком сложную для столь раннего часа. Но в комнате было тихо. Только тихое, мерное дыхание тигра, спящего рядом. Лишь одинокая Сорока на перилах балкона, застывшая в неподвижности, с взъерошенными перьями. Лишь холодный, серый рассвет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы. Руми не плакала. Она просто лежала неподвижно, лихорадочно сжимая простыни, словно пытаясь удержать ускользающий сон, удержать его образ в памяти. И после того утра дни стали тяжелее. Не громче – к шуму она привыкла давно – но именно тяжелее. Словно все вокруг залили цементом, сковав движения и мысли. Она по-прежнему вставала до рассвета, по-прежнему усердно тренировалась, по-прежнему пела. Она по-прежнему искусно накладывала макияж, ослепительно улыбалась в камеру и поражала цель с хирургической точностью. Она делала все, как положено. Но что-то внутри нее начало медленно, неотвратимо разрушаться. До того сна у нее была рутина – надежный щит, за которым можно было спрятаться от мира. Работа как броня, практика как путеводная звезда. Она могла убедить себя, что, возможно, если двигаться достаточно быстро, можно будет убежать от той боли, что терзала ее грудь. Но теперь… Теперь Руми снова слышала его голос. Теперь она видела его глаза, полные печали и любви. Теперь она прикоснулась к этой невозможной нежности, даже если это было всего лишь плодом ее воображения. И это причиняло боль, гораздо более острую, чем прежде. Потому что теперь она точно помнила, что потеряла. Тигр чувствовал ее перемену. Он стал держаться ближе, чем обычно: во время телефонных разговоров с визажистом его хвост нежно касался ее ног, а во время изнурительных танцевальных тренировок его огромная голова покоилась у нее на коленях, тяжелым напоминанием о том, что она не одна, что за ней наблюдают, что ее охраняют. Он ничего не требовал взамен, только молчаливо поддерживал ее своим присутствием. Но даже его забота теперь ощущалась как болезненный шрам, как напоминание о прошлом. Потому что он знал. Все понимал. Сорока тоже казалась более встревоженной. В последнее время ее шесть глаз моргали медленнее, словно она выжидала чего-то, что не решалась озвучить, словно предчувствовала неминуемую бурю. Зои и Мира делали вид, что не замечают, как она снова начала подолгу гулять в одиночестве, бесцельно блуждая по улицам города в надвинутой на глаза толстовке. Они ничего не говорили, когда она пропускала приемы пищи или не смеялась над их шутками. Когда она клала телефон экраном вниз, и он вибрировал на столе, словно принадлежал кому-то другому, кому-то, кого она отчаянно пыталась забыть. Они не задавали вопросов. Но они видели. Они чувствовали. Что бы ни даровал ей этот сон, он также что-то отнял – или, возможно, просто напомнил о том, что уже было безвозвратно потеряно. О том, что не могли вернуть ни идеальные выступления, ни аншлаги на концертах, потому что это изначально ей не принадлежало. И Руми работала еще усерднее, пытаясь компенсировать недостаток энтузиазма. Она натянуто улыбалась, безуспешно пытаясь скрыть отсутствие искры в каждой своей улыбке. Она выкладывалась по полной, не обращая внимания на призраки прошлого, что преследовали ее с того злополучного дня на церемонии вручения премии Idol Awards. И все это время горе затаивалось где-то глубоко внутри – не потому, что оно проходило, а потому, что оно уходило вглубь, подобно тяжелому илу на дне колодца, отравляя чистую воду. И его возвращение, его неизбежный подъем на поверхность, было лишь вопросом времени.

***

С тех пор как Руми увидела сон, призрак Джину вновь явился ей в ночных видениях. На этот раз ее окутывал воздух, пропитанный гарью и пеплом. Тени змеились меж покосившихся зданий, а потрескавшаяся земля под ее ногами дрожала зловещим красным и оранжевым светом. Эхо далеких криков то затихало, то накатывало вновь, подобно сигналу с угасающей радиостанции, которую она не могла поймать. Глухая тоска мерцала на периферии ее сознания, негромкая, но неумолимая. И все же Руми шла вперед. Руми продвигалась осторожно, но уверенно, не сбиваясь с пути. Она научилась не бежать от своих снов, даже когда те обжигали, даже когда кровоточили. Потому что порой Джину ждал ее там. И сегодня ночью – да, он был здесь. Джину возник перед ней, словно сердцебиение, возвращающееся к ровному ритму. Пламя отступило, превратившись в тлеющие угли и дым. Тени расползлись по трещинам сновидения. Воздух наполнился умиротворением. Огонь был бессилен против него. Кошмар отступил. Он стоял спокойный, молчаливый, излучая мягкий свет, и Руми смотрела на него, словно заново училась дышать. Хаос вокруг нее рассеялся, оставив биение ее сердца и шепот его голоса. Сон начался с хаоса – с кричащих цветов, клубящихся теней, низкого, угрожающего гула, доносившегося из-под земли. Но все изменилось в тот миг, когда появился Джину. Руми даже не заметила его появления. Она просто почувствовала перемену – словно воздух стал чище, словно кто-то выдохнул после долгой задержки дыхания. Пламя утихло. Тьма отступила, как прилив. И вот он здесь. Руки засунуты в карманы куртки, голова чуть наклонена, он смотрел на нее с полуулыбкой – с той самой полуулыбкой, которая всегда заставляла ее думать, что он вот-вот скажет какую-нибудь несусветную глупость. — Привет, — произнес он так, словно сегодня был обычный вторник. — Выглядишь так, будто побывала в аду. Руми моргнула. — Я там только что и была, пока ты не появился. Джину пожал плечами. — Ну, значит, я вовремя. Руми фыркнула. — Спорное утверждение. Джину приподнял бровь. — Ты ранишь мои чувства. — Ты умер, Джину, — сухо парировала она, скрестив руки на груди. — "Ранить" – не совсем подходящее слово. Его это задело. Он нахмурился и потер затылок. — Слишком рано? Руми хотела было разозлиться, но это было бесполезно. Ее губы сами собой растянулись в усталой улыбке. Сердце сжалось от боли – так всегда случалось, когда тоска принимала знакомый облик. Боже, как же она по нему скучала. Но ведь это все не по-настоящему, верно? Она смотрела на него – на его покатые плечи, на то, как пряди волос падали ему на глаза, на то, как за ухмылкой мелькало что-то нелепое и трогательное, – и все казалось слишком реальным. Словно ее мозг был недостаточно изощрен, чтобы воссоздать кого-то настолько детально. Именно его. И все же сомнение шептало: Это всего лишь сон. Ты заполняешь пустоту, выдавая желаемое за действительное. Используя обрывки воспоминаний. О том, что, как тебе кажется, ты упустила. — Ты молчишь, — сказал Джину, подходя ближе. Мшистая земля под ними глушила его шаги. — Обычно ты уже успеваешь сказать мне, что я тебя раздражаю. — Еще раздумываю, — пробормотала Руми, отведя взгляд. — Ты пока не сделал ничего достаточно раздражающего. — А, — протянул он, притворно задумавшись. — Ну, я дам тебе время. Из ее груди вырвался смешок – резкий и неожиданный, и что-то хрупкое разбилось внутри нее. Она теряла контроль. Потому что это было хорошо. Слишком хорошо. Руми слишком привыкла к кошмарам, в которых все шло наперекосяк. Где все горело, рушилось или наполнялось криками. А теперь… теперь было только это. Джину. Небо над головой окрасилось в нежно-фиолетовые тона, а воздух наполнился чем-то сладким и умиротворяющим. — Почему ты всегда появляешься, когда мне так плохо? — вдруг спросила Руми, глядя на свои руки. — Тебя никогда не бывает, когда я в порядке. — Может быть, твой мозг просто драматизирует, — предположил Джину. — Ему нужно дождаться пика эмоциональных страданий, чтобы добиться наилучшего эффекта. Она фыркнула. Но ее руки слегка тряслись. — А может, это просто мое подсознание притворяется, что ты все еще… — Руми запнулась. — Все еще здесь. Джину замолчал. На секунду она подумала, что сон изменится: мир вокруг расплывется, края станут неровными, а его лицо – неузнаваемым. Но ничего этого не произошло. Он протянул руку, не касаясь ее, а просто держа ее в воздухе между ними. Открыто. В ожидании. — Я все еще здесь, — произнес он тише, спокойнее. — Где-то рядом. Она смотрела на него, не зная, стоит ли ему верить. Если она вообще могла. Но его рука оставалась протянутой – спокойной и терпеливой. Так же, как и раньше – когда она падала, когда ей было страшно, когда она думала, что ей придется нести все это в одиночку. Она не взяла его за руку. Пока нет. Но ее пальцы тянулись вперед. — Я скучаю по тебе, — прошептала Руми прежде, чем успела остановиться. — Я знаю, — ответил Джину. А затем, уже мягче, дразняще: — Мне тебя тоже очень не хватает. Руми снова засмеялась, но на этот раз смех получился прерывистым – что-то сдавило ее грудь, причиняя боль. Она прикусила губу. — Хотела бы я, чтобы ты был настоящим. Джину посмотрел на нее так, словно он и был настоящим. — А кто сказал, что это не так? И прежде чем она успела ответить – прежде чем успела поддаться этой надежде или полностью ее отвергнуть, – небо над головой начало мерцать. Их обдул легкий ветерок, а земля под ногами стала теплее. Вдалеке появился мерцающий свет. Знакомый. Манящий. Но Руми не двигалась с места. Пока нет. Пока Джину смотрел на нее так, словно она была для него всем на свете. Ей хотелось, чтобы этот сон длился вечно. Или чтобы ей вообще ничего не снилось.

***

Руми стала уходить спать раньше обычного. Это еще не вызывало тревоги у Бобби, не нарушало их налаженный ритм – Руми была слишком ответственна, слишком пунктуальна для этого. Но Зои заметила перемену достаточно рано. Достаточно рано, чтобы у Миры зародилось то щемящее предчувствие, которое шептало о рвущихся нитях. Руми уверяла, что это простая усталость, что она просто старается беречь себя, учитывая все обстоятельства. И им хотелось верить ей. Но они знали ее слишком хорошо. Каждую ночь тигр сворачивался калачиком у ее ног, а сорока безмолвно наблюдала за происходящим с балкона, и в шести мерцающих глазах отражался звездный свет. Они были единственными свидетелями того, как она плавно ускользала в сон, как медленно предавалась тому единственному месту, где ее душа не чувствовала себя наполовину потерянной. Потому что теперь он всегда был там. Ждал ее. Сны больше не начинались с огня. Больше не было ни демонов, ни крови, ни горя. Вместо этого Руми открывала глаза и видела мягкие золотистые поля, горизонт, окрашенный в румяные и янтарные тона, словно мир пребывал в предсмертных сумерках. Там росли деревья с листьями цвета чернил, небо колыхалось, словно дышало, и порой – почти каждый день – дул легкий ветерок, пахнущий летом и корицей. Джину всегда был рядом, и он всегда улыбался, как раньше, когда никто не видел. Как в те дни, когда они стояли слишком близко друг к другу на крыше, и он делал вид, что ему все равно, хотя на самом деле это было далеко не так. Он был одет в традиционный ханбок эпохи Чосон – темно-синий, украшенный богатым серебряным узором, – словно принц, выпавший из времени. И иногда – когда сон был особенно благосклонен – Руми облачалась в такой же наряд. Бледная ткань струилась по ее лодыжкам, волосы развевались на ветру. Эта версия самой себя казалась более простой, спокойной и свободной. И они беседовали. Не о мире. Не о борьбе. Никогда о мече, что спал рядом с ней в реальном мире, отягощенный его душой. Здесь они говорили, как люди, которые встречались в прошлых жизнях. Они сидели под светящимися деревьями у невероятных рек и смеялись. Она смеялась. И порой все это казалось почти реальным. Иногда сны длились так долго, что Руми забывала, что это не настоящая жизнь. Иногда ей хотелось остаться там навсегда. — Ты тоже это чувствуешь? Это притяжение? — спросила она его однажды вечером, свернувшись калачиком рядом с ним под колышущейся травой и запрокинув голову, чтобы посмотреть на меняющееся небо. — То, как замедляется мое сердцебиение, когда ты рядом? Джину посмотрел на нее, слегка нахмурив брови – не от непонимания, а потому, что чувствовал в ее голосе не только поэзию. Он кивнул. — Да, — тихо ответил он. — Словно мир замирает на мгновение. Руми молчала. Она просто дышала. Неглубоко. Осторожно. Сегодня сон был полон деталей: текстура его рукава на ее руке, то, как он рассеянно поглаживал безымянный палец, словно ему все еще было непривычно, что он не носит меч. Она смотрела на его профиль, на мягкую линию подбородка, на то, как безупречно опущены его ресницы. — Мне нравится быть здесь, — прошептала она. — Даже если это всего лишь плод моего воображения. Даже если это просто… история, которую я продолжаю писать, не зная, чем она закончится. Их взгляды встретились. Те же глаза, что когда-то горели, те же глаза, что закрылись навсегда. — Но почему ты возвращаешься снова и снова? – спросил он монотонно. — Потому что ты хочешь быть здесь? Или потому что тебе так больно просыпаться? Руми открыла рот, чтобы ответить, но ничего не произнесла. Не сразу. — Я не знаю, — призналась она. — Может быть, и то, и другое. Может быть, ни то, ни другое. Может быть, это единственное место, где я могу дышать. Где я все еще могу быть с тобой. В его голосе не было упрека. Только забота. — Руми, — мягко произнес он, — я бы никогда не осудил тебя. Ни в чем. Ты знаешь это, правда? Она кивнула. Но ее голос дрожал. Она опустила взгляд на его руки – такие мягкие, такие неподвижные, как во сне, – и сглотнула комок, стоявший у нее в горле с той ночи, когда он ушел. — Я просто не хочу забывать, — прошептала Руми. — Ты и не забудешь. — Откуда такая уверенность? Джину наклонился к ней так близко, что она ощутила на своей коже еле уловимый аромат этого мира. Он не прикасался к ней. Он никогда этого не делал. Но его присутствие было ощутимым. Он стоял твердо на земле. Как опора, за которую ей так хотелось ухватиться. — Потому что ты носишь мою душу. В глазах защипало от слез – не от боли, а от чего-то более глубокого и хрупкого. Он выдохнул, и уголки его губ слегка приподнялись. — Что бы ни случилось, Руми… я хочу, чтобы ты знала, что мне не все равно. Отнюдь не все равно. Ветер шелестел травой в поле вокруг них. Небо становилось темно-фиолетовым. Время замерло. И Руми, пребывавшая где-то между сном и горем, желала, чтобы этот сон никогда не заканчивался.

***

Дни начали расплываться. Время текло тяжело, но в памяти оседало зыбко, как утренний туман над городом, стирающий линию горизонта — Руми блистала на репетициях, голос звучал безупречно, движения были отточены до автоматизма. Никто, кроме самых близких, не подозревал о том, что творилось внутри. Мира первой заметила тревожные перемены. В ответ на ее указания воцарялось слишком долгое молчание. Исчезли даже привычные споры, та игривая настойчивость, с которой Руми сражалась за каждую ноту до самого рассвета. Смех ее звучал запоздало, словно эхо, доносящееся из-под толщи воды. Казалось, она выдавливала его из себя, повинуясь долгу, а не порыву сердца. Второй тревогу забила Зои. Руми утомлялась быстрее, движения в танце становились замедленными, а пальцы невольно сжимались в кулаки, когда она думала, что никто не видит. Ее взгляд все чаще устремлялся к окнам, словно она кого-то ждала. И когда она пела, в ее глазах читалось невыразимое напряжение, устремленное к Хонмуну, словно личное оскорбление. Мира и Зои молчали, обмениваясь взглядами в зеркале репетиционной студии. Долгими, тревожными, взглядами, которые Руми не замечала, слишком занятая поддержанием видимости нормальности. Однажды Мира обнаружила, что кровать Руми снова пуста. Балконная дверь была приоткрыта, а хозяйки нигде не было. Наверное, бродит где-то бесцельно, подумала Мира. Зои не задавала вопросов. Мира тоже молчала. Но в кабинете Бобби сомнений уже не оставалось. — С ней что-то не так, — произнесла Мира. Зои, прислонившись к дверному косяку, скрестила руки на груди. В ее глазах плескалась не злость, а глубокая, мучительная тревога. — Словно… Она здесь, но не полностью. Словно после Idol Awards из нее что-то вырезали, и теперь она просто играет роль. Бобби молчал, погруженный в свои мысли за вечно заваленным столом, над которым висели постеры прошлых концертов и выцветшие фотографии времен Huntr/x. Он смотрел на них с тем спокойствием, которое приходит с опытом, когда видишь слишком много боли и потерь, но не теряешь надежды на лучшее. Они знали этот взгляд. Видели его раньше, когда Зои вывихнула запястье, но пыталась репетировать, когда Мира чуть не упала в обморок от изнеможения за неделю до возвращения, когда они были на грани отчаяния. Бобби никогда не паниковал, но и не отводил взгляда. — Она по-прежнему делает свою работу, — спокойно произнес он. — Работает. Приходит на работу. — Да, — подтвердила Зои. — Но это все на автомате. В ее голосе слышались нотки отчаяния – не слабости, а той болезненной беспомощности, когда наблюдаешь, как рушится мир близкого человека, и не знаешь, как это остановить. Мира опустилась в кресло напротив стола Бобби, крепко сжав руки на коленях. После недолгой борьбы она подняла взгляд, и в ее глазах читалась ясность человека, который провел слишком много ночей, прислушиваясь к шагам за дверью балкона. — Она думает, что скрывает это, — сказала она. — Но мы знаем ее слишком давно. Мы тренировались вместе. Сражались. Спали в одних и тех же гримерках. Мы знаем, о чем она молчит. Зои кивнула в знак согласия. — Дело не только в тишине. Ее здесь нет, Бобби. Раньше ее глаза загорались, когда начиналась песня. Теперь она выглядит так, словно готовится к удару. Словно ждет, когда закончатся эти три минуты совершенства, чтобы снова притвориться, что ее не существует. Мира сглотнула и понизила голос: — И мы стараемся не докучать ей. Правда стараемся. Но она вздрагивает, когда мы подходим слишком близко. Когда я предложила ей поесть, она согласилась, но ничего не съела. Просто смотрела в окно. Словно кто-то мог появиться там. Они вновь обменялись взглядами. Это был один из тех долгих, безмолвных разговоров, за которыми стояли недели раздумий и бессонных ночей. — Она думает, что это поможет, — продолжила Мира. — Если она продолжит двигаться, то боль будет отступать медленнее. Если она будет петь достаточно громко, то, возможно, не услышит ту часть себя, которой все еще больно. — Она думает, что горе можно утопить в делах, — добавила Зои, вновь скрестив руки на груди. — Что если она просто… сделает достаточно, то ей не придется чувствовать это. Но это никуда не денется. Только станет еще тяжелее. Бобби наклонился вперед, упираясь локтями в стол, и нахмурил брови, выражая беспокойство, которое зрело и в нем самом. Его голос звучал мягко, как всегда, когда он говорил о своих девочках: — Вы думаете, она по кому-то скорбит? Обе кивнули. — Мы не знаем, кто это. Мы даже не знаем, в этом ли дело, — ответила Мира. — Она нам не сказала. И мы не хотим давить. Но что-то произошло во время того последнего выступления. Что-то… личное. Я видела ее после этого — словно из нее что-то вырезали. — Может быть, это был кто-то, кого она знала, — предположила Зои. — Кто-то, кого мы не знаем. Но дело не только в этом. Она не оправилась после того, что произошло. Она продолжает работать, но это уже не то. Она не вкладывает в это душу. — Она так старается быть той Руми, которую все ожидают увидеть, — добавила Мира. — Но я не думаю, что она сейчас понимает, кто она на самом деле. Бобби выдохнул, провел рукой по подбородку и отвел взгляд в сторону, словно видел что-то за кадром. Когда он снова заговорил, в его голосе звучало не приказ, а понимание: — Она всегда брала на себя больше, чем следовало. — Да, — подтвердила Зои. — И мы ей это позволяем. Потому что у нее это хорошо получается. Но мы не можем и дальше позволять ей делать вид, что это ее не ранит. Мы должны защищать друг друга. Бобби кивнул. Решение уже отразилось на его позе. — Хорошо. Обе смотрели на него. — Мы сделаем перерыв, — сказал он. — Я поговорю с лейблом. Сделаем вид, что это стратегическая пауза — перегруппировка перед следующим камбэком. Вы двое продолжайте быть рядом. Дайте ей то пространство, которое, по ее мнению, ей нужно, но не позволяйте ей исчезнуть. Мира с облегчением вздохнула, в ее глазах блестела невысказанная благодарность. Теперь ее голос звучал мягче: — Мы не знаем, что произошло. На самом деле не знаем. Но она вернулась… Другой. Отстраненной. Она скорбит, Бобби. Я не знаю, по кому – она не говорит – но что бы это ни было, ей слишком тяжело нести это в одиночку. Бобби выдохнул. Его руки опустились на бедра, обручальное кольцо блеснуло в тусклом свете, как всегда, когда он напряженно размышлял. — Она всегда умела притворяться, — пробормотал он скорее себе, чем им. — Но она не должна этого делать. — Она не хочет с нами разговаривать, — добавила Зои. — Не совсем. И мы не хотим давить. Но мы не можем продолжать репетировать как ни в чем не бывало. Словно ничего не изменилось. Потому что изменилось. Мира кивнула в знак согласия. — Ей нужно пространство. Время. Что-то еще. Мы не хотим делать перерыв, потому что мы устали. Мы хотим сделать перерыв, потому что любим ее. И это была чистая правда. Бобби снова поднял взгляд, и что-то изменилось в его выражении лица. Что-то теплое, усталое и бесконечно нежное. — Мы во всем разберемся, — сказал он. — Ей не обязательно рассказывать нам все. Но и в одиночестве она оставаться не должна. Его голос стал тише, словно он говорил это не только для Руми. Словно он тоже вспоминал что-то свое. Мира и Зои обменялись взглядами – пока не с облегчением, но чем-то близким к нему. Спокойное понимание. Обещание, данное ими троими: они не дадут ей сломаться, только потому, что она умеет это скрывать. Только не Руми. Не сестра им ни по духу, ни по крови. Они дадут ей свободу, если ей это нужно. Но они также дадут ей возможность перестать притворяться. Потому что горе, каким бы тайным оно ни было, имеет свойство просачиваться сквозь щели. И если она не попросит о помощи, они все равно ее предложат. Потому что именно так выглядит любовь, когда ты сражаешься бок о бок с кем-то в бою и на сцене: это не исправление и не принуждение. Но остаться рядом. И Руми, похоже, нуждалась в этом больше, чем они могли себе представить.

***

Сновидения Руми были калейдоскопом, где каждый раз пейзаж являл себя в новом обличье. То это был лес, где деревья, словно живые канделябры, сияли от мириадов светлячков, пульсирующих в унисон с ее сердцем. То городская крыша, усыпанная звездами, казавшимися ближе, чем положено, и пронизанная ветром, доносившим мелодию, которую она не могла узнать. Однажды ей привиделась библиотека с окнами, выходящими в водянистое небо, по которому, подобно причудливым существам, проплывали облака, напоминающие медуз. В этот раз Руми оказалась в вагоне поезда – старомодном, с золотистым отливом, освещенном теплым, мерцающим, словно свеча, светом. За окнами сгущались сумерки, раскрашивая небо пурпурными и золотыми красками. Горы простирались во все стороны, будто застывшие волны. Поезд покачивался, убаюкивая ее. Колеса выбивали ритм, отзывающийся у нее под кожей. И рядом, как всегда, был Джину. Он сидел в кабинке напротив, небрежно закинув руку на спинку сиденья и вытянув ноги, словно весь вагон принадлежал ему одному. Все та же темная одежда. И та же шляпа, ни разу не слетевшая с его головы ни в одном из ее снов. Он был неизменен, в отличие от капризного ландшафта ее сновидений. — Мне нравится этот сон, — сказал он, кивнув в сторону окна. — У тебя неплохой вкус. Уголки губ Руми дрогнули. — Спорно. — Да ладно тебе! Здесь есть атмосфера. Драма. Немного тайны. Мы ведь в поезде, Руми! Неужели ты хочешь сказать, что здесь нет кинематографичности? Она прислонилась к оконной раме, наблюдая, как оранжево-розовый свет играл на его скулах. — Ты говоришь так, будто сам когда-нибудь ездил на поезде. — Я сейчас нахожусь в поезде. — Ты — у меня в голове. — Ну, тогда я побеждаю, получается, твое подсознание, — он подмигнул ей. Она швырнула в него со стола пакетик с сахаром. Он поймал его в воздухе двумя пальцами и удивленно вскинул брови. — Грубо. — Ты это заслужил. — Согласен, — легко ответил Джину. — Но все равно грубо. Поезд грохотал под ними. Где-то вдали раздался протяжный, тоскливый гудок. Руми смотрела, как Джину затих, и сердце ее забилось учащеннее – как всегда, когда она слишком долго смотрела на него. Потому что его здесь не должно было быть. Потому что его здесь не было. Но Джину смотрел на нее так, будто он здесь, и будто ему больше нигде не хотелось быть. Джину на секунду постучал пальцами по столу. Затем: — Как ты? Простой вопрос, но он все равно что-то задел в ней. Руми закрыла глаза. — Ты всегда спрашиваешь так, будто тебе действительно интересно. Джину наклонил голову. — Мне действительно интересно узнать. — От этого только хуже. Между ними повисла тишина. Поезд слегка замедлил ход, и этого было достаточно, чтобы ее покачнуло. Она не открывала глаз, когда снова заговорила. — Я должна была убить тебя, — выдохнула Руми, и ее голос сорвался. — Я не хотела, чтобы ты остался. Эти слова причиняли боль. Они жалили, словно осколки правды, которую она отчаянно пыталась не принимать близко к сердцу. Когда Руми, наконец, открыла глаза, Джину все еще сидел на месте, все еще здесь – все еще реален в единственном месте, где ему было суждено быть. Она крепче сжала пальцами край стола. — Чтобы не потерять тебя вот так, — призналась она. Джину лениво наклонился вперед, упираясь локтями в стол. Его взгляд смягчился – в нем не было ни жалости, ни вины. Просто он. Просто присутствие, от которого ей хотелось разрыдаться. — Я все еще здесь, — сказал он. Она покачала головой. — Не совсем. Его губы дрогнули – не то чтобы он улыбался, не то чтобы он хмурился. — Тогда почему я всегда тебя нахожу? Руми с трудом сглотнула. Потому что она этого хотела. Потому что какая-то часть ее всегда звала, всегда тянулась к нему. Потому что она тоже не хотела прекращать его поиски. За окном солнце скрывалось за горой, погружая поезд в тень. Внутри вагона Джину все еще смотрел на нее. Все еще в этой шляпе, словно она была частью его души. Все еще одет, как мальчик, который умер ради нее и вернулся к ней во сне. Руми смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую деталь. Потому что, возможно, однажды эти сны прекратятся. А если и так, то она хотела, чтобы каждая его версия была запечатлена в ее сердце.

***

В репетиционном зале было непривычно тихо. Руми сразу ощутила отсутствие оглушительной музыки, беспечной болтовни и привычного гула шагов Бобби, мечущегося по залу с планшетом в руках. Не было никого из персонала. Только они втроем. Мира, сгорбившись, сидела на краю сцены, встревоженно сжимая пальцы на коленях. Зои, скрестив руки на груди, застыла у зеркала и, словно не решаясь начать первой, нервно прикусывала губу. Остановившись посреди комнаты, слегка запыхавшись после разминки, которую так и не удалось закончить, Руми вопросительно переводила взгляд с одной подруги на другую. — Что происходит? — спросила она, хотя уже знала, что что-то случилось. Воздух был другим – не наэлектризованным, как перед бурей, а плотным, густым, как пауза перед раскатом грома. Мира взглянула на нее, затем на Зои. Последовала долгая, тягучая тишина. Наконец Зои нарушила молчание. — Мы берем перерыв, — произнесла она. Руми нахмурилась. — Перерыв? — Да, — подхватила Мира. — Бобби звонил в лейбл. Нам нужно ненадолго приостановиться. Сердце Руми болезненно сжалось. Не от удивления – скорее от протеста. — Нет, — слишком поспешно ответила она. — Вам не нужно этого делать. Со мной все в порядке. Правда. — Это не так, — мягко возразила Зои. — И это нормально. — Я по-прежнему на сцене, — Руми выпрямилась, словно профессионализм мог помочь ей устоять на ногах, если больше ничего не поможет. — Я репетирую. Я не сбиваюсь с ритма. Вы сами говорили это на прошлой неделе. — Ты безупречна, — проговорила Мира. — Но тебя как будто нет здесь. Руми открыла рот, затем закрыла его. В горле пересохло. Она отвела взгляд. — Вы должны были мне сказать, — прошептала она скорее с обидой, чем со злостью. — Вы должны были что-то сказать. — Мы не хотели загонять тебя в угол, — объяснила Зои. — Мы хотели убедиться. — И мы убедились, — добавила Мира. — Просто… мы видим это, Руми. Ты делаешь все машинально, но мыслями ты где-то далеко. Как будто твое тело здесь, а сердце… — Не надо, — резко оборвала ее Руми. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была высечена, точна, продуманна, как удар зубила по камню. Она пронзила воздух и глубоко вонзилась в ее грудь. Руми нервно вздохнула. Она ненавидела это. Ненавидела внезапное чувство уязвимости, то, как их слова вскрывали в ней то, что она изо всех сил старалась скрыть. С ней все в порядке. Она нормально работает. Чего еще они от нее хотят? — Нет, — повторила она, на этот раз более отрывисто. — Вы не можете так решать. Вы не можете… Отнять это у меня. Мира слегка вздрогнула. Зои осталась неподвижной. — Это не наказание, — сказала Зои. — Это забота. — Мне не нужна забота! — выпалила Руми и тут же пожалела об этом. Прижав пальцы к вискам, она отвернулась, пытаясь дышать, несмотря на боль, терзавшую ее глаза. Но слова продолжали срываться с губ, горькие и пугающие. — Вы думаете, репетиции вредят мне? Это единственное, что не вредит. Я прихожу, работаю, выступаю, и шум прекращается. Хотя бы на какое-то время. — Руми… — Нет. Вы не понимаете. Вы не знаете, каково это – быть опустошенной и все еще сгорать. Просыпаться от снов, которые кажутся более реальными, чем мир вокруг, и притворяться, что я благодарна за то, что проснулась. Я стараюсь изо всех сил. — Мы видим это, — серьезно ответила Мира. — И именно поэтому мы делаем перерыв. Зои сделала шаг вперед. — Ты не обязана нам рассказывать. Но, пожалуйста, не делай вид, что ничего не происходит. Мы твоя семья. Мы любим тебя. Руми сглотнула ком, подступивший к горлу. Ей хотелось закричать. Ей хотелось поблагодарить их. Ей хотелось упасть в их объятия и рассказать обо всем: о снах, о притяжении, о ноющем по ночам мече, о том, как она продолжала просыпаться от фантомных отголосков голоса Джину, все еще звучащих в ее груди. Но слова не приходили. Не потому, что она их боялась, а потому, что она их еще не понимала. И ей было невыносимо делиться своей болью, когда она все еще ощущалась как нечто наполовину сформировавшееся внутри нее. Руми повернулась к ним. Воздух между ними был настолько наэлектризован, что казалось, будто он проникает в самую душу. Она сжала челюсти, дрожь пробежала по ее коже, пальцы крепко сжались в кулаки. Узоры на ее руках – эти странные переливающиеся линии, появившиеся с тех пор, как она обрела свои силы – мерцали. Сначала едва заметно, как отражение, которое можно увидеть краем глаза. Затем они засветились – сначала мягко, потом ярче, словно лучи света просочились сквозь ее кожу. В груди нарастала тихая боль от силы, гудящей где-то на поверхности. Мира широко раскрыла глаза. Зои инстинктивно шагнула вперед. — Руми, — голос Зои внезапно стал более настойчивым, — эй, дыши, ладно? Пожалуйста, просто дыши. — Я дышу, — выпалила Руми, хотя у нее сдавливало грудь и сводило ребра, будто она находилась на полпути между борьбой и бегством и ей было совсем не до спокойствия. — Думаете, если вы это заберете, это поможет мне? Думаете, тишина лучше? Репетиции – тренировки – это все, что у меня есть. Если я остановлюсь, я утону. Вы не понимаете… — Тебе больно, Руми, — голос Миры дрогнул от разочарования, любви и страха. — Тебе больно, но ты притворяешься, что это не так. И это убивает нас, когда мы видим, как это происходит! Эти слова поразили ее, как удар в грудь. Снова перехватило дыхание. — Ты этого хочешь? — продолжала Мира уже мягче, но все еще дрожащим голосом. — Чтобы мы смотрели, как ты сгораешь изнутри, по кусочкам, и ничего не говорили? Чтобы ты притворялась, что все в порядке, пока тебя просто не… не станет? Зои с трудом сглотнула и подошла ближе, осторожно беря ее за запястье – не для того, чтобы удержать, а чтобы успокоить. — Мы не просим тебя выложиться по полной. Но тебе не обязательно быть одной в своей голове. Ты можешь сломаться, но тебя все равно будут поддерживать, Руми. Пожалуйста. Узоры Руми на мгновение вспыхнули ярче, словно сама ее душа распахнулась, а затем медленно погасли. Она моргнула. Слова Миры эхом отдавались у нее в голове: сгореть снаружи. А слова Зои тяжестью легли на сердце: ты можешь развалиться на части, но тебя все равно будут поддерживать. Она вздохнула. Длинно. Дрожаще. С острыми краями. — Я не хочу вас отталкивать, — наконец сказала она, и ее голос звучал надтреснуто, как фарфор. — Я не хочу вам лгать. Клянусь, я не пытаюсь. Зои и Мира смотрели на нее, и в их глазах блестели слезы, которых они не проливали. — Я просто не знаю, как это объяснить, — призналась Руми. — Я не пытаюсь ничего от вас скрывать. Я просто… Я не знаю, что это такое. Что я чувствую. И я хочу испытать это чувство в одиночестве. Хотя бы ненадолго. Мне нужно разобраться в этом, прежде чем я смогу кому-то это объяснить. Она смотрела на них – на обеих – и ее глаза покраснели, пересохли и стали такими усталыми. Зои подошла к ней и осторожно взяла за руку. — Хорошо, — сказала она. — Но не отталкивай нас. Пожалуйста. Тебе не обязательно проходить через это в одиночку. — Мы не просим отдать боль целиком, — сказала Мира, поднимаясь с края сцены. Ее голос звучал мягко, как бархат. — Только часть. Достаточно, чтобы мы могли встать рядом с тобой. Руми кивнула. Она не совсем уверена, что заслуживает этого, но глубоко, очень глубоко благодарна за то, что они все равно предлагали помощь. Она сжала руку Зои, а Мира обняла их обеих. И впервые за несколько недель Руми позволила себе прижаться к ним – даже если она не могла выразить свою боль словами, даже если она не могла назвать то, что ее преследовало.

***

На этот раз сон снизошел кротко, без испепеляющего пламени, грохочущего эха и грызущей вины, словно давнее воспоминание, облаченное в мягкий бархат. Вновь перед взором предстало то самое поле, впервые увиденное Руми. Знакомый золотистый свет омывал покатые холмы, деревья трепетали под ласковым дыханием ветерка. Солнце, прильнувшее к горизонту, источало тепло, но казалось далеким. И вот он здесь. Джину, словно тень, укрылся под сенью узколистного дерева, его рукава небрежно колыхались на запястьях, а волосы слегка растрепаны, будто после вольной прогулки по черепичным крышам. Он выглядел настолько реальным, что это ранило до глубины души. Руми шла медленно, каждый ее шаг отзывался натянутой струной скрипки, готовой вот-вот порваться. Добравшись до него, она застыла нерешительности, на расстоянии вытянутой руки. Ею обуревало желание прикоснуться, ощутить тепло его руки, мимолетно коснуться плеча – что угодно, только бы убедиться, что он не призрак, что он снова не растворится в зыбком мареве. Но она не осмелилась. И Джину это заметил. Его взгляд – все такой же темный, исполненный нежности – на мгновение замер на ее руке, неуверенно поднятой и застывшей в воздухе, словно в безмолвной молитве. Руми поспешно отдернула ладонь, словно боясь нарушить незримую грань, и сжала пальцы в кулак. Джину не задавал вопросов, не настаивал. Лишь слегка склонил голову, и в его улыбке проскользнуло едва заметное, всепонимающее сочувствие. — Тяжелый день? — спросил Джину. Руми лишь кивнула в ответ. — Тяжелая неделя… Джину не произносит слов сожаления, и Руми была благодарна ему за это. Извинения лишь усилили бы тягость момента, словно горе нуждалось в жалости, а не в молчаливом участии. — Я взяла перерыв, — сказала она после продолжительной паузы. — От… выступлений. От работы. Джину удивленно вскинул бровь. — От всего? Она колебалась. Тишина сгустилась, становясь напряженной. — Нет, — наконец ответила Руми. — Не от всего. Выражение его лица слегка изменилось, в уголках губ проскользнула тень беспокойства. — Тебе не нужно было мне ничего рассказывать, — мягко произнес он. — Если ты еще не готова. — Я не пыталась это скрывать,— почти оправдываясь, ответила Руми, словно задыхаясь. — Просто… было еще кое-что, но все так запуталось в моей голове. Я тогда еще не знала, как это выразить словами. — Все в порядке, — успокоил ее Джину. — Я здесь и выслушаю тебя, когда ты будешь готова. Его голос был таким ровным, таким добрым. Руми задавалась вопросом, не стала ли эта версия его более милосердной, чем он был на самом деле… Но, с другой стороны, это же был Джину, не так ли? В каком-то непостижимом смысле. В каком-то пограничном пространстве между воспоминаниями, магией и тем, что теперь жило в ее душе. Руми слегка переминалась с ноги на ногу. Ей хотелось спросить его, как он оказался здесь. Признаться в своем страхе, что эти сны были лишь иллюзией, что однажды она протянет руку, а он исчезнет, оставив лишь пустоту. Что сияние ее меча было всем, что у нее оставалось, что в нем была заключена душа, но она не знала, как нести это бремя. Она снова тихо заговорила: — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Джину нахмурился, но в его взгляде не было тревоги, лишь печаль и нежность. — Такое случается с великими умами, — тихо произнес он, и Руми подняла голову. Он сделал шаг вперед, но не сократил расстояние между ними, позволяя незримой границе оставаться неизменной. — Я никуда не уйду, — заверил он. — Только если ты сама мне об этом скажешь. Ее пальцы невольно сжались в кулак, порываясь дотянуться до него. Но она этого не сделала. А он ей не позволил. Вместо этого Руми устало улыбнулась ему, развернулась и побрела сквозь высокую траву, а Джину следовал за ней, соблюдая ее темп и дистанцию. Позади них свет слегка дрожал, словно издавал тихий вздох облегчения. И когда Руми проснулась, свернувшись калачиком в постели, рядом с ней тихо посапывал ее верный тигр, а на перилах балкона неподвижно сидела сорока, ей показалось, что ее сердце сжимало что-то настолько нежное и хрупкое, что описать это чувство было невозможно. Но Джину был там. И он принадлежал ей.

***

Первая неделя перерыва тянулась неспешно, будто сам мир проникся необходимостью быть чуточку мягче. Здесь не было места ни изнурительным репетициям, ни навязчивым интервью, ни жестким съемочным графикам, ни тайным встречам в полумраке, ни демонической тени, притаившейся за углом. Не было сценического грима, сшитых на заказ нарядов, не было необходимости быть героиней, звездой, безупречной, цельной и неизменно счастливой. Лишь ровное дыхание, бесконечное время и тихие, умиротворяющие вечера. И впервые за долгие месяцы Руми ощутила, как груз спадает с ее плеч, позволяя свободно выдохнуть. Зои и Мира не оставляли ее одну. Не в том смысле, что навязчиво душили своей заботой – отнюдь – а просто были рядом. Мягко, ненавязчиво, как теплый луч солнца. Стоило Руми направиться на кухню, как спустя пять минут там возникала Мира, делая вид, что ищет чай. Если она задерживалась под душем, то Зои стучала в дверь, отшучиваясь и протягивая дополнительное полотенце. Если Руми уходила в свою комнату и закрывала дверь, то через несколько минут подруги уже располагались на ее кровати, предлагая послушать историю о проклятом блюде из креветок, увиденном в каком-то реалити-шоу. Они не говорили о своем беспокойстве напрямую, но и не нуждались в этом. Их тревога читалась в каждом движении, в каждом жесте. Руми подумала, что должна чувствовать себя подавленной, но вместо этого ощутила, что ее видят. Ее истинную, уставшую сущность. И это было по-своему трогательно. Во вторник они отправились в баню. Здесь было достаточно уединенно, чтобы им не приходилось прятать свои лица. Они погрузились в теплую, обволакивающую воду, пока пальцы не сморщились от влаги, а мышцы Руми наконец-то расслабились, отпустив напряжение последних месяцев, проведенных в страхе и режиме "бей или беги". Пар, густой и влажный, заполнил легкие, и впервые за долгое время Руми не задохнулась. Зои напевала себе под нос старые поп-хиты, а Мира рассказывала историю о демоне, до смерти боявшемся уток. Руми невольно улыбнулась, не осознавая этого. А когда они вышли из душа, закутавшись в мягкие халаты, то устроились на длинном диване в уютной гостиной. Зои отыскала старую коробку с виниловыми пластинками, купленными "для эстетики", но так и не прослушанными, а Мира помогала ей разобраться со старинным проигрывателем, спрятанным за книжной полкой. Пластинка один раз проскользнула, прежде чем остановиться, и треск наполнил комнату, словно шепот воспоминаний. Так они и пролежали часами. Скрестив ноги, положив головы на подушки и обнявшись за плечи, они болтали обо всем на свете – о том, что Руми ни за что не понравится пицца с ананасами (теория Зои), о том, какой породой собаки был бы Бобби (Мира настаивала на сиба-ину, несмотря на убеждения Руми в йоркширском терьере). В их голосах звучал смех. Не громкий, не эйфорический, а искренний и легкий. Это было трогательно. Что-то смягчилось в груди Руми, отпуская сковавшие ее оковы. Боль все еще была здесь. Свежая и острая, словно заноза под кожей. Но в эти дни она жгла не так сильно. Все стало проще, мягче, добрее. Словно целебный бальзам, нанесенный на кровоточащую рану. Руми не говорила об этом вслух, но была безмерно благодарна. Как же хорошо, что они остановились. Что сделали этот перерыв. Что ее подруги увидели ее – действительно увидели ее – и решили дать ей побыть собой, не дожидаясь ее просьб о помощи. Что они все еще были здесь. Не только Зои и Мира, но и она сама. Руми. Она все еще была здесь. Она закрыла глаза, положила голову на плечо Миры, лениво прижала ногу к голени Зои и позволила старому винилу напевать колыбельную, сотканную из звуков струн и течения времени. И на мгновение – всего лишь на одно мгновение – Руми позволила себе почувствовать себя хорошо.

***

В следующий раз, когда сон окутал Руми, с неба неслышно посыпался снег. Не тот, что засыпает улицы колким покровом, проникая под кожу, а мягкий, пудровый, падающий словно нежный шепот. Небо выбелилось, и мир окрасился в серебристые тона. Они очутились в сонной горной деревушке с деревянными крышами, из труб которых вился дымок, а бумажные фонарики лениво покачивались на ветру. В воздухе витал едва уловимый аромат жареных каштанов, и Руми с трудом сдержала смех, ведь она ни разу в жизни их не пробовала. Но Джину был там. Конечно, он был там. Прислонившись к деревянным перилам заснеженного моста, он надвинул на лоб шляпу и был одет в тот же ханбок, что и в других снах. Казалось, его не трогал холод. Напротив, он выглядел так, словно был создан для этой тихой зимней сказки: его дыхание мягко клубилось в морозном воздухе, а руки были непринужденно сложены на груди. Руми шла по мосту, и снег хрустел под ногами. Она старалась скрыть свое нетерпение, но сердце стучало в груди, как и всегда. — Ты опоздала, — произнес Джину, склонив голову набок и сверкнув знакомым озорством в глазах. — Это мой сон, — пожала плечами Руми. — Тебе еще повезло, что я вообще появилась. Он усмехнулся. — Ты специально испытываешь мое терпение или это просто твой природный дар? Эти слова вызвали у нее смех. Настоящий, быстрый, прерывистый, скорее удивленный, чем что-либо еще. Она покачала головой и плотнее запахнула пальто. Щеки ее порозовели, но дело было вовсе не в холоде. — Это ты все время появляешься, — сказала она. — Это ты меня преследуешь. — Мне нравится думать об этом, как о… затянувшемся эхе, — произнес Джину с хитрой улыбкой и оттолкнулся от перил. — Будто призрак, волоча за собой цепи и шепча твое имя сквозь стены. — Зависит от ночи, — пробормотала Руми, вызвав у него приступ смеха. Они пошли дальше пешком. Сон менялся вокруг них, как всегда: фонари превращались в звезды, снег – в туман, деревушка – в травянистое поле с высокими, колышущимися стеблями, гудящими на ветру. Словно сон не знал, где остановиться, и они тоже. Плечо Джину время от времени задевало ее. Его рука была рядом с ее рукой, но не слишком близко. Руми ненавидела себя за то, как сильно ей хотелось сократить это расстояние. И еще больше ненавидела то, как легко ей это давалось. Как естественно все это ощущалось. Словно они всегда вот так шли вместе, тихо и бесцельно, обмениваясь колкими словами и нежными взглядами. Словно ее сердце не разрывалось на части каждый раз, когда он смотрел на нее так, словно она – нечто священное. — Расскажи мне о реальном мире, — попросил Джину после долгой паузы. — Как там все? Руми вздохнула. — Шумно. Слишком шумно, — призналась она. — Мира и Зои изо всех сил стараются не дать мне сорваться. Думаю, они дали себе слово никогда не оставлять меня одну больше чем на десять минут. Он одобрительно промычал. — Это хорошо. — Но я ненавижу себя за то, как сильно мне это нужно. — Если тебе что-то нужно, это не значит, что ты слабая. Она не сразу ответила. Ветер колыхал траву вокруг них, и на мгновение они остались единственными людьми в мире. — Как дела у тебя? — спросил он снова. — На самом деле? Руми сделала долгий, усталый выдох. — Все движется, — ответила она. — Как и всегда. Люди дышат, смеются, болеют, едят лапшу, спорят из-за последнего пельменя. Мира и Зои не оставляют меня одну больше чем на десять минут. Они ведут себя так, будто я исчезну, если они не будут за мной приглядывать. Джину удивленно наклонил голову. — А ты бы исчезла? Она фыркнула, пытаясь сдержать смех. — Не знаю. Иногда мне кажется, что я уже это сделала. Они снова шли в ногу, и сон менялся, на этот раз едва заметно. Поле сменилось крышей здания – под ногами теплый камень, над головой мерцали гирлянды, словно звезды, а тихая музыка лилась отовсюду и ниоткуда. Городской пейзаж мерцал вдали, светящийся и размытый, словно вселенная на время решила потерять фокус. Руми подошла к краю и посмотрела вниз на горизонт, которого, как она знала, не существовало. — Я все время думаю, — произнесла она тише, — что было бы, если бы я не колебалась. Если бы я сделала то, чему меня учили. Джину подошел к ней и прислонился к выступу. — Ты имеешь в виду, если бы ты сражалась со мной по-настоящему? — Если бы я тебя уничтожила, — поправила она, и ее голос едва не заглушил ветер. — Как и должна была. Как все от меня ожидали. Он не вздрогнул. — Но ты этого не сделала. — Я не стала, — эхом повторила она. — И я не знаю, что это говорит обо мне. Я не уверена, пощадила ли я тебя, потому что ты не был врагом… или потому что мне было невыносимо думать, что я стала причиной твоего исчезновения. Его взгляд смягчился. — Ты не была причиной. — Я знаю, — сказала Руми, но это прозвучало как ложь. Она сглотнула и снова повернулась к нему, ее глаза застилали слезы. — Но ты все равно ушел. Тишина не давила – она была просто необъятной. Наполненной невысказанными словами. Джину некоторое время смотрел на нее, а затем тихо произнес: — Ты хочешь, чтобы я извинился за то, что ушел? — Нет, — почти сразу ответила Руми. — Потому что я знаю, ты не хотел. — Ее голос дрогнул. — Мне просто жаль, что я не знала, что все так обернется. Он сделал шаг навстречу. — Как именно? — Как будто что-то во мне продолжает искать тебя, — прошептала она. — Даже когда я бодрствую. В его глазах что-то мелькнуло. Джину протянул руку, но не прикоснулся к ней, оставив ее неуверенно висеть в воздухе. На этот раз сдержался Джину. Губы Руми задрожали. — Я даже не знаю, действительно ли ты здесь. Может, я просто представляю, как бы ты говорил. Как бы ты улыбался. Как бы ты… — она замолчала, прижав кулак к груди. — Может, я просто так сильно по тебе скучаю, что мое сердце придумало эту версию. Тогда он придвинулся ближе. Настолько, что их тени соприкоснулись. — Может быть, — произнес он. — Но, может быть, твое сердце помнит что-то настоящее. Эти слова слегка подкосили ее. Руми не потянулась к нему, но и не отступила. Вместо этого она смотрела на окутанный дымкой город и позволяла всей этой скорби лечь между ними. Боль, тоска, осознание того, что она строит мир из грез, потому что реальный мир не знает, как ее удержать. И все же, почему-то это ранило немного меньше, чем молчание. Даже если это было не по-настоящему.

***

Недели тянулись, словно тонкая серебряная нить невысказанного обещания – хрупкая, бесконечная и дрожащая под бременем несбывшегося. Дни Руми слились в одно размытое полотно. Отпуск затянулся, и вот уже седьмая неделя проскользнула меж пальцев. Мира и Зои привносили в её жизнь стабильность – их присутствие умиротворяло, а смех согревал душу. Но ночью, когда гасли огни и воздух застывал в неподвижности, боль возвращалась. Знакомая, терпеливая, неумолимая. И Джину тоже возвращался. Боль притупилась, но не исчезла, словно затаившийся синяк под кожей. Порой становилось легче, в другие дни тоска сжимала сердце с такой силой, что, казалось, ребра вот-вот треснут от напряжения. И всё же сны продолжали приходить. На этот раз действие разворачивалось в тиши библиотеки, которой не отыскать ни в одном реальном городе: золотой свет лился сквозь бесчисленные окна, книги громоздились высокими стопками на парящих полках, и их страницы дрожали, словно истории внутри не могли унять свой шепот. Время здесь не текло, а гудело в унисон вечности. Джину сидел на подоконнике, поджав под себя одну ногу, а другую лениво вытянув к полированному паркету. В этом свете он казался мягче, моложе – менее обремененным грузом прошлого. На его темных волосах покоилась та же шляпа, скрывая глаза. Всё остальное в нем оставалось неизменным, словно сон отказывался менять его суть. Лишь декорации менялись, словно хамелеоны, подстраиваясь под настроение. Руми стояла в нескольких шагах от него, не уверенная, готова ли она к той боли, что пронзит ее, когда она услышит его слова. К этой боли невозможно было подготовиться. Взгляд Джину был устремлен в пустоту, словно он смотрел сквозь нее, пытаясь ухватить ускользающие обрывки воспоминаний. Затем он медленно моргнул, и его голос достиг ее, словно приливная волна, нахлынувшая на берег. — Каждый раз, когда я пытаюсь что-то вспомнить, — сказал он, — я вижу только твое лицо. У Руми засосало под ложечкой. Джину не сразу взглянул на нее. Его взгляд был прикован к горизонту за стеклом, где не было города, а исключительно свет – голубой, золотой, словно навеки застывший восход солнца. — Не знаю, значит ли это, что я забыл всё остальное, — добавил Джину, — или что ты – это всё, что я хочу помнить. В его голосе не было дрожи, но за этими словами скрывалась глубокая печаль. Руми стояла неподвижно, боясь, что малейший звук разрушит момент. Она молчала, наблюдая за ним – за едва заметной дрожью в его пальцах, за тем, как он отводил взгляд. В его словах чувствовалась тяжесть, словно он слишком долго носил их в себе. — Я имею в виду, — продолжал Джину, пытаясь шутить, но шутка не получилась, — я знаю, что до тебя у меня была жизнь. Я знаю, что это должно было быть… что-то значимое. Но теперь, когда я пытаюсь вспомнить что-то из прошлого, я вспоминаю только тебя. Ту нашу первую встречу. То ужасное светящееся копье, которое ты швырнула мне в лицо. — Короткий смешок, пустой, но теплый. — И то, как ты на меня смотрела. Как будто увидела во мне что-то, о чем я сам давно забыл. Уличный фонарь снова зажужжал, на мгновение заливая их мягким золотистым светом, прежде чем снова погаснуть. — Думаю, я боюсь, — признался Джину, и его голос стал еще тише, — не того, что я забуду, кем был. А того, что я вспомню, кем был раньше, и пойму, что я никогда не был тем, к кому стоило бы возвращаться. Он посмотрел на нее. — Я даже не знаю, настоящий ли я еще, — сказал он, и в уголках его губ появилась грустная улыбка, — но ты всегда настоящая. Даже здесь. Сегодня не было ни подшучиваний, ни поддразниваний. Лишь боль от того, что кто-то пытается удержать то, что ускользает из рук, словно песок сквозь пальцы. И Руми не знала, что ответить. Не знала, как сказать, что он был всем, что она тоже видела. Что иногда она проживала свой день и чувствовала себя так, словно была всего лишь сном, а он был единственным, что когда-либо было реальным. Поэтому она просто неторопливо и бесшумно преодолела разделявшее их расстояние и села рядом с ним на широкий подоконник. Он не прикоснулся к ней. Но и не отстранился. А снаружи продолжал дышать сон.

***

То был плохой день. Не из тех, что можно умиротворить чашкой ароматного чая и тихой мелодией. Не из тех, что поддаются исцелению остроумными ремарками Миры, звонким смехом Зои или даже размеренным дыханием. Это был день скорби – день, когда душу сковывает ледяными объятиями отчаяние. Руми провела эти часы, словно призрак, блуждающий в собственной оболочке, терзаемый невысказанными словами, словно острыми кинжалами. И когда сон, наконец, сомкнул свои объятия, ей показалось, что она провалилась в бездонную пропасть. Пробуждение пришло в сопровождении знакомого кошмара: не от созерцания дивных деревьев или мерцающих звёзд, а от острой боли при виде него. Джину стоял на краю неприступного утеса. Небо над ними было цвета бушующей стихии, а море внизу ревело, словно разъярённый зверь, хотя ветра не было и в помине. Его силуэт отчетливо выделялся на фоне угрюмого горизонта, ханбок оставался неподвижным в безвоздушном пространстве, а на голове красовалась та самая проклятая шляпа, которая неизменно преследовала ее во снах. Руми не спешила приблизиться к нему. Во всяком случае, не сразу. Вместо этого она оставалась на расстоянии, крепко скрестив руки на груди, и дышала урывками, как загнанный зверь. — Я не понимаю, почему ты продолжаешь являться сюда, — проговорила она, и ее голос эхом разнесся по безбрежному пространству. — Ты мертв. Джину не обернулся. — Ты сама говоришь, что продолжаешь видеть меня во снах. — Да, ну и что с того, — огрызнулась она, — может, я больше не хочу этого. В воздухе повисла тишина, словно застывшая в ожидании бури. Затем Джину, наконец, повернулся, медленно и осторожно, словно боялся спугнуть ее. — Хорошо, — произнес он. — Тогда я уйду. Руми вздрогнула, словно от удара. Она еще сильнее сжала руки. — Ты не можешь просто взять и уйти, — прошипела она, словно разъяренная кошка. — Я думал, ты не желаешь моего присутствия здесь. — Я не хочу видеть тебя здесь… — ее голос дрогнул, словно хрупкая веточка на ветру. — Но и уходить я не хочу. Джину приблизился к ней, и в его взгляде читались непроницаемое спокойствие и какая-то отрешенность. — Я скучаю по тебе, — вдруг вырвалось у нее, словно стон, исходящий из глубины души. — Я так сильно по тебе скучаю, что чувствую себя безумной. У него перехватило дыхание, словно он был лишен кислорода. — Ты не должен был этого делать, — добавила она, повысив голос. — Ты не должен был жертвовать собой ради меня. Это несправедливо. — Я хотел, — ответил Джину, и в его голосе звучала непоколебимая убежденность. — Тогда ты идиот, — выпалила Руми, не в силах сдержать поток эмоций. Он моргнул, словно пораженный ее словами. — Возможно. — Идиот, который даже не попрощался. Он опустил взгляд, словно стыдясь содеянного. — Я не знал, как это сделать. — Ну, ты должен был догадаться, Джину, — ее голос дрожал, словно натянутая струна. — Потому что теперь я вынуждена притворяться, что со мной все в порядке. Притворяться, что я не потеряла единственного человека, который смотрел на меня так, будто я не… — ее голос оборвался, словно внезапно перекрыли кислород. — Будто я чего-то стою. Выражение лица Джину изменилось, словно скульптура, рассыпающаяся под порывами ветра. — Я видел тебя, — хрипло проговорил он, словно задыхаясь. — И до сих пор вижу. Руми усмехнулась сквозь слезы, обжигающие ее глаза, словно кипяток. — Ты даже не настоящий. Ты просто эхо моей вины, звучащее в моей голове. Ты – лишь проекция того, что желает видеть мое сердце, потому что ему чертовски одиноко, чтобы это прекратить. — Мне все равно, кто я такой, — сказал Джину, делая шаг вперед. — Сон, призрак или воспоминание – я здесь. Я буду появляться, когда ты будешь нуждаться во мне. — Я не знаю, что со всем этим делать, — призналась Руми. — Ты здесь, я разговариваю с тобой, и это кажется таким реальным, но потом я просыпаюсь, а тебя все еще нет. И мне становится еще хуже. Его лицо слегка помрачнело, словно он ощутил ее боль на себе. — Я никогда не хотел быть для тебя обузой. — Что ж, поздравляю, — пробормотала Руми. — Ты стал настоящей чертовой штормовой системой, разрушающей меня изнутри. Снова повисла тишина, давящая и невыносимая. Руми пошевелилась. Когда она снова заговорила, ее голос звучал едва слышно, словно она лишь мысленно сформировала мысль. — Я все время думаю, не является ли это наказанием. Может, ты застрял в моих снах, потому что я не смогла тебя спасти. Потому что я этого не сделала. — Нет, — твердо сказал Джину, и впервые за все время разговора в его голосе появилась непоколебимая уверенность. — Не терзай себя этим. Не неси этот груз ради меня. — Я должна была остановить тебя, — проговорила она, глядя в бескрайнюю даль. — Ты был врагом. Меня научили убивать, таких как ты. Убить тебя, Джину. Он ничего не сказал, лишь молча смотрел на нее, словно стараясь понять глубину ее страдания. Она покачала головой, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. — А теперь ты застрял в моей голове, словно навязчивая мелодия, которую я не могу выключить. Словно ты освободил место и оставил меня сидеть в пустоте. Разве это справедливо? — Я никогда не просил тебя вспоминать обо мне, — ответил Джину, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. — Я не просила скучать по тебе. Ей хотелось оттолкнуть его, выкрикнуть всю свою боль, осыпать его поцелуями до изнеможения. Вместо этого Руми сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. — Почему? Почему ты все еще здесь? Его глаза остекленели, словно он смотрел сквозь нее в какую-то неизведанную даль. — Потому что я лучше проведу вечность в аду, чем буду видеть, как ты страдаешь из-за меня. Руми резко вдохнула, словно ее лишили воздуха. Он добавил, почти шепотом: — И, возможно, это и есть мой ад. Наблюдать, как ты разваливаешься на части, и не иметь возможности это исправить. Она долго смотрела на него, словно пытаясь проникнуть в глубину его души, а затем смогла прошептать: — Этого не должно было случиться. Джину выглядел так, точно она физически выбила воздух из его легких. — Я должна была тебя ненавидеть, — продолжала она, словно заведенная. — Ты был врагом. Ты был демоном. Ты… — Я и есть демон, Руми. Часть меня всегда будет им. Но я никогда не был твоим врагом. — Не надо… не говори так, будто от этого станет легче. Ты заставил меня почувствовать что-то, а потом умер, и теперь я не знаю, куда все это девать… У Руми снова защипало в глазах, готовых разразиться потоком слез. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, Руми, — пообещал он, словно давая клятву. — Тогда, может быть, тебе не стоило уходить, — прошептала она в ответ, не в силах сдержать горечь утраты. Ветер плавно проносился по сказочному пейзажу, окутывая их своей печальной песней. Небо над ними померкло, и свет стал более рассеянным, словно сама природа скорбела вместе с ними. Джину не стал спорить, не стал извиняться. Он просто стоял там, в том образе, который она любила, и в то же время в том, который она хотела забыть навсегда. — Не тебе меня утешать, — добавила она после долгой паузы. — Это ты умер. — Я знаю. Она сморгнула слезы, стараясь скрыть свою слабость. — И мне с этим жить. Снова долгое молчание, словно сама тишина оплакивала их утрату. Затем Руми выдохнула, словно избавляясь от непосильной ноши. — Я не должна хотеть, чтобы ты остался. Но я хочу. Лицо Джину изменилось, смягчилось, но не от радости и не от печали, а от той боли, которая рождается от понимания всей трагичности их ситуации. — Тогда позволь мне остаться, — сказал он, и в его голосе звучала мольба. Но Руми не ответила, словно потеряла дар речи. Она повернула голову и посмотрела на мир вокруг них, который снова начал меняться: небо окрашивалось в цвета рассвета, земля под ногами становилась мягкой, словно воспоминание, сотканное из тепла и нежности. А Джину, всегда такой молчаливый, наблюдал за ней, как и каждую ночь после своей смерти: наполовину сбывшаяся мечта, всё ещё ждущее прощания.

***

Последний сон, где Руми вновь увидела Джину, был таким же прекрасным миражом, как и самые яркие её воспоминания. Вода над ними плескалась богатой палитрой кобальта и сапфира, бросая танцующие отблески на пол, стены и лица. Тишина здесь не была абсолютной – тихо бормотали пузырьки в резервуарах, изредка её рассекал плеск проплывающей мимо рыбы. Но это была тишина, полная благоговения, словно отдаваемая в дань уважения боли, которая тихо тлела между ними. Руми застыла у входа в стеклянный туннель. Её отражение рассыпалось на осколки в изогнутой акриловой панели, а океанический мир окутывал её. И тогда появился он. Шаги Джину не звучали, но она чувствовала их нутром. Или, возможно, просто знала, что он придет. Он приблизился, засунув руки в карманы ханбока. На нем был тот же наряд, что являлся ей в каждом сне, и та же шляпа, которую он никогда не снимал – своего рода молчаливое обещание. — Океанариум, — произнес он, и в его голосе прозвучала нежность, тронутая печалью. — Какое чудесное воспоминание. Руми вздохнула в ответ. — Да, это так. Он кивнул, соглашаясь с её словами. — Какой чудесный денек выдался! Между ними снова повисла тишина, но теперь она не давила. Просто ни один не решался заговорить первым. Джину шагнул вперед и остановился в свете огромного аквариума, где плавали медузы, похожие на призрачные фонари – бледные, странные и удивительно грациозные. — Ты помнишь, что ты тогда сказала? — спросил он, обернувшись к ней. — Что они похожи на желания, которым не суждено исполниться. Руми кивнула. — А ты сказал… что они напоминают тебе души. Джину улыбнулся – еле заметно, с грустной тоской. — Это было странное первое свидание. Руми выдохнула, и это почти походило на тихий смех. — Ты прислал мне открытку с приглашением и попросил своего синего тигра передать её мне. Джину тепло усмехнулся. — Я не думал, что ты согласишься. — Я тоже так думала. Они стояли в сиянии аквариума с медузами, и ласковые блики воды скользили по их лицам, словно прошлое, разыгранное в виде нежной ряби. В этом воспоминании свидание было странным. Они почти не разговаривали и не прикасались друг к другу. Но между ними было тепло – нервное, любопытное, настоящее. Джину водил её по всем экспонатам, рассказывая слишком много фактов и неловко улыбаясь. Руми поддразнивала его за то, что он воспринял всё слишком серьёзно, а потом долго молчала, боясь спугнуть то ощущение, которое зарождалось в её груди. — Надо было тогда тебя поцеловать, — признался Джину. Слова были простыми, но они прозвучали между ними, как тихий прибой. Руми слегка повернула к нему голову, затаив дыхание. — Я хотел, — продолжил он уже тише, не отрывая взгляда от аквариума, но явно думая о другом. — Когда ты смеялась над скатом, который плавал кругами. Когда ты наклонилась ко мне и попыталась сказать, что я ошибался насчёт акульих зубов – дважды. Когда мы стояли вот так, и ты смотрела на меня так, будто я был не просто… тем, кем я стал. Теперь он посмотрел на неё. — И я тебя не поцеловал. Руми сглотнула, и её голос дрогнул. — Не думаю, что я бы тебе позволила. — Я знаю, — сказал Джину. — Ты всё ещё боялась. Она кивнула. — Я и сейчас боюсь. Джину вздохнул, и свет коснулся его лица. — Я тоже, — произнес он. Они стояли там, в отголосках дня, который пролетел слишком быстро, и их сердца бились громче, чем любой другой звук в комнате. В другой жизни, возможно, они бы поцеловались. Но в этой жизни – в этом странном месте между воспоминаниями и мечтами – они просто стояли рядом, а за ними наблюдали дрейфующие медузы, освещенные мягким голубым светом, и их объединяло всё то, о чём они никогда не говорили вслух. И даже во сне Руми ощущала это. Тоска. Потеря. И любовь, которая не желала уходить.

***

В понедельник ли то случилось? Едва ли. Скорее, во вторник, на заре, когда тонкая грань между ночью и утром ещё не успела появиться. Руми уже не спала, но пробуждение пришло раньше обычного, и календарь, предательски перелистнувшись, запутал её и без того зыбкое восприятие времени. Тяжесть в груди сковывала движения, и она ворочалась в постели, безуспешно пытаясь найти удобное положение. На ковре, у балконной двери, дремал тигр, его сонный храп нарушал тишину комнаты, а во сне он подергивал лапой. Сорока, неизменный гость, уселась на перила, её шесть глаз, словно драгоценные камни, блестели в полумраке. Даже лёгкое дуновение ветра не могло потревожить его оперение. Сон не шёл, но, вопреки всему, Руми провалилась в сон, как это часто с ней случалось в последнее время. Сон подкрался неслышно, без огня и крови, только лунный свет и Джину, сидящий у пруда, чьи берега светились призрачным сиянием. Деревья, словно в танце, покачивались над ними, а трава шелестела под босыми ногами. Больше не было вопросов и сомнений. Этот мир стал для Руми вторым домом, тайным убежищем, спрятанным за завесой её век. В тот миг, когда она оказывалась рядом с ним, ночь наполнялась словами, обещаниями и надеждами. Джину поднял взгляд, и улыбка озарила его губы. — Не спится? Руми лишь слегка закатила глаза, напоминая, что он видит её во сне. — Туше, — усмехнулся Джину. Они погрузились в уютную тишину, наблюдая за изящными движениями рыбок в пруду, за игрой света между кувшинками. И едва слышно, словно шепот воды, Руми произносила: — Твоя сорока следит за мной неотступно, а тигр пытается уничтожить мои растения. Джину оторвал взгляд от пруда и удивлённо повернулся к ней. — Они здесь? С тобой? Руми кивнула. — Да. Я хотела спросить, зачем они здесь. Вместо ответа Джину посмотрел куда-то вдаль, словно прислушивался к чему-то, недоступному её слуху. — Им не место в твоём мире. Они – якоря. — Для тебя? — Возможно. Руми слегка приоткрыла рот, чувствуя, как сгущается воздух, а под рубашкой слабо светились её узоры. В груди разливалось приятное тепло узнавания, словно мысль, ещё не оформившаяся, стремилась вырваться наружу. — Я думала, это просто иллюзии, части сна, — призналась она. — Или, может быть, я выдавала желаемое за действительное. — Они настоящие, — мягко ответил Джину. — Если они следят за тобой, значит, знают что-то, чего не знаю я. — Но ты мёртв, — вырвалось у Руми, и это слово звучало особенно болезненно в этом умиротворенном пространстве. Джину кивнул. — Да. — Твоя душа здесь, со мной. Он встретился с ней взглядом, и слова были излишни. Тишина вокруг них была полна возможностей. — А твоё тело… с Гви-Ма. Осознание обрушилось на неё, как приглушённый удар грома. По телу пробежала дрожь. В глазах Джину мелькнули боль и тоска. — И если Хонмун был достаточно силён, чтобы поймать Гви-Ма в ловушку… может быть… Глаза Джину расширялись. — Может быть, он мог бы что-нибудь вернуть. Руми протянула ему руку. Она никогда раньше не решалась на это, боясь, что прикосновение развеет его, как дым, как свет во время грозы. Но сейчас она делала это, пальцы дрожали, дыхание сбивалось, сердце билось в бешеном ритме. Их кожа соприкоснулась. И Джину был тёплым. Не согревающим, как сон, не мягким, как иллюзия, а реальным, ощутимым, настоящим. Руми затаила дыхание и крепче сжала его руку, боясь, что он ускользнёт, стоит ей ослабить хватку. — Я чувствую тебя, — прошептала она, не веря своим ощущениям. — Ты здесь. Джину осторожно сплёл их пальцы, и в его голосе звучали недоверие, страх и надежда. — Руми, что это значит? Она не знала. Но она держала. Крепче. В тот миг, когда их руки соединились, мир изменился. Не с грохотом и разрушением, а тихо, нежно, словно земля под их ногами вздохнула и поняла, что пробуждается нечто священное. Руми не отстранилась, позволив себе почувствовать тепло, давление, кожу. Джину смотрел на их соединённые руки, словно боялся спугнуть своим признанием то, что казалось невозможным. Руми приоткрыла губы. Казалось, что песня, рождённая в глубине души, готова сорваться с её губ. И когда она издала первую ноту, мир откликнулся. Трава пригнулась, чтобы лучше слышать, ветер стих, а рыбы в пруду замедлили свои круги. Она пела тихо, как поют колыбельные и признаются в любви. Возьми меня за руку, она открыта; Что, если мы починим то, что сломано? Мы могли бы быть свободны. Слова мерцали, и сон мерцал вместе с ними. Листья деревьев слабо светились и переливались, а на поверхности воды появилась золотая трещина, не разрушая её, а разделяя, словно шов. Под ней клубилось сияющее золото. Голос Руми дрогнул, она огляделась, чувствуя, как колотится сердце. Всё пространство гудело от энергии, от возможности. Словно нечто древнее было потревожено, пробуждено ото сна. Джину пошатнулся и прижал руку к груди, словно почувствовал удар молнии. — Руми, — выдохнул он. И началось притяжение, словно сон тянулся в прошлое, куда ему не следовало идти. Руми почувствовала это в своих рёбрах, в своём мече, в своей душе. Словно песня открыла проход между измерениями, построила мост между одним миром и другим. Поверхность пруда стала стеклянной, светящейся и живой. Джину мерцал по краям, как свеча, подхваченная ветром. Но его рука оставалась в её руке, прочной, тёплой и настоящей. Сон треснул, раскололся, оторвался от самого себя – и Руми упала.

***

Внезапно Руми пробудилась, словно от толчка, и гул крови в ушах резал слух. Она рывком села на кровати, и грудь её то вздымалась, то опадала. Но мгла неведения рассеялась без следа. Комната купалась в неземном свете. Не в солнечных лучах. Не в отблесках фонарей. В чём-то ином, непостижимом. Мягкое, золотисто-белое сияние, словно сотканное изнутри тумана, пульсировало в воздухе. И исходило оно не от её меча, хотя тот и источал едва слышное гудение, светясь с невиданной прежде силой, словно напоминая о ночи падения Джину. Свет лился отовсюду. Казалось, само пространство вокруг неё хранит память о чём-то божественном. На перилах балкона застыла сорока, не моргая всеми шестью широко раскрытыми глазами. Она не двигалась, не издавала ни звука, но её присутствие ощущалось явственно, словно она тоже понимала, что грядут перемены. У её кровати, свернувшись в кольцо, лежал тигр, помахивая хвостом и не сводя с неё пристального взгляда своих жёлтых глаз. Казалось, он ждал… этого. Руми прижала руку к груди. Под кожей, словно тлеющие угольки, слабо, но ровно светились её узоры. Она молчала. Слова застыли в горле. Но в её душе распустился росток, что боялся пробиться сквозь толщу земли целый месяц. Надежда. Комната гудела, точно живая. Не звуком, а вибрацией, древней, как мир, что скреблась в потаённых уголках бытия. Золотистая аура, возникшая после её сна, перестала быть мягкой. Она пульсировала, билась, нарастала, как бешеное сердцебиение. Стены слегка тряслисб, книги вздрагивали на полках, и стакан на столе дал трещину. Превозмогая слабость, Руми поднялась на ноги. Но дрожала она не от усталости, а от преображения, что неумолимо надвигалось. Мучительного. Едва уловимого. Ужасающего. Она ахнула, хватаясь за грудь. Узоры пробудились и запылали яростным, почти злобным светом. Подойдя к зеркалу, Руми увидела, что один её глаз стал золотым, зрачок сузился в вертикальную щель. Порождение демона. Правая рука изменилась до неузнаваемости, став длинной, когтистой, изящной и жестокой. — Нет, нет, нет…— прошептала она, задыхаясь, но не могла остановить процесс. Измерение приблизилось. Она чувствовала это. Кровь забурлила в жилах. Воздух сгустился, словно сироп. Тигр прижал уши и, низко зарычав, поднялся на четвереньки. В центре комнаты заклубился свет и дым. Сорока издала предостерегающий крик, и его крылья, острые и неподвижные, рассекли тишину. Безмолвно, словно повинуясь её воле, в руке Руми возник меч. Не магия, а просто готовность. Он сиял тем же светом, что и её узоры: золотым, с проблесками лавандового и синего. Он жил в её руке. Водоворот в центре комнаты закрутился с новой силой. Свет. Дым. И что-то ещё – энергия. Не из этого мира. Не из иного. Что-то между. Тигр зарычал, шерсть на загривке встала дыбом, мышцы напряглись в готовности к прыжку. Сорока слетела с перил балкона и закружила над формирующейся трещиной, словно охраняя что-то священное или проклятое. Руми замерла. В её душе не было места страху. Волосы развевались вокруг лица, а в комнате, лишенной ветра, нарастало напряжение. Когти сжимали рукоять клинка. И вдруг… БАХ! — Руми! Дверь распахнулась, и Мира с обнажённой нагинатой рванулась к центру комнаты. Её глаза пылали яростью и страхом. Зои следовала за ней по пятам, сверкая кинжалами и излучая ауру охотничьей магии. Почувствовав перемену – магию, неправильность, тяжесть, они бросились на помощь. Войдя в комнату, они замерли на месте и подняв оружие. Сияние. Дым. Золотой глаз. Когтистая рука. Рычание тигра. Пылающие глаза птицы. Свет и тень, танцующие в центре комнаты, словно сотканная из душ буря. Руми не обернулась. Она не могла. Её взгляд был прикован к кружащемуся пространству перед ней. Меч пульсировал в такт её сердцу. Она стиснула зубы. Она была не совсем собой. Сквозь шум в голове прорвался голос Миры, резкий и дрожащий: — Руми, что происходит? Но Руми не ответила. Дым – свет – что бы это ни было – начал мерцать узорами, повторяющими отметины на её коже. Комната сузилась. Нет, это сжался мир. Время вокруг неё заволновалось, как поверхность пруда, потревоженная брошенным камнем. Свет струился медленными волнами, словно реальность забыла, как держать равновесие. Клубок дыма в воздухе сгустился, закрутился в петлях, принимая жидкую форму, и Руми почувствовала, как что-то внутри неё отзывается на это. Меч в её руке пел. Не слышно, но он гудел в её ладони, вибрируя чем-то более глубоким, чем музыка. Древнее, чем Хонмун. Резонанс отдавался в самой глубине её души. И посреди всего этого - боль. Тоска. Нить, с которой она жила с той самой ночи. С тех пор как его голос – его душа – отдал её ей. С тех пор как он исчез в огне, свете и жертве, а что-то внутри неё отказывалось отпускать его. Руми не думала. Это было знание, гравитационное притяжение. У нее перехватило дыхание. Ее ноги задвигались. — Руми, — тихо и настойчиво позвала Мира, — что ты делаешь? — Я не знаю, — прошептала Руми, но это была не вся правда. Она знала. Она шагнула вперёд, медленно и уверенно, и каждое её движение было наполнено целеустремлённостью. В её руке блеснул меч, свет из разлома упал на лезвие и разлетелся осколками, как витражное стекло. Комната наполнилась цветом: золотым, фиолетовым и чисто-белым, которые сплетались вокруг неё в узоры, слишком идеальные, чтобы быть случайными. Сам воздух был наэлектризован и солёный на вкус. Зои попыталась подойти ближе, но тигр зарычал - не угрожающе, а предупреждающе - и отступил, пропуская Руми. Меч двинулся. Не по воле, а по инстинкту - её инстинкту и ещё чьему-то. Общее воспоминание. Мечта, превратившаяся в оружие. Руми подняла лезвие. Дым в ответ запульсировал, словно живой. И Руми позволила себе почувствовать это - горе, надежду, тоску, которую она подавляла снова, и снова, и снова, пока та не свернулась тугим узлом у неё под рёбрами. Она хотела. Она болела. Она знала. С криком, застрявшим у неё в горле, Руми опустила клинок – не нанесла удар, а словно ключ повернула в замке. Он прошёл сквозь вихрь света и дыма, как шёлк сквозь воду. И мир распахнулся. Он не взорвался. Он изогнулся. Как будто отклеилась страница, как будто занавеску разрезали от края до края. В центре комнаты с беззвучным рёвом образовалась трещина, и сквозь неё хлынул свет – не резкий, не ослепляющий, а бесконечный. Вихрь движения, памяти и силы, словно душа бури, мечтающая о золоте. Ее узоры вспыхнули. Её рука задрожала – всё ещё человеческая, но чуть заметно. Руми подошла ближе к открытому ею порталу. И её тело знало. Он был там. Он был там. — Руми… — снова позвала Мира, на этот раз ближе. — Что ты… Но её голос дрогнул. Потому что что-то двигалось внутри света. У Руми защипало в глазах. Ее меч опустился. А затем – в самом центре всего этого – начала обретать форму фигура. Рука. Знакомая. Грубая. Сильная. Оно потянулось к ней, дрожа. И Руми, не колеблясь, потянулась в ответ. Их пальцы встретились. От прикосновения по телу пробежала волна тепла, воспоминаний и правды, словно молния, окутанная водой. Она без лишних вопросов сжала его руку. Ей не нужно было видеть его лицо. Ей не нужно было слышать его голос. Этого прикосновения было достаточно. Она знала. Это был Джину. В тот момент, когда их руки сомкнулись, что-то изменилось. Не в комнате – не только там – но и во вселенной. Как будто все законы физики, магии, равновесия замерли и затаили дыхание, чтобы увидеть, как одна девушка бросает вызов своему горю. Как будто ткань мира моргнула, осознав, что этого не должно было случиться, но всё же случилось. Руми почувствовала это в ту же секунду, как её пальцы сомкнулись вокруг его – тысяча воспоминаний нахлынула на неё, а перед глазами, словно подводный фейерверк, вспыхнули сны. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что это Джину. Тепло его кожи, напряжение в его хватке, связь между ними, которая натянулась, словно только и ждала этого момента, - это был он. Она потянула. И портал воспротивился. Свет вспыхнул с неистовой силой, резкий, ослепительный, словно сигнальная ракета, взорвавшаяся в её венах. Ветер, который не был ветром, завыл вокруг неё, затягивая внутрь, утаскивая его назад, будто какая-то жадная рука схватила его душу. Руми сделала шаг назад, расставив ноги, словно пол под ней мог провалиться. Её меч с металлическим звоном упал на пол, и в тот момент, когда она его опустила, свет померк - словно он понял, что это уже не его битва. Когтистые пальцы её демонической руки впились в его запястье ещё сильнее, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы привязать. Чтобы удержать. Она зарычала – наполовину по-человечески, наполовину как-то иначе – и даже не заметила, как по её лицу потекли слёзы. Портал снова задрожал, щупальца тени попытались обвиться вокруг руки Джину, чтобы вернуть его в царство, которое ему не следовало покидать. Его тело мерцало, словно его не было здесь, словно оно исчезло, и при виде этого у неё чуть не остановилось сердце. — Нет, — прошептала она хриплым и надломленным голосом. — Ты не заберёшь его снова. Ты не заберёшь его. Она потянула сильнее, каждая мышца в её теле дрожала от напряжения, а душа кричала громче, чем когда-либо мог бы её голос. Ей было всё равно, что это разрывает её на части. Ей было всё равно, что она нарушает все правила, написанные как богами, так и демонами. Она знала только то, что он был там - в пределах досягаемости – и она не собиралась позволять чему бы то ни было снова украсть его у неё. Не огонь. Не судьба. Не смерть. Свет вокруг них треснул, словно хрупкое стекло под гнетущим давлением. Воздух загустел, наэлектризовавшись от невидимых искр. И вдруг, с последним, отчаянным рывком и рёвом, вырвавшимся из глубины её истерзанной груди, – он прорвался. Джину обрушился в её объятия всем весом падающего тела, словно тень, вырванная из плена. Руми рухнула на пол вместе с ним, царапая коленями твёрдую древесину, и обхватила его за спину так крепко, будто опасалась, что он вновь растворится в небытии. Портал позади них в последний раз яростно содрогнулся, издав предсмертный вздох, и с хриплым стоном погас. Тишина опустилась в комнате подобно густому занавесу, отрезая их от остального мира. Светящийся дым развеялся в воздухе, оставив слабый аромат потустороннего. И её меч – верный, мерцающий, связанный с её душой меч – вспыхнул в последний раз и погас. Свет внутри него угас. Потому что в нём больше не было его души. Джину вернулся в своё тело. Его дыхание было неглубоким, но ровным, словно он только учился дышать заново. Его кожа была тёплой на ощупь, храня отголоски жизни. Он был без сознания, но настоящий – здесь, рядом с ней, во всём своём земном весе. И Руми не шевелилась. Не могла пошевелиться. Она крепче обняла его, словно он мог снова исчезнуть в любую секунду, если она ослабит хватку или моргнёт. Слёзы продолжали литься из её глаз беззвучным, неудержимым потоком, пропитывая его рубашку, стекая по её щекам и застревая в мягких прядях его волос. Он пошевелился. Руми почувствовала это раньше, чем увидела: его пальцы слабо дрогнули, коснувшись её рёбер, и он слегка вдохнул – это был не просто бессознательный рефлекс. Она слегка отстранилась, чтобы видеть его лицо. Его брови нахмурились в смятении. Его губы приоткрылись, и он слабо выдохнул. Его ресницы затрепетали, словно внутри него пробуждалось что-то древнее, позабытое. Затем его глаза открылись. Широкие, неистовые, с пляшущими в глубине зрачков золотыми и тёмными пятнами, переполненные воспоминаниями и лишённые ясности. Он резко вдохнул – не от облегчения, а от тревоги – и, прежде чем Руми успела его остановить, с хриплым, инстинктивным стоном приподнялся, дрожа от напряжения. Он отстранился от неё, прижавшись к стене, словно загнанный в угол зверь, нуждающийся в защите. Его рука потянулась к бедру, где раньше всегда был кинжал, но там ничего не оказалось. — Не надо… — прохрипел он, с трудом переводя дыхание. — Не трогай меня… Мира шагнула вперёд, наполовину подняв нагинату, прежде чем осознала, что сделала это. Зои застыла на месте, сжимая в руках клинки, её сердце бешено колотилось в груди. Они обе затаили дыхание. Потому что для них он был просто человеком – демоном – который появился из магического разлома в полу в доме, где совсем недавно произошла трагедия. Они всю жизнь тренировались, чтобы уничтожать таких, как он. Он выглядел угрожающе. Он ощущался как угроза. Воздух в комнате всё ещё слабо пульсировал незримой энергией, и каждая клеточка их тел вопила об опасности. — Мира, — тихо сказала Зои, нарушая напряжённое молчание. — Это?.. — Руми, — позвала Мира, не сводя пристального взгляда с Джину. В её голосе слышалось предостережение, смешанное с беспокойством. — Отойди от него. Но Руми не сдвинулась с места. Она смотрела на Джину так, словно мир снова сузился до размеров их двоих – но на этот раз это было мягкое, светлое, реальное чувство. Словно он был единственным, что имело значение. Джину попытался пошевелиться, сильно заморгал, пытаясь осознать слишком много вещей сразу – оружие, незнакомую комнату, тигра у двери, слабый запах магии, всё ещё витающий в воздухе. Он не узнавал эти стены. Он не знал, спит ли он всё ещё. Он не знал, жив ли он. — Я не… — начал он, бросая испуганный взгляд на мечи. — Где я? Кто?.. Он едва успел произнести эти слова, как Руми бросилась вперёд. Он не колебался ни секунды. Не было никакого расчёта. Она бросилась в его объятия со звуком, похожим на нечто среднее между всхлипом и вздохом, и прижалась к его груди с такой силой, что ему пришлось опереться на неё одной рукой. Другой рукой она крепко и отчаянно вцепилась в его спину, её пальцы сжали ткань его рубашки так, словно ей нужно было за что-то ухватиться, чтобы не исчезнуть. Джину замер, совершенно неподвижный, словно статуя. Затем он вздохнул. — Руми, — произнёс он ошеломлённо. Это имя сломило его. И это сломило её. — Я думала…— прошептала она ему в плечо, и её голос дрогнул. — Ты здесь… Свободная рука Джину медленно поднялась – так медленно, словно он боялся, что снова проснётся, если пошевелится слишком быстро – и нерешительно легла ей на спину, а затем сжала её. Это было реально. Их лбы почти соприкоснулись. Её узоры всё ещё слабо светились под кожей, но тело больше не дрожало. Мира позади них опустила нагинату. Зои выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Ни один из них не произнёс ни слова. Потому что Руми не шевелилась. Она просто прижалась к нему, и по её щекам продолжали течь слёзы. И Джину не отстранился. Он обнял её. Сначала это было похоже на инстинкт – он был напуган, ошеломлён, дезориентирован, и его руки обняли её, повинуясь мышечной памяти. Но потом у него перехватило дыхание, и что-то внутри него оборвалось, и он сжал её. Крепко. Как будто только его руки удерживали её от того, чтобы её поглотило всё то, что пыталось разлучить их. Его руки вцепились в её блузку, а лоб упёрся ей в плечо. И когда его дыхание коснулось её шеи, оно стало прерывистым – дрожащим, горячим, реальным. Его грудь двигалась в такт её груди, ритм был неровным, полным недоверия и облегчения, которые ещё не нашли слов. Руми не заметила, как начала плакать. Это просто… случилось. Где-то между тем, как он произнёс её имя, и тем, как его тело прижалось к ней, она расплакалась. Тихо. Непреодолимо. Сначала не было даже всхлипов – просто облегчение. Её тело сдалось раньше, чем разум. Она этого не скрывала. Она прижалась лицом к его виску. Её пальцы крепче сжали его спину. И она так и осталась – в его тепле, в его запахе, в том простом факте, что он дышал. Был жив. Был здесь. Она чувствовала его сердцебиение. И впервые за несколько недель её сердце забилось в такт. Джину прижался к ней ещё сильнее, уткнулся носом в её шею, будто тоже не верил, что всё это происходит на самом деле. Он вдыхал её запах, как человек, которому не хватает воздуха, и цеплялся за неё, словно она была единственным, что осталось твёрдым в мире, который уже рухнул. Его голос звучал приглушённо, хрипло и низко, почти у самой её кожи. — Я здесь, — сказал он, как будто, произнеся это вслух, он мог помешать вселенной забрать его обратно. — Руми… — Вдох. Дрожь. — Ты вернула меня. Она не ответила. Ей и не нужно было. Потому что она обнимала его, словно молилась, а он отвечал ей без слов. За их спинами в комнате было тихо. Пока тишину не нарушило тихое урчание довольного мурлыканья. Мира моргнула. Зои повернула голову – и, наконец, их взгляды встретились на двух молчаливых свидетелях происходящего. Огромный синий тигр сидел, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и смотрел на обнимающуюся пару мягкими золотистыми глазами, как будто уже видел нечто подобное раньше. Нечто древнее. Нечто священное. Рядом с ним на подоконнике шевельнулась странная шестиглазая птица. Она моргнула, и её перья слегка взъерошились. Все шесть глаз были сосредоточены, спокойны и странно торжественны. Мира уставилась на птицу. — Что за… Зои наклонилась и прищурилась. — Это что… крошечная шляпка? Сорока равнодушно моргнула. Но ни одно из животных не пошевелилось. Ни одно не угрожало. Они просто наблюдали. Как будто ждали. И почему-то эта тишина – это безмолвие – только делало момент более реальным. Потому что Руми и Джину не расцеплялись. И на мгновение никто не осмелился попросить их об этом. Джину издал тихий гортанный стон, с трудом сдерживаемый сквозь стиснутые зубы, и Руми замерла. Она по-прежнему обнимала его, но отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть вниз. Её сердце пропустило удар. Его одежда была опалена. Не просто опалена – сгорела. По краям ткань почернела и потрескалась, как старый пергамент. На руках были царапины и порезы, которые выглядели свежими, но почти не кровоточили, как будто время остановилось на его коже, пока остальной мир вращался. Губа была разбита, а под скулами виднелись едва заметные синяки. — Чёрт, — выдохнула она, когда паника начала брать верх над недоверием. — Джину, ты… — Я в порядке, — автоматически ответил он, но его голос дрогнул на втором слове, а колени подкосились. — Лжец, — фыркнула она, уже привыкая к его весу. — Ты не в порядке, ты обугленный. Давай – осторожнее… Она помогла ему подняться с привычной нежностью, её руки были спокойны, хотя пульс бешено колотился. Джину не сопротивлялся, не задавал вопросов – его затуманенный взгляд не отрывался от неё. Ни разу. Он слегка прихрамывал, опираясь на неё, как будто только её присутствие помогало ему держаться на ногах, и позволил ей отвести себя в ванную, как будто это было самым естественным делом на свете. Позади них застыли Мира и Зои – ошеломлённые, с опущенным оружием и приоткрытыми от удивления ртами. — Ладно, — пробормотала Зои, нарушая напряжённое молчание. — Кто-нибудь собирается объяснить нам, что, чёрт возьми, здесь происходит, или…? — Мира, — вмешалась Руми, взглянув на подругу через плечо. — Думаю, у тебя найдутся штаны, которые ему подойдут. Мира моргнула в полном недоумении. — Что? — Просто… пожалуйста, проверь. — Она ногой распахнула дверь в ванную и усадила Джину на закрытую крышку унитаза. — Я приведу его в порядок. Он не… он не опасен. Я обещаю. Я всё объясню, но мне просто нужно… — Её голос дрогнул, словно тонкая струна, но затем выровнялся. — Помогите мне сначала позаботиться о нём. Зои шагнула вперёд, всё ещё сжимая в руке оружие, готовая в любой момент к нападению. — Руми, он буквально вылез из дыры в полу, сотканной из светящегося дыма! Он пытался убить нас. Неужели ты думаешь, что мы не… — Я знаю, — перебила она её резче, чем хотела. Она выдохнула, стараясь сохранить спокойствие. — Я знаю. Но, пожалуйста… просто доверьтесь мне. В комнате повисла пауза, словно ожидая разрешения. Затем Мира вздохнула, принимая неизбежное. — У меня есть спортивные штаны, которые ему подойдут, — сказала она, уже поворачиваясь в сторону своей комнаты. — Мы с тобой примерно одного роста, верно? — У меня есть чёрная рубашка, — тихо добавила Руми, уже доставая из-под раковины полотенце и смачивая его тёплой водой. — Мы купили её как раз под цвет его глаз. — Я возьму ее, — добавила Мира. Зои колебалась, всё ещё глядя на Джину так, словно ожидала, что у него вот-вот вырастут рога и расправятся перепончатые крылья, но наконец – наконец! – клинки в её руках рассеялись, растворяясь в воздухе. — Я принесу аптечку, — пробормотала она, словно оправдываясь. — Но это не значит, что я перестала задавать вопросы. — Ты никогда не прекращаешь их задавать, — почти с улыбкой ответила Руми, искоса взглянув на подругу. Затем дверь в ванную закрылась за ней, отрезая её от внешнего мира, и она повернулась к Джину. Он сидел, ссутулившись, на крышке унитаза, слегка разведя ноги и положив руки на колени, словно они были неподъёмно тяжёлыми. Он не сводил с неё взгляда. Ни когда они шли сюда, ни сейчас. — Ты действительно здесь, — прошептала она, не веря своему счастью. Он едва заметно кивнул, всё ещё с трудом переводя дыхание. — Думаю, да. Руми опустилась перед ним на колени, словно вознося молитву. Её руки дрожали, когда она окунула полотенце в воду и начала осторожно вытирать кровь с его виска. — Я выйду, пока ты приводишь себя в порядок, — мягко сказала Руми, кладя ему на колени чистое полотенце. Джину поднял на неё взгляд. Его глаза были затуманены, но теперь он смотрел прямо перед собой, словно каждое её слово врезалось в глубины его памяти. Она всё ещё чувствовала тепло его тела на своих руках, там, где она его обнимала. Ей так хотелось снова прикоснуться к нему – не для того, чтобы проверить, нет ли у него ран, не для того, чтобы поддержать его, а просто чтобы убедиться, что он не растворится в воздухе. — Ты знаешь, как пользоваться душем? — спросила она, включая свет над раковиной. Его губы слегка изогнулись, почти – почти! – в подобие улыбки. — Хочешь верь, хочешь нет, но я успел принять душ перед тем, как отдать концы на этой чёртовой церемонии Idol Awards. — Ладно, умник. — Её голос дрожал от чего-то, похожего одновременно на смех и на слёзы. Она повернулась к крану. — Горячая вода – слева, холодная – справа. Если температура начнёт меняться слишком быстро, просто поворачивай их медленно. Она указала на угловые полки, уставленные флаконами. — Шампунь – в фиолетовом флаконе, кондиционер – в зелёном, гель для душа – в прозрачном флаконе с синими завитками. Пожалуйста, не смешивай их, если не хочешь пахнуть лавандой, мятой и цитрусом одновременно. — Я скучал по тебе, — пробормотал Джину, словно признаваясь в чём-то сокровенном. Руми замерла, словно её поразила молния. Её руки уже раскладывали на раковине сложенные мягкие чёрные штаны Миры и чёрную рубашку, которую она хранила в самом дальнем углу своего шкафа. Эту рубашку он подарил ей после тренировки на крыше, и она была пропитана его запахом и тысячей счастливых воспоминаний. Она аккуратно разложила их на раковине, стараясь не смотреть на него. — Я буду снаружи, — сказала она, задержавшись у двери. Затем она обернулась, не в силах сдержать порыв. — Просто… позови, если тебе понадобится помощь, хорошо? — Только если я вдруг забуду, как пользоваться мылом. — Заткнись, — сказала Руми, но в её голосе звучала нежность. А потом она невольно замешкалась – всего на секунду, чтобы протянуть руку и коснуться его ладони. Тёплая. Крепкая. Настоящая. Она с трудом сглотнула, затем открыла дверь и выскользнула наружу. В коридоре было темно. Мира и Зои стояли там же, где она их оставила: спина прямая, руки опущены, смотрят на неё так, словно она только что явилась из другого измерения. Может быть, так оно и было на самом деле. — Ладно, — сухо сказала Мира, скрестив руки на груди. — Нет. Серьёзно. Что, чёрт возьми, только что произошло? Руми не сразу ответила, словно подбирая слова. Она устало потёрла лицо обеими руками, пытаясь унять дрожь. Она была измотана, как выжатый лимон, но всё ещё тряслась от остатков адреналина. Голос Зои стал тише и неувереннее, словно боясь услышать ответ. — Он… он опасен? — Нет, — твёрдо ответила Руми, отрезая любые сомнения. — Это не так. — Он демон, — ответила Мира, всё ещё пытаясь собрать разрозненные фрагменты в единую картину. — Он пытался убить нас и захватить всю Корею. — Я знаю, — согласилась Руми, опуская плечи в знак смирения. — И он вылез из дыры в воздухе… — Я знаю, — снова сказала Руми, на этот раз громче, словно обрывая нить воспоминаний. Под кожей всё ещё слабо мерцали узоры – уже не ослепляющие, но и не исчезнувшие бесследно. Она невидящим взглядом посмотрела на них. — Я всё объясню. Они выжидающе молчали, готовые услышать правду. Руми вздохнула и взглянула на цифровые часы, светящиеся на микроволновке. 4:03 утра. Она выдохнула. — Я всё объясню, — повторила она. — Но сначала… кофе. Пожалуйста. Мира моргнула в полном недоумении. — Сейчас? — Прямо сейчас. Потому что, если она не займёт себя чем-нибудь, она просто развалится на части. А они заслуживали того, чтобы услышать правду с кружками горячего кофе в руках и твёрдой почвой под ногами. Руми протиснулась мимо них на кухню, включила свет и начала двигаться, будто по отработанному алгоритму. Фильтр. Вода. Привычка. В этой обыденности было странное утешение. Зои и Мира наконец последовали за ней – медленно, тихо, молча. Пока что. Теперь всё изменилось. Но в тишине кухни, где уже начал распространяться пьянящий аромат кофе, а руки Руми дрожали, держа кружки, на мгновение воцарилось подобие спокойствия. Джину был здесь. А это означало, что ей больше не придётся нести этот груз в одиночку.

***

Комнату окутал мягкий, успокаивающий аромат кофе, но тишина оставалась плотнее рассвета, робко пробивающегося сквозь шторы. Руми расставила на столе три кружки: с крошечными уточками для Зои, чёрную, испещрённую царапинами, для Миры, и свою привычную белую, с предательской трещиной у ручки. Руми вцепилась в край столешницы, словно это могло удержать её от падения в бездну. Мира и Зои сидели за столом, по-прежнему в пижамах, но с оружием наготове, лежащим рядом у двери – предосторожность, за которую Руми не смела их винить. Она опустилась напротив, обхватывая ладонями теплую кружку, словно надеясь, что она вернёт её в реальность. Долгое время никто не произносил ни слова. Руми сидела неподвижно, крепко сжимая в руках кружку, из которой так и не отпила ни глотка. Кофе остывал, подобно её мыслям и мурашкам, бегущим по спине. Мира и Зои смотрели на неё. Не осуждающе – пока ещё нет, – но с тревогой и роем вопросов, которые они не знали, как сформулировать. Джину всё ещё был в ванной. Звуки льющейся воды наконец стихли, уступив место отдалённому шороху ткани – он переодевался в чужую одежду. Свет в коридоре был выключен. Лишь на кухне горел тёплый, приглушённый свет, создавая иллюзию уюта. Зои первой нарушила тягостное молчание. — Ладно. Итак. Думаю, мы больше не притворяемся, что всё в порядке. Руми не подняла глаз. — Ага. Мира наклонилась вперёд, её взгляд был серьёзен и проницателен. — Как он здесь оказался, Руми? Мы видели, как он исчез. Мы сражались с Саджа Бойз. Мы видели, как пал Гви-ма. Вот и всё. Конец истории. Руми закрыла глаза, словно от боли. Её голос звучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Это никогда не заканчивалось. Они ждали, затаив дыхание. Она выдохнула, собираясь с силами. Она должна была рассказать им правду, какой бы горькой она ни была. — Джину заключил сделку с Гви-Ма, — начала она. — Когда-то он был человеком. Давным-давно. Он жил в нищете с матерью и сестрой, и Гви-Ма… Гви-Ма предложил ему выход. Деньги, власть, безопасность. Всё, что, как он думал, было нужно, чтобы спасти их. Зои нахмурила брови, её взгляд стал сосредоточенным. — В обмен на его душу. — Да, — кивнула Руми. — Он стал демоном. Четыреста лет он служил Гви-Ма, пытаясь заслужить свободу. Он создал группу – Saja Boys – чтобы собирать души с помощью музыки, обаяния и славы. Такова была его миссия. — Романс, Бэйби, Эбби, Мистери, — медленно произнесла Мира, словно примеряя слова на вкус. — Они тоже заключили сделку с Гви-Ма? Руми покачала головой, её лицо омрачилось печалью. — Все демоны. Все связаны одной цепью. — А Джину? — спросила Зои. — Он был… кем? Их лидером? Просто самым сильным? — Нет, — ответила Руми. — Он был самым потерянным. На мгновение она замолчала, давая им время осознать всю глубину сказанного. Мира смотрела на неё не злобно, но с серьёзной внимательностью. Зои поёрзала на стуле, закусив щёку изнутри, борясь с переполняющими её эмоциями. — То есть… потерянным? Потому что он не выглядел потерянным, когда мы видели его на сцене. — Нет, — пробормотала Руми, понизив голос до шёпота. — Он бы никогда этого не показал. В этом-то и дело. Он хорошо это скрывал, прятал за маской обаяния. Он хорошо умел выживать. Вот чему учишься, когда тебя никто не ищет, когда ты никому не нужен. Она до побеления костяшек сжала кружку в руках, словно пытаясь найти в ней опору. Ни одна из подруг ничего не сказала, но Руми чувствовала на себе их взгляды. Тяжёлые, выжидающие, словно они пытались проникнуть в самую суть её души. Не то чтобы они давили на неё, но и не отпускали, требуя правды. — Он… когда-то был человеком. Теперь вы это знаете, — Руми часто заморгала, сосредоточившись на точке где-то позади них, словно там, в полумраке, таились воспоминания, наполовину сформировавшиеся и слишком яркие, чтобы их можно было вынести. — Он пережил то, что должно было сломить его. Бедность, отчаяние, голод. Он видел, как страдают люди, которых он любил. А потом Гви-Ма нашел его. Пообещал ему выход из этого кошмара. И Джину принял его – он был молод, глуп и отчаянно хотел спасти свою семью. Её голос дрогнул на последнем слове, выдавая переполняющую её боль. Она с трудом вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Четыреста лет. Вот как долго он жил с этим выбором, с этим бременем. Без души, без надежды, без света. Думаю, это и значит быть потерянным. Не просто скитаться по миру, а… дрейфовать в пустоте. Быть забытым всеми, быть пустой оболочкой. Выражение лица Зои оставалось непроницаемым, словно она тщательно обдумывала каждое сказанное слово. Мира пока ничего не говорила, давая ей время осмыслить ситуацию и принять правду. — А потом мы встретились, — сказала Руми, и её голос едва можно было разобрать из-за подступивших слёз. — И началась драка, очередная битва. Так было всегда. Враги, которых нужно уничтожить. Так нас учили смотреть друг на друга. Но я смотрела на него, а он смотрел на меня, и что-то было… Не так. Или так. Или и так, и так одновременно. Потому что я должна была его ненавидеть. Сначала так и было. Но он никогда не смотрел на меня как на ошибку, как на чудовище, которое нужно уничтожить. Воздух в комнате казался разреженным, словно кто-то выкачал из него весь кислород. — Он никогда не отступал. Никогда не вздрагивал от того, кто я есть на самом деле. Он видел это. Всю правду обо мне. И всё равно оставался рядом, принимая меня такой, какая я есть. Руми выдохнула, но это не принесло облегчения. Это был медленный, надломленный выдох человека, который слишком долго хранил свою тайну, разрывающую его на части. — Мне всё время кажется, что я себе это придумала, — прошептала она, словно боясь разрушить хрупкую иллюзию. — Всё это, все эти чувства. То, как он смотрел на меня, словно я была важна для него, словно я была достойна того, чтобы меня выбрали, чтобы меня полюбили. Вновь повисла пауза. Затем… — Хорошо, — произнесла Мира, нарушая затянувшееся молчание. — Но почему… почему он так много значит для тебя, Руми? В её голосе не было обвинения, не было осуждения. Только растерянность и искренняя забота. Руми с трудом сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. Сначала она не решалась смотреть им в глаза, словно боясь увидеть там отражение своих страхов. — Потому что он никогда не смотрел на меня как на что-то неправильное, — наконец произнесла она. Зои и Мира замерли на месте, словно время остановилось. Руми продолжила говорить, её голос дрожал, но звучал достаточно уверенно, чтобы донести правду. — Потому что я наполовину демон, наполовину охотница, и всю свою жизнь я была слишком одной из них и недостаточно другой. Никто не принимал меня такой, какая я есть, ни охотницы, ни демоны. Ради Селин, ради себя самой; и я знала, что все всегда будут видеть то, что я из себя представляю, прежде чем задумаются о том, кто я есть на самом деле. Кроме него. — Она подняла глаза, и в них блеснули слёзы, выдавая переполняющие её эмоции. — Он заставил меня почувствовать… настоящей. Живой. И даже красивой, хотя я всегда чувствовала себя проклятием, чудовищем, которого все боятся. Зои осторожно взяла её за руку, выражая свою поддержку, а Мира заговорила тише, стараясь не спугнуть хрупкую искренность Руми. — Когда это произошло? Мы видели их три раза. Ты едва смотрела на него. Руми невесело рассмеялась, словно вспоминая что-то невероятно глупое и трогательное. — Мы встречались ещё несколько раз. Тайком. До вручения наград, до всей этой шумихи. Зои моргнула, её глаза расширились от удивления. — Подожди. Как… на свиданиях? — Что? Нет. Не… — Руми вздрогнула, вспомнив все те встречи, наполненные напряжением и скрытыми чувствами. — Не сразу. Повисла долгая тишина, пока Мира не спросила тихо, словно боясь услышать ответ: — А позже? Руми не ответила. Она просто опустила взгляд на свой остывающий кофе, и еле заметная улыбка, заигравшая на её губах, сказала всё, что нужно. Зои откинулась на спинку стула, широко раскрыв глаза от изумления. — О боже мой. — Чёрт возьми, — прошептала Мира, потрясённая открывшейся ей правдой. — Я не хотела, чтобы это произошло, — быстро добавила Руми, словно оправдываясь за свои чувства. — Я не должна была ничего чувствовать. Я даже не осознавала, что происходит, пока не стало слишком поздно. До того, как мы оказались на крыше, до того, как он… Её голос дрогнул, не в силах произнести страшные слова. Она быстро заморгала, сдерживая слёзы, готовые хлынуть потоком. — Он пожертвовал собой ради меня. Гви-Ма пытался меня убить, а Джину остановил его. Он сжёг всё, что у него было, дотла, чтобы я выжила, чтобы мы все выжили. Мира протянула ей руку, тёплую и крепкую, предлагая свою поддержку. — Я носила его душу в своём мече, — продолжила Руми, словно находясь в трансе. — Вот почему он изменился, стал другим. Он больше не был просто моим врагом. И я не могла произнести это вслух, не могла признаться самой себе в своих чувствах. Я не хотела разрываться на части, не хотела выбирать между долгом и сердцем. Зои притихла. На этот раз её голос звучал мягче и участливее, чем когда-либо прежде. — Так вот почему ты была так потрясена после битвы? — спросила она, пытаясь понять, что творилось в душе у подруги. Глаза Руми остекленели от нахлынувших воспоминаний, но она не плакала, словно выплакала все слёзы заранее. — Он никогда не смотрел на меня как на сломанную, — прошептала она, словно обращаясь к далёкому эху прошлого. — Он видел меня, всю меня, даже демоническую часть моей сущности. Особенно демоническую часть. И он ни разу не дал мне почувствовать себя ошибкой, чудовищем, недостойным любви и счастья. Ни Мира, ни Зои долго не могли произнести ни слова, словно их лишили дара речи. Слишком много всего нужно было обдумать, слишком много всего нужно было понять одновременно: битва, которую они все пережили вместе, друг, который, как они и не подозревали, так сильно горевал, мальчик, который вернулся в их жизнь буквально из потустороннего мира. — Он заставил меня почувствовать себя живой, — сказала Руми, словно исповедуясь в чём-то сокровенном. — Как будто я не была слишком… или недостаточно… Как будто я могла просто быть самой собой, без страха и упрёка. Мира вздохнула, но вздох этот был нежным и полным сочувствия. — Ты должна была нам сказать, Руми. — Я не могла, — голос Руми снова дрогнул. — Я не знала, как это сделать, не знала, с чего начать. Я не понимала, что это было на самом деле, что я чувствую к нему. Он должен был быть врагом, которого нужно уничтожить. А потом он им не был. А потом он исчез, оставив меня с разбитым сердцем. Она сжала кружку так сильно, что побелели костяшки пальцев, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. — Он сгорел, Зои. Я видела это своими глазами, я почувствовала это всем своим существом. Он отдал свою душу, чтобы спасти меня, а я хранила её в своём мече, как трофей. Я думала, что это конец, что я больше никогда его не увижу. Зои в изумлении приоткрыла рот.. — Что? Мира моргнула, стиснув зубы. — Ты… Руми, ты унесла его душу… — В мече, да. Вот почему он изменился после боя, стал другим человеком. Я никому не говорила об этом, скрывала свою тайну ото всех. Я не хотела, чтобы это было по-настоящему, не хотела признавать, что потеряла его навсегда. Я не хотела горевать. В комнате снова воцарилась тишина. Между ними повисло напряжение. — Ты должна была позволить нам помочь, — прошептала Мира, нарушая затянувшееся молчание. — Я знаю, — сказала Руми, опустив голову. — Я знаю. Я просто… – Она провела рукой по волосам, пытаясь унять дрожь. — Я хотела справиться с этим сама, хотела быть сильной. Но это меня убивало изнутри, отравляя каждый мой день. Мира потёрла лицо обеими руками. — Хорошо. Хорошо. Мне нужно… скажем, десять рабочих дней, чтобы эмоционально пережить всё это и принять новую реальность. — Я знаю, это безумие, — сказала Руми, глядя на подруг виноватым взглядом. — Я знаю. Но он отдал свою душу, чтобы спасти меня. Я его об этом не просила, не заставляла жертвовать собой. Я даже не осознавала, что влюбляюсь в него, пока он не ушёл, пока не стало слишком поздно. Мира и Зои переглянулись. Между ними проскользнуло что-то вроде понимания, сочувствия и смирения перед лицом обстоятельств. — Он что-то значит для тебя, — сказала Зои. — Это очевидно, Руми. Руми оглянулась на дверь ванной, за которой скрывался Джину. Выражение её лица смягчилось. И тогда её друзья увидели это. То, как расслабились её плечи, то, как засияли её глаза. Бремя, которое она несла на своих плечах, горе, которое тянуло её вниз на каждой репетиции, не исчезло бесследно, но сместилось, уступив место надежде и вере в лучшее. И причиной тому был Джину, вернувшийся в её жизнь из небытия. — Ладно, — сказала Зои, нарушив тишину громким хлопком в ладоши, словно объявляя о начале нового этапа. — Итак. Твой парень-демон… Руми резко подняла голову. — Он больше не демон, — выпалила она. — Я… по крайней мере, я так думаю. Зои невозмутимо пожала плечами, не собираясь спорить с Руми. — Хорошо. Твой парень, который больше не демон. — Он не… — Руми осеклась на полуслове, покраснев от смущения. Она откашлялась и выпрямилась, словно это могло вернуть ей достоинство и контроль над ситуацией. — Он не мой парень. Повисла многозначительная пауза. Зои вскинула бровь. — Стало быть, мы сделаем вид, что вы не влюблены друг в друга? — Я не… он не… это не… — пролепетала Руми, растерявшись. — У нас нет… — Зои, — предостерегла Мира, поглаживая щеку, — сбавь обороты. — Что? — невинно захлопала глазами Зои, вздымая руки в притворном изумлении. — Он отдал жизнь за нее. Это не мимолетная интрижка. Это не просто прихоть. Это самозабвенная любовь. — Он был демоном, — возразила Мира. — Это мог быть акт искупления. Или угрызения совести. Или тщетная попытка замолить грехи прошлого. — О, разумеется, — фыркнула Зои. — А отдать ей свою бессмертную душу в придачу? Это буквально кричит: "Я просто жажду признания и прощения!" — А откуда тебе известно, что это была любовь? — с вызовом бросила Мира. Зои удивленно моргнула. — Да потому что я бы поступила так же ради тебя! Кухня погрузилась в гнетущую тишину, как будто кто-то разбил стакан и осколки разлетелись по всей комнате. Глаза Руми расширились от изумления, метаясь от одной лучшей подруги к другой. Мира медленно опустила руки на стол, словно они внезапно отяжелели. Зои открыла было рот, но тут же прикусила язык, осознав всю двусмысленность сказанного. Руми замерла, боясь даже вздохнуть. Мира приоткрыла губы, словно собираясь произнести что-то важное, но слова так и не сорвались с языка. Тогда Зои, не дав ей опомниться, ткнула пальцем через стол и заявила с излишним напором: — Это не тот кризис, который мы будем сейчас разрешать. Мира растерянно моргнула. — Верно. Совершенно верно. Сосредоточимся на Джину и Руми. — Именно. Сначала разберемся с демонической драмой, — согласилась Зои, нарочито отводя взгляд от Миры. Наступила напряженная, звенящая тишина, которую можно было потрогать руками. Наконец, Мира откашлялась и пробормотала: — Лишь бы удостовериться… Зои настороженно подняла глаза. — Мы еще вернемся к этому кризису, верно? — спросила Мира, смягчив тон. Зои медленно выдохнула. — Да. Да, мы обязательно вернемся. Пространство вновь погрузилось в тишину. Кофейник щелкнул, возобновляя нагрев воды. Этот звук показался оглушительно громким в образовавшейся пустоте. Затем Мира робко, но с надеждой в голосе спросила: — А разве непременно должен быть кризис? Зои не ответила сразу, словно обдумывая каждый слог. А Руми? Руми просто сделала еще один глоток кофе, вглядываясь в глубину своей кружки, словно ища в ней оракула, способного дать мудрый совет. Потому что, казалось, все обитатели этой квартиры столкнулись с чем-то, что выходило за рамки человеческого понимания. Тишина, последовавшая за не слишком деликатным признанием Зои, все еще витала в воздухе, словно затаенный вздох. Никто не решался нарушить ее — по крайней мере, в первые минуты. Мира застыла на месте, вцепившись в кружку и стараясь не смотреть на Зои. Плечи Зои напряглись, словно она хотела забрать свои слова обратно, но понимала, что время упущено. А Руми? На ее лице отражалось то же выражение, что и на сцене, когда на нее обрушивался ослепительный луч прожектора — как будто она пыталась решить, бежать ли ей без оглядки или притвориться, будто ничего не произошло. Но, выждав несколько томительных секунд, Зои, всегда умевшая виртуозно менять тему разговора, откашлялась и промолвила: — В любом случае. Не этот кризис. — Верно, — пробормотала Мира, все еще пребывая в легком замешательстве, — Джину. Руми была готова расцеловать своих подруг за то, что они так вовремя сменили тему. — Итак, — продолжила Зои своим обычным тоном, хотя в ее взгляде мелькнула непривычная мягкость, — ты тайно встречалась с ним. Много раз. Не посвящая нас в свои амурные похождения. А теперь он воскрес из мертвых, воссиял ярким светом в твоей гостиной, и ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты не испытываешь к нему ни малейших чувств? Руми глубоко вздохнула и прижала ладонь к груди, словно пытаясь уберечь свое сердце от неминуемой катастрофы. — Все не так просто, как вам кажется. — Да когда же бывает просто? — философски заметила Мира, и в ее голосе зазвучало искреннее сочувствие. — Мы не требуем от тебя сенсационных признаний. Мы просто хотим понять, что происходит между вами. Почему он так важен для тебя. Руми помедлила, собираясь с мыслями, а затем прошептала: — Потому что, когда я рядом с ним… Чувствую, что я – не ошибка. Мира и Зои посмотрели на нее – по-настоящему посмотрели, будто впервые увидели Руми такой, какая она есть на самом деле. Она сглотнула комок в горле и заставила себя продолжить: — Он никогда не вздрагивал, когда я выходила из себя. Никогда не отводил взгляд, когда мои метки начинали светиться. Никогда не относился ко мне, как к опасной или проклятой. Он просто… видел во мне человека. Как будто я не была какой-то чудовищной ошибкой. Лицо Зои смягчилось, отражая сострадание. — Руми… — Я не знаю, что мне делать, — добавила Руми, — это не просто мимолетное увлечение. Я боюсь того, что это значит. Зои взяла ее за руку, в знак поддержки и утешения. — Почему ты пытаешься заглушить свои чувства? — Потому что, если я дам им волю, мне захочется большего, — прошептала Руми, и ее голос дрогнул на последнем слове, как будто оно обожгло ее изнутри. — А я даже не представляю, что может быть дальше. Я не знаю, какими мы можем быть. Он отдал мне свою душу, я похоронила его, оплакивала его потерю, а теперь он снова здесь. А что, если я все испорчу? Что, если вселенная в мгновение ока заберет его обратно? Глаза Руми наполнились слезами, выдавая ее внутреннюю боль и страх. — Я просто… напугана. Ни Мира, ни Зои не проронили ни слова. Их молчание не было тягостным и неловким – оно было наполнено пониманием и сочувствием. Руми, однако, не знала, как справиться со своей тревогой, не знала, где искать утешение, когда все внутри нее казалось шатким и ненадежным. Голос Руми упал до едва слышного шепота: — Я в ужасе. Зои не стала убеждать ее, что это любовь. Не стала говорить, что ей нужно принять свои чувства, дать им название и лелеять, как драгоценное сокровище. Она просто придвинулась ближе к Руми, не отпуская ее руки, и принялась нежно поглаживать большим пальцем костяшки пальцев в ровном, успокаивающем ритме. Мира кивнула – в ее взгляде отразилось глубокое понимание. — Хорошо, — сказала она, — тебе не нужно давать этому название. Тебе не нужно ничего объяснять. Мы не станем тебя принуждать. — Мы здесь, — добавила Зои, ее голос звучал тихо и уверенно, — и это главное. Мы здесь, чтобы поддержать тебя. Руми не ответила, но ее плечи слегка опустились, и напряжение в спине немного ослабло. Словно груз не исчез полностью, а просто перераспределился – с нее одной на них троих, став общим. Повисла тишина, не неловкая, а скорее хрупкая – как пауза после бури, когда никто не решается заговорить первым. Затем Мира откашлялась и выпрямилась, собираясь взять ситуацию под контроль. — Итак, — сказала она, деликатно направляя разговор в более безопасное русло, — перейдем к логистике. Руми растерянно моргнула. — К чему? — Твой… Джину, — уточнила Мира, избегая каких-либо более конкретных определений. — Он вернулся. Он… с нами. И, технически, теперь он человек. А это влечет за собой ряд сложностей. — Да, — подхватила Зои, потирая висок, — ты же понимаешь, что я имею в виду. Документы, удостоверяющие личность. Записи в государственных органах. Кредитная история. Телефон. Деньги. Жилье. — Правовое обоснование внезапного появления айдола в вашей квартире, который вполне может оказаться плодом массовой галлюцинации, — сухо, но доброжелательно добавила Мира. Руми невольно издала короткий сдавленный смешок. — Ладно. Да. Это… да, серьезная проблема. — И что же мы расскажем о его внезапном появлении? — поинтересовалась Зои уже более мягко. — Мы ведь не можем просто заявить во всеуслышание, что ты вытащила своего не-парня из демонического измерения с помощью светящегося меча и силы песни. — Я до сих пор не могу поверить, что она это сделала на самом деле, — пробормотала Мира. — Возможно, стоит воспользоваться тропом об амнезии, — предложила Зои с еле заметной ухмылкой. — Трагическая случайность. Потеря памяти. Нашли в лесу. Его вырастили монахи. Не знаю, что еще можно придумать. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — заверила Мира, — будем решать проблемы по мере их поступления. Руми с благодарностью ухватилась за предложенную ей нить разговора, как за спасительный круг. Она все еще чувствовала себя разбитой и опустошенной, словно раны ее прошлого были вновь вскрыты, но в этой конкретике она находила некое подобие утешения. Логистика. Конкретные действия. Подруги предлагали ей некую структуру, которую можно было бы построить вокруг царящего в ее душе хаоса. Они предлагали ей вернуться к нормальной жизни после столкновения с невозможным. И, возможно, лишь возможно, этого будет достаточно, чтобы она не сломалась окончательно. — Спасибо вам, — произнесла Руми, искренне признательная за поддержку. Зои сжала ее руку, словно подтверждая свою готовность быть рядом в любой ситуации. — Всегда.

***

Когда схлынула волна адреналина, и квартира перестала сиять неземным светом, словно став свидетельницей подлинного чуда, Мира и Зои едва держались на ногах. Хаос на время отступил, но их тела все еще хранили отголоски пережитого: напряжение в воспаленных глазах, ломоту в усталых суставах. Мира сдалась первой. — Отправляюсь спать, — объявила она, потянувшись так, что хрустнули кости, и прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть зевок. — На сегодня с меня хватит потрясений и трагических откровений. Зои последовала ее примеру, хотя и не столь поспешно. — Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — спросила она Руми, кивнув в сторону коридора, где только что разворачивались невероятные события. — Я справлюсь, — пробормотала Руми, благодарная за заботу. — Хорошо, — сказала Зои, бросив на Миру последний взгляд, в котором смешались озорство и беспокойство, и скрылась за ее спиной. Их шаги растворились в ночной тишине. Руми еще мгновение стояла неподвижно на кухне, словно в оцепенении. На микроволновке мигали цифры: 5:12 утра. Кофе давно остыл. Ее плечи, хоть и расслабившиеся, все еще несли на себе груз бессонных ночей и терзающих душу сомнений. Наконец она сдвинулась с места. Неторопливо, осторожно, словно решая, как подойти к этой немыслимой ситуации – и к человеку, который ее породил, – не сделав ее еще более странной и запутанной, не позволив ему исчезнуть во второй раз. В помещении было темно, и только бледный свет, проникавший через окно, создавал на полу длинные отблески. Тигр свернулся калачиком в изножье кровати, его грудь мерно вздымалась и опускалась в такт безмятежному сну. Рядом с ним, на подоконнике, уныло стоял горшок с полузасохшим растением, переживший немало попыток реанимации. Сорока, устроившаяся на карнизе, закрыла все шесть глаз и поджала перья, словно и она, наконец, нашла время для заслуженного отдыха. Дверь в ванную была приоткрыта. И сквозь узкую щель Руми увидела его. Джину стоял перед зеркалом, обнаженный по пояс, и, казалось, не замечал этого. Его пальцы застыли в нескольких сантиметрах от собственного лица, словно он не узнавал отражение, которое смотрело на него из глубины зеркальной глади. Легкий пар от недавнего душа клубился над кафельной плиткой, обволакивая его фигуру. Его узоры все еще были на месте, едва различимые, тускло светящиеся в приглушенном свете ночного города. Но они изменились. Когда-то это были грубые, неровные фиолетовые символы, вырезанные на его коже словно клеймо вечного проклятия. Теперь они стали бледнее и приобрели тот же переливчатый оттенок, что и причудливые узоры на коже Руми. Они не исчезли, не превратились в обычные человеческие родинки, как все остальное в его преобразившемся теле. Но они изменились и каким-то непостижимым образом стали частью его новой сущности. Руми застыла на пороге, боясь напугать его, нарушить ход его мыслей. Она просто смотрела на него, и ее сердце стучало в ушах, отбивая тревожный ритм. Джину вглядывался в отражение, точно пытаясь собрать воедино осколки пазла, которые больше не подходили друг к другу. Его брови были сведены к переносице, глаза затуманены, а выражение лица таким потерянным и беззащитным, каким Руми никогда его не видела. Набравшись смелости, боясь одним неловким движением разрушить хрупкую атмосферу, она шагнула вперед и тихонько приоткрыла дверь. Он вздрогнул от скрипа петель. Ей действительно стоило их смазать. — Привет, — прошептала Руми, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно. Джину оглянулся через плечо, поймал ее взгляд, и его глаза слегка потеплели. Он не улыбнулся, не попытался скрыть замешательство и растерянность, которые читались в его взгляде, и Руми почувствовала странную гордость оттого, что он не боится быть уязвимым рядом с ней. Джину неспешно повернулся к ней всем телом, словно опасаясь, что любое резкое движение разрушит магию, возникшую между ними. — Я не узнаю себя, — признался он смущенно, — я не помню себя таким. Руми приоткрыла губы и вдохнула. — Ты больше не тот, кем был раньше, — ответила она, — как и я. Джину опустил глаза на свои руки, словно впервые их увидел. — Они должны были исчезнуть. Эти узоры. Я вернул все: свою душу, свою силу, свое прошлое… Они должны были исчезнуть. — Но они остались, — сказала она, осторожно приближаясь к нему, — как и ты не умер. Джину выдохнул – плечи задрожали от переполнявших его эмоций. — Они похожи на твои, — произнес он после долгой паузы, — как думаешь, что это может значить? Руми, повинуясь внезапному порыву, протянула руку, но тут же замерла, ее ладонь застыла в воздухе над его запястьем, не решаясь прикоснуться к нему. — Я не знаю, — ответила она, — может быть, это значит, что теперь ты другой. Как и я. — Что-то среднее? — предположил он с надеждой в голосе. Руми кивнула, соглашаясь с его словами. И он тоже кивнул в ответ. Медленно, неуверенно, но с доверием. Руми, преодолев колебания, наконец позволила своим пальцам нежно коснуться его предплечья, очерчивая контуры светящихся символов. — Это не делает тебя чудовищем, — пробормотала она, стараясь придать своим словам уверенность. Джину печально улыбнулся. — Я был им слишком долго. — Но сейчас это не так, — возразила она, — и уже давно не так, Джину. Он не стал спорить, признавая ее правоту. Наступило мгновение тишины, наполненное теплом и взаимопониманием. Два полудемона, получеловека, полусломанных существа, застрявших где-то между измерениями, между жизнями, между версиями самих себя. И впервые за долгие годы Руми не чувствовала себя такой одинокой в этом странном промежуточном мире. Джину, набросив на шею полотенце, вышел из ванной. Его волосы были влажными и слегка завивались на концах. В квартире было тихо и спокойно, как будто это была награда за пережитые страхи. И тут он увидел Руми, свернувшуюся калачиком на запасном матрасе, который она постелила на полу, подложив руку под щеку и отвернувшись лицом к окну. Она не сказала ни слова, когда он появился. Никаких комментариев, никаких объяснений. Просто… лежала там, устроившись поудобнее. На ней была одна из его рубашек, которая свободно висела на ее хрупкой фигуре, волосы были слегка растрепаны, а лицо отвернуто в сторону. Джину удивленно моргнул и слегка нахмурился. — Что ты делаешь? — спросил он немного неуверенно. Руми не сразу ответила, не повернувшись к нему. Она пошевелилась и поморщилась, словно его вопрос ее немного раздражал, но все же ждала его. — Лежу, — ответила она, как будто это было очевидно. Джину приподнял бровь, подойдя ближе к ней. — Я вижу. Она вздохнула и перевернулась на спину, наконец, встретившись с ним взглядом. В тусклом свете ночника ее глаза казались особенно темными. Она выглядела измученной. — Ты будешь спать на кровати. Его брови взлетели вверх от удивления. — Я не думал, что мы об этом договаривались. — Мы не договаривались, — сказала она, — но я уже постелила матрас. Он огляделся вокруг и нахмурился. — У тебя же есть диван… Довольно большой, между прочим. Я мог бы… — Да, у нас есть диван и гостевая комната, — перебила его Руми, — кстати, этот матрас я как раз из гостевой комнаты и взяла. Джину нахмурился еще сильнее, пытаясь понять, что происходит. — Может быть, мне просто стоит занять гостевую комнату?.. — произнес он скорее вопросительно, чем утвердительно, словно ища в ее словах какой-то скрытый смысл. Руми тяжело вздохнула. — Я знаю, — проговорила она тише и неувереннее, — но я не хотела, чтобы ты уходил далеко. Джину замер на месте, не понимая ее слов. — Я имею в виду… — поспешно пояснила Руми, приподнимаясь на локте, — не в том смысле. Просто… если тебе что-нибудь понадобится. Если ты… не знаю… проснешься и не будешь понимать, где находишься. Или если тебе просто захочется не быть одному. Я подумала, что так будет лучше. Джину внимательно наблюдал за ней, не выдавая никаких эмоций, но дышать стало труднее. Намного. Руми опустила глаза, смущенная его пристальным взглядом. — Я особо не думала об этом. Я просто… просто… да. Я не хотела, чтобы ты был один. Вот и все. — Значит, ты спишь на полу, — произнес Джину, словно переваривая услышанное. — Не в первый раз. — Но твоя кровать стоит прямо здесь, — в его голосе снова прозвучало то тихое, но настойчивое убеждение. Он не был зол, а просто пытался понять ее логику. — Когда ты последний раз спал в кровати, Джину? — внезапно спросила Руми. Он моргнул, застигнутый врасплох этим вопросом. Джину опустил взгляд, погрузившись в глубины памяти, которая была намного старше ее самой. — Лет четыреста назад, — ответил он, — плюс-минус несколько лет. — Демонам не нужен сон, — проговорила Руми, зная ответ заранее. — Нет, не нужен. — А людям нужен, — добавила она. — Так что, пожалуйста, просто… ложись в постель. Позволь мне сделать тебе этот маленький подарок. Джину сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Руми снова посмотрела на него. — Я знаю, что это немного, просто кровать, но я хотела подарить ее тебе. — Руми… — Я просто… — она запнулась, и ее дыхание стало немного сбивчивым. — Тебя не было рядом. А теперь ты вернулся. И я не могу вернуть тебе четыреста лет назад, или отменить все, что произошло, или… Он наклонился вперед, опершись локтями о колени и не сводя с нее глаз. — Но я могу подарить тебе это, — закончила она свою мысль, — одну ночь в теплой постели. И возможность не чувствовать себя одиноким. Наступила долгая тишина, но в то же время легкая. — Ты забавная, — произнес Джину, нарушив молчание. Руми скромно улыбнулась. — Не за что. Джину еще долго смотрел на нее, а затем лег на кровать, не отрывая взгляда от ее лица. — Если я буду спать в кровати… ты будешь рядом? Она удивленно моргнула. — Я на полу. Прямо у твоей кровати. — Нет, — проговорил он еще тише, — я имею в виду, рядом. Совсем. Она чуть воздухом не подавилась. Через мгновение Руми протянула руку, и его пальцы коснулись края ее подушки – того места, где они могли бы встретиться, если бы он протянул руку чуть дальше. — Я всегда рядом, — прошептала Руми. И Джину – человек, демон, чудо – впервые за последние четыреста лет закрыл глаза. Под ним был мягкий матрас, а рядом – Руми, светящаяся в темноте.

***

Возвращение к жизни человека, некогда ставшего демоном, а затем вновь обретшего человеческую сущность, в мире, который опередил его на четыре столетия, оказалось задачей не из легких. Руми предчувствовала это. Однако одно дело – знать об этом в теории, и совсем другое – столкнуться с реальностью лицом к лицу. Для начала, у Джину не было ни телефона, ни банковского счета. Доступ к последнему был невозможен, поскольку отсутствовали какие-либо документы, удостоверяющие его личность. В этом столетии не существовало никаких записей о его существовании, по крайней мере, таких, которые бы принадлежали ему – настоящему, а не демонической личности, искусно созданной благодаря козням Гви-Ма. Единственным свидетельством его недавней жизни были лишь обрывочные упоминания: его лицо на рекламных плакатах, оглушительный успех Soda Pop, сверкающие светодиодные билборды, возвышающиеся над небоскребами, и треки, занимающие верхние строчки чартов (уступая лишь Huntrix, что, конечно же, не могло не расстраивать). Но все это принадлежало Джину – лидеру Saja Boys, а не… просто Джину. Юноше, когда-то жившему в бедном доме с матерью и сестрой. Человеку, который веками ждал возможности вновь ощутить тепло солнечного света. Поэтому вполне естественно, что следующее утро, посвященное возвращению его к нормальной жизни, началось довольно суматошно. — Итак, — произнесла Руми, держа в руках блокнот. Ее волосы еще не успели высохнуть после поспешного душа. — Шаг первый: нам нужно выяснить, существуешь ли ты с юридической точки зрения. Джину посмотрел на нее через кухонный стол, потягивая напиток из кружки с надписью Slay All Day. — Разве это не то, чем люди занимаются постоянно? — спросил он. — Существуют? Мира застонала, уткнувшись в чашку с кофе, а Зои, закатив глаза, ответила: — Ты прекрасно понимаешь, что мы имеем в виду. Удостоверение личности. Паспорт. Любое государственное подтверждение того, что ты не призрак. — Или очень реалистичный сон под температурой, — добавила Мира. — Я все еще рассматриваю этот вариант. — Не искушай судьбу, — пробормотала Зои. Руми что-то быстро записала в блокнот. — А затем нам нужно будет обсудить вопросы жилья, денег и того, как тебя зарегистрировать… Для всего. Я даже не знаю, для чего именно – для вакцинации? Для подключения к интернету? Для Spotify? — Никакого Spotify, — отрезала Мира. — Он выступал на сцене две недели назад, — напомнила Зои, указывая на Джину своим тостом. — Это был Демон Джину, — парировала Мира. — Но это все равно был он! — Я не совсем выбирал эту часть, — произнес Джину. Его слова на мгновение заставили их замолчать. Руми посмотрела на него, и её охватила печаль. Он сидел, скованный напряжением, его плечи были неестественно расправлены, словно он еще не привык к тому, что ему разрешено занимать место. Его глаза были темными и усталыми, но более ясными, чем прежде. Более человечными. Он держал кружку так, словно это был бесценный артефакт, и когда их взгляды встретились, его взгляд был мягок и полон благодарности. Руми откашлялась и резко встала. — Мне нужен мой ноутбук. Зои наклонилась к Мире и прошептала: — У нее эмоциональное короткое замыкание. — Я все слышу! — крикнула Руми из коридора. Джину робко улыбнулся, глядя в свою кружку. В конце концов, они устроились на полу у изножья кровати Руми, скрестив ноги, в окружении спящего тигра и теплой тишины раннего утра. На некоторое время воцарилось безмолвие, как это обычно происходило после сильных эмоциональных переживаний. Они просто сидели рядом друг с другом – два живых существа, которые едва не перестали дышать навсегда. Но мир за пределами их дома не остановился, даже если их собственный мир замер. И Руми знала, что рано или поздно он их настигнет. — Итак, — пробормотала она, уперев локоть в колено, — нам, возможно, придется придумать, как вернуть тебя в общество. Джину удивленно моргнул. — Звучит… зловеще. — Так и есть, — донесся голос Зои из коридора. Они с Мирой вернулись, сонные, но любопытные, и стояли в дверях с кружками кофе в руках. — Потому что мы не можем просто пойти к журналистам и сказать: «Эй, помните группу, которая внезапно добилась успеха, а затем бесследно исчезла после вручения премии Idol Awards? Так вот, один из них сейчас живет в нашем пентхаусе, а остальные вернулись в свое демоническое измерение». Джину устало рассмеялся. — Да, я думаю, это не очень хорошо воспримут. Мира фыркнула. — Ты думаешь? — Ладно, но… — Зои подняла руку, словно на заседании совета директоров. — Давайте рассуждать логически. Ты существовал в обществе. Формально. Saja Boys были настоящими айдолами. У вас были аккаунты. Профили. Деньги. Руми кивнула, понимая намек. — Soda Pop попал в чарты. Ты должен был что-то сделать. — Я понятия не имею, где это искать, — признался Джину. — Всем этим управляли… — Демоны? — предположила Мира. Джину кивнул. — Да. Но это было реально. У нас были контракты. Конечно, они были подписаны вымышленными именами, но деньги существуют. Где-то. Зои задумчиво прикусила губу. — Итак, если мы заявим, что тебя ограбили… Ты потерял документы, удостоверяющие личность, и мы поможем тебе «восстановить» все это… — Как при амнезии? — спросила Руми, приподняв бровь. — Именно, — Зои указала на нее пальцем. — Ему нужна новая одежда. Телефон. Банковский счет. Черт, да хотя бы зубная щетка. Руми хмыкнула. — Мы придумаем историю. Пусть она будет достаточно расплывчатой, чтобы не задеть важные системы, и сосредоточимся на том, чтобы обеспечить его самым необходимым. Мы можем обратиться к Бобби. — И как мы объясним Бобби, что мы вернули к жизни демона? — пробормотала Мира, помешивая свой кофе. Напряжение в комнате немного ослабло, но разговаривать все еще было непросто. Джину осторожно присел на край дивана. Его плечи были напряжены, а взгляд перескакивал с одной девушки на другую. Зои и Мира не проявляли враждебности, но в их глазах читалась настороженность – она не исчезла даже после всего, что произошло. — Окей, — начала Зои, небрежно скрестив руки на груди, — ты был айдолом. Формально. Джину взглянул на Руми и слегка кивнул. — Да. — Ты… все еще хочешь быть им? — спросила Мира. В ее голосе не было тепла – только холодный расчет и наблюдательность. Она задавала вопросы не ради того, чтобы он ощутил свою значимость. Она собирала факты. Джину моргнул, словно его застали врасплох. — Я… еще не думал об этом. — Но тебе нравится музыка, — добавила Руми. — Ты мне говорил. — Да, — его голос едва заметно дрогнул. — Даже когда все остальное казалось фальшью, музыка всегда была настоящей. Зои склонила голову набок. — Может быть, тебе стоит попробовать работать в одиночку. Перезапустить бренд будет проще, чем пытаться вписать тебя в динамику группы, которой больше не существует. — Не говоря уже о том, что остальные парни из Saja вроде как мертвы, — язвительно заметила Мира. — И они были демонами. — Никакой группы, — быстро ответил Джину. — Никогда больше. — Справедливо, — согласилась Зои. — Прямо сейчас ты ходячая угроза для пиара. Он бросил на нее суровый взгляд, но она не дрогнула. Зои не хотела быть жестокой – она просто говорила правду. — Ты был мертв, помнишь? — как ни в чем не бывало сказала Мира. — Скажем, тебя ограбили. Украли личность. Ты какое-то время был вне сети, получил психологическую травму и сейчас восстанавливаешься. Ты едва можешь говорить об этом. Это всегда хорошо воспринимается публикой. Руми взглянула на нее. — Мира. — Что? Я просто размышляю о практической стороне вопроса. — Она права, — согласилась Зои. — Но дело не в том, чтобы вызвать у публики сочувствие. Дело в том, чтобы создать правдоподобную легенду. Если ты останешься, тебе понадобятся имя, лицо и причина. — Я не знаю, смогу ли я… — Джину запнулся. Он изо всех сил старался не отставать от их рассуждений, но логика и планы стремительно множились. Руми первой заметила перемену в его лице: он слегка ссутулился, челюсти напряглись. Он был ошеломлен, и она быстро вмешалась, прежде чем он утонул в этом водовороте. — Эй, — сказала она. — Давайте немного притормозим. Зои и Мира переглянулись, и в воздухе повисла напряженная тишина. Руми не сводила глаз с Джину. — Тебе не нужно ничего решать прямо сейчас, — успокоила она. — Не на все вопросы нужно давать немедленный ответ. Мира приподняла бровь. — Если он останется, нам все равно придется ответить на эти вопросы в конечном итоге. Руми не стала спорить. — В конечном итоге. Но не сейчас. Джину благодарно кивнул, но Мира не собиралась отступать. Не отрывая взгляда от Джину, она продолжила: — Мы не хотим тебя ни к чему принуждать. Но если ты останешься, а Руми продолжит защищать тебя, нам нужно понять, чего ты хочешь. Джину приоткрыл губы, между бровями мелькнула морщинка. Он чуть вздрогнул. — Это просто… Слишком много всего. Три девушки одновременно повернулись к нему, и взгляд Руми смягчился. Его пальцы были напряжены и впивались в колени, и она видела, как все его тело застыло, словно он пытался удержать дыхание, которое никак не могло вырваться наружу. — Я хочу помочь, — быстро произнес Джину. — Просто… мне не нужен был банковский счет уже четыреста лет. Или штаны, которые не были бы сделаны из кожи и греха. Зои рассмеялась, чихнула, а затем поморщилась. — Прости. Просто… я был очень точен в своем описании. Мира поджала губы, стараясь не улыбаться, в то время как Зои наполовину спряталась за рукавом толстовки, словно это могло заглушить смех, который все еще рвался наружу. Джину посмотрел на них с притворным возмущением. — Не то чтобы у меня был личный стилист, — пробормотал он. — Попробуй сам себя одень, когда ты связан контрактом души и руководишь демонической K-pop группой. — Ох, бедняжка, — сказала Зои, закатив глаза, но не переставая улыбаться. — Действительно, кожаные штаны были для тебя самым большим испытанием. — Может быть, на втором месте, — пробормотала Мира, и веселье немного утихло, когда все взгляды ненадолго обратились к Джину. Руми не смеялась. С тех пор как он начал говорить, она не проявляла никаких эмоций, а лишь внимательно слушала, не отрывая взгляда от его лица. Казалось, она могла бы разделить с ним его ношу. Она слегка подалась вперёд на диване. — Мы понимаем, что это непросто, — произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило Джину поднять голову и посмотреть на неё. — Право, я даже не знаю, как с этими телефонами управляться, — проронил он вполголоса. — Знаю лишь, что кнопки с цифрами там есть. И всё. — Пустяки, — откликнулась Мира. — Научишься. Мы ведь не ждём, что завтра ты побежишь декларации заполнять, заводить аккаунт TikTok и заниматься прочей ерундой. — Упаси Господь, — пробормотала Зои, и Джину издал звук, похожий на приглушённый смешок. Ему и в голову не пришло спрашивать, что за зверь такой – этот TikTok. Рука Руми незаметно скользнула ближе к его руке, лежавшей на диване, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы он ощутил тепло её кожи. Голос её стал ещё мягче. — Мы не будем торопиться. И тебе вовсе не обязательно со всем этим справляться в одиночку. Джину взглянул на неё так, словно она одарила его сиянием солнца. — А пока, — сказала Мира, хлопнув в ладоши, дабы привлечь их внимание, — мы будем действовать тайно. Официальных документов у тебя больше нет, и даже если мы заявим о грабеже, амнезии или расторжении демонического контракта души… — Последнее юридической силы не имеет, — бесстрастно парировала Зои. — …то на всё это потребуется время, — заключила Мира. — Мы поговорим с Бобби, — продолжила Зои. — Он знает, как помочь. Ты будешь выступать один, а мы займёмся публикой; все просто подумают, что Saja Boys распались или взяли перерыв, верно? Джину кивнул. — Полагаю, мы могли бы заявить, что слава была им не по нраву, верно? В смысле, они ведь не собираются объявиться и возразить, — он невесело усмехнулся, и три пары глаз вопросительно уставились на него, приподняв брови. — Обещаю. — Тогда решено, — подвела итог Зои. — Ты возвращаешься. Возможно, под новым именем. В новом амплуа. Бобби помогает с логистикой, а мы пока занимаемся твоими насущными делами. — Со всем этим можно справиться, — добавила Мира. — Сложно, но вполне осуществимо. Джину кивнул, приоткрыв губы, словно желая что-то сказать, но так и не обронив ни слова. Его взгляд скользнул по коленям, по полу, а затем устремился к лицу Руми. — Я не хочу всё испортить, — пробормотал он. — Ты не испортишь, — незамедлительно откликнулась она. — Ты не знаешь. — Нет, — согласилась Руми. — Но я знаю тебя. В комнате снова стало тихо, но на этот раз спокойствие было настоящим. Зои и Мира встретились взглядами и почти одновременно встали. Мира взяла пустые кружки, а Зои потянулась, вытянув руки над головой. — Сначала разберёмся с удостоверением личности, — бросила Мира через плечо, направляясь на кухню. — Это приоритет. — Я создам общий документ, — добавила Зои, беря со стола свой ноутбук. Джину в замешательстве проводил их взглядом. — Документ? — О, милый, — с лёгким смехом отозвалась Зои. — Мы – кумиры девчонок-подростков, которые по совместительству охотятся на демонов. Мы выживаем благодаря документам. Когда звон кружек стих и за их спинами застучали клавиши, Руми осталась рядом с ним, теперь уже совсем близко. Его пальцы слегка разжались. Джину выдохнул, и его плечи расслабились, утратив напряжённую позу. Он скосил взгляд в сторону Руми, и в уголках его губ появилась лёгкая усталая улыбка. — Ты и вправду думаешь, что у меня все получится? — спросил он. Сердце Руми забилось быстрее. Она не отвела взгляд. — Я знаю. Джину на мгновение задержал взгляд на её лице, будто хотел запомнить каждую черточку. Затем медленно поднял руку и аккуратно заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос. Едва заметное прикосновение его пальцев скользнуло по её щеке. Руми застыла. Воздуха резко перестало хватать. Странное, необъяснимое волнение сдавило грудь. Комната не кружилась, но что-то изменилось. Что-то сдвинулось внутри неё. Он смотрел на неё так, словно она была для него важна. И это приводило её в ужас. — Я… э-э, — слишком быстро и легко проговорила Руми, отстранившись, прежде чем успела взять себя в руки. — Прости. Я просто… устала. Много всего происходит. Рука Джину опустилась, но без резкости. Он не вздрогнул и не отпрянул. Голос его оставался мягким. — Я перешёл черту? — Нет! Нет, ты не виноват. — Её ответ был слишком поспешным, слишком эмоциональным. Она неловко, натянуто рассмеялась. — Это просто я. Я в порядке. Правда. Но она не была в порядке. Не совсем. Не тогда, когда его глаза были такими открытыми, такими мягкими и спокойными, словно они видели её насквозь, и он не отводил взгляд. — Хорошо, — мягко сказал Джину, кивнув. — Но… если будет слишком, скажи мне. Я не хочу причинить тебе боль. Даже случайно. Руми быстро кивнула. Во рту у неё пересохло, и она не могла говорить. Она не знала, как сказать ему, что дело не в том, что он причиняет ей боль. Дело в той части её души, которая готовилась к тому, что он снова исчезнет. К тому, что это тепло, эта близость однажды будут украдены горем. Джину снова слабо улыбнулся и откинулся на спинку дивана. — Мне ещё многое предстоит осознать, — пробормотал он. — Всё это… Быть живым. Ощущения другие. Руми, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, кивнула в знак согласия. А потом она слегка повернулась, заставляя себя дышать, чтобы сосредоточиться на звуках печатающей Миры и бормотании Зои, уткнувшейся в экран. Она была в безопасности. Он был здесь. Этого должно было быть достаточно. Но даже когда она пыталась сосредоточиться на логистике – банковских счетах, официальных именах, ключах от квартиры – её пальцы сжимались в кулаки, а в груди щемило от чувства, которое она всё ещё не решалась назвать.

***

Её потрясло не внезапное ощущение боли, а осознание, будто тело предвидело это раньше разума. Когда Руми очнулась и увидела перед собой Джину с перепуганными глазами и дрожащим голосом, что-то внутри неё наконец-то встало на место, разомкнувшись в едином глубоком вздохе. Ибо внезапно стало мучительно от боли, у которой были острые зубы, но не было имени, от боли, свернувшейся под рёбрами и не желающей отпускать. Она была влюблена в Джину. И это походило на смерть. Или, быть может, на второе рождение. Потому что её удивляла не боль, а то, насколько она ей знакома, словно старую рану вскрыли самыми нежными руками. Словно какая-то часть её всё это время готовилась к этому, неся безымянный груз. И теперь, когда у него появилось имя, теперь, когда у неё был он, её охватывало пламя. А как иначе? Они приобрели ему телефон. Не стали мудрить – лишь самое необходимое, чтобы с ним можно было связаться, если он вдруг потеряется. Руми наблюдала, как Джину перелистывает контакты, словно читает неведомое заклинание. Заметила, как тот хмурится, когда автокоррекция подводила его, и тихонько смеялась, когда Зои переименовала себя в "Верховного генерала" в его списке контактов. Потом появились деньги. Гораздо больше, чем они рассчитывали. Судя по всему, "Soda Pop" не просто стал хитом – он превратился в феномен. Джину полагались гонорары за стримы, выступления и мерч. Он был в замешательстве, увидев эти цифры. Мира чуть не подавилась своим кофе. Зои в сердцах пообещала билеты на концерт в обмен на ускоренное оформление документов. В ход пошли связи. Были задействованы рычаги влияния. Юридическая паутина распутывалась благодаря несгибаемой воле айдолов. И, вопреки всему, Джину остался. Недели пролетали в странном, умиротворяющем и сюрреалистичном ритме. Да, действительно они купили ему телефон. Модель была незамысловатой, отчасти потому, что Джину дважды чуть не выронил его, пытаясь разблокировать экран. Зои обучала его премудростям пользования телефоном с удручающим терпением, которое обычно приберегают для несмышлёнышей и дедушек с бабушками, не ладящих с техникой. Мира настраивала его электронную почту, бормоча себе под нос, что ей нужно поднять зарплату, а Руми обнаружила себя поздно вечером, украдкой меняющей его настройки, устанавливая в качестве заставки фотографию, сделанную ими в бане: тёплый свет, смех, застывший в воздухе. Застывшее воспоминание. Затем началась эпопея с поисками квартиры. Или, скорее, мини-катастрофа. Джину, в свою очередь, пожимал плечами. — Главное, чтобы там была кровать, — говорил он, — и горячая вода, и, может быть, окно – и я буду доволен. Мира смотрела на него так, словно он оскорбил весь её род. — Нет уж. Мы не позволим тебе жить в роскошном чулане. Две недели, потом три. Они пытались найти ему подходящее жилье, но никто ни на что не соглашался. Зои грезила об окнах от пола до потолка. Мира жаждала открытой кирпичной кладки. Руми хотела… Она и сама не знала, чего хотела. Разве что вообще ничего не выбирать. Может, позволить ему остаться здесь ещё ненадолго, пока у неё не перестанет болеть в груди, пока она снова не научится дышать. Джину был не против. Выбирай, что душе угодно, говорил он с полуулыбкой, заглядывая ей через плечо в список. — Ты эксперт. Я мёртв уже четыре столетия. Он говорил это в шутку, но от этих слов Руми все равно становилось больно. Но постепенно, словно снег, тающий на карнизах, Зои и Мира стали относиться к нему мягче. Не до конца – Зои всё ещё бросала на него подозрительные взгляды, а Мира трижды заставляла его объяснять, как пользоваться микроволновкой, не "призывая тёмные силы", – но теперь всё было по-другому. Меньше настороженности. Больше любопытства, и между утренним кофе и поздним раменом зарождалось робкое доверие. Удивительно, а может, и не так уж удивительно, но Мира и Зои прониклись к нему симпатией до такой степени, что он им понравился, хотя они никогда бы не признались в этом вслух. Началось всё с малого: Зои вдруг осознала, что Джину действительно поможет ей повесить полки в три часа ночи просто потому, что она попросила. А Мира застала его за кропотливой починкой треснувшей вазы для цветов в углу гостиной – той самой, что, по её словам, не имела ни малейшей ценности, хотя всем было известно, что это была мамина ваза. Об этом не говорили вслух, но что-то изменилось. И вот Руми уже просиживала часы на сайтах с объявлениями о сдаче квартир, бесконечно пролистывая страницы, в то время как две другие девушки комментировали за её спиной. Лофт – нет. Слишком современно. В этой квартире явно кто-то живёт. Слишком близко к школе. Зачем здесь ковровое покрытие? Они никак не могли прийти к согласию. Никогда. А Джину – который действительно имел в виду то, что говорил, когда утверждал, что ему всё равно – просто позволял им втроём спорить о планировке и времени в пути, пока он, развалившись на диване, ел хлопья и наблюдал за разворачивающимся хаосом, словно за документальным фильмом. Теперь Джину и Зои проводили целые дни, соревнуясь в колкостях (обычно побеждала Зои), а Мира делала вид, что раздражена, и протягивала ему свой чай, когда он выглядел слишком уставшим. Это было… уютно. Беспорядочно. Но по-прежнему мило. Они подтрунивали над ним. Раздражали. Мира закатывала глаза, когда Джину забывал надеть носки. Зои кидала в него попкорном, когда он обыгрывал её в Mario Kart. А Руми… Руми смеялась. Руми жила. И это пугало её больше всего на свете. Она падала. Всё глубже. Всё сильнее. Всё медленнее. Эта истина давалась ей с неимоверным трудом, словно незваный гость, которого никто не приглашал, но который отказывается уходить. Она была влюблена в Джину. Безнадёжно. Необратимо. С каждым ударом своего израненного сердца. Это одновременно и громогласно, и тихо. Оно билось у неё под рёбрами, словно второе сердце– не её собственное, а нечто чуждое, опасное и прекрасное, словно она держала в руках звезду, готовую испепелить её заживо, словно она осмеливалась дышать под водой, потому что воздух на поверхности причинял ещё больше боли. И дело в том, что она даже не против быть влюблённой. Руми любила влюблять в себя людей: своих фанатов, друзей, Селин, Бобби, родителей, которых она никогда не видела. Она всегда была из тех, кто отдаёт своё сердце без остатка, с дрожащими руками и надеждой в улыбке, даже если в ответ получает лишь молчание. Но это… Это было совсем другое дело. Потому что это был не просто кто-то. Это Джину. Джину, человек, ставший демоном, а затем снова человеком, который никогда не позволял своим худшим качествам влиять на неё. Джину, который заставлял её смеяться и видел её настоящую, не отводя взгляда, словно это было то самое нечестивое зрелище, которым она считала его всю свою жизнь. Джину, который пожертвовал собой ради её свободы, предложил ей свою душу и каждый раз, когда приветствует её, держит в объятиях призрак будущей Руми, и он не просто плод её воображения. И всё же Руми была в ужасе. Потому что это не та нежная, трепетная любовь, которую, как она думала, могут испытывать другие люди. Это жестокая любовь – такая, что раздувается до размеров, непосильных для её тела, и ломает кости, чтобы освободить место, такая, что держит её сердце в своих руках и обещает, что всё закончится только одним способом. Потому что Руми знала себя. Она знала, как любит – всей душой, беззащитно, словно её сердце – дар, который она продолжает дарить, даже когда оно разбито и кровоточит. И она знала, что не умеет это скрывать. Не совсем. Не очень хорошо. Руми никогда не умела этого делать и никогда не думала, что ей когда-нибудь придётся скрывать свою любовь так же тщательно, как она скрывала свои узоры. И, боже, именно это её и страшило. Внезапная потребность в этом, особенно со стороны того, кто всегда видел её такой, какая она есть – полудемоном-полуохотницей, которая не скрывает своих чувств и над головой которой висит столько страхов. Потому что если Джину это заметит – если он увидит это, пусть даже в мимолётной улыбке Руми, или в мягкости её голоса, или в том, как всё её существо тянется к нему, словно под действием гравитации – Руми боялась, что потеряет его. Не в драматичном смысле, мол, вот моя душа, потому что я горю, нет; а в тихом, смиренном. Медленное угасание, когда люди перестают отвечать на взгляды. Перестают тянуться первыми. Так мечты становятся несбыточными. И, едва представив это, Руми уже не могла дышать. Она была влюблена в него. И не могла ни забыть об этом, ни смириться, ни вернуться к тому, что было прежде, к отрицанию, которое, как она клялась, ничего не значило. И Руми знала, что она отдалится, потому что именно так она поступает, когда люди подходят слишком близко к тому, что она считает неприглядной правдой. Им обоим будет лучше, если всё останется так, как Руми изо всех сил пыталась сохранить: отстранённо, тихо, безлично. Потому что невысказанная любовь могла затаиться в потаённых уголках жизни. Но любовь разоблаченная? Любовь познанная? Это меняло абсолютно всё. И Руми не могла снова пережить потерю Джину. Не так, не теперь, когда она познала горечь жизни в мире без него, хотя он был светом её души. Не после того, как она уже теряла его однажды, когда её собственная душа едва не разлетелась на осколки, видя, как он угасает на её глазах. В ту ночь она смотрела в бездонное небо, скрестив руки на груди, словно облачившись в броню, а сердце бешено колотилось в ледяном воздухе. Звёзды, что она так долго созерцала, мерцали, словно хранили тайну, неведомую Руми – будь то будущее, прошлое или жгучая тревога, терзающая её грудь в настоящем. Ветер выл, и пульс Руми отзывался в её ушах грохотом боевых барабанов.

***

Квартиру Джину нашли в начале четвёртой недели. Она была непритязательной. Джину настаивал, что ему не нужно ничего особенного – лишь стены, свободные от греховных пятен, и окна, которые можно открыть. Но Зои чуть не взбунтовалась, когда они с Мирой обнаружили ту самую: укромное, просторное помещение на седьмом этаже старинного здания, где на каждом этаже располагалась исключительно одна квартира. Лифт был старым, но очаровательным, с коваными деталями и плавно открывающимися дверями, а сама квартира казалась глотком свежего воздуха после долгого пребывания под водой. Огромные окна выходили на городской пейзаж, и ночами горизонт переливался золотом, индиго и электрическими искрами. С небольшого балкона можно было разглядеть огни далёкого транспорта, словно пульсирующие внизу речные вены. Стены были белыми, с тёплыми деревянными панелями у плинтусов. Полы скрипели в самом приятном смысле этого слова. Даже в углах скапливался свет. Это было недалеко от дома девочек – пятнадцать минут пешком, а если поторопиться, то и меньше, но Руми убеждала себя не торопиться. Она лгала. Большую часть мебели они покупали вместе, что означало, что Зои и Мира по очереди выступали в ролях стилистов, дизайнеров интерьеров и бессовестных сеятелей хаоса. Руми в основном следовала за ними с блокнотом и закушенной нижней губой. Зои выбрала диван. Гладкий, тёмно-синий, плюшевый. Он подчёркивает цвет твоих глаз, подмигнув, сказала она Джину. Он моргнул и очень серьёзно поблагодарил её, а затем споткнулся о подлокотник, пытаясь сесть. Мира выбрала сушилку, которой она же и научила его пользоваться – он смотрел на кнопки так, словно в них заключена древняя мудрость. Она заметила, что он наблюдает за вращением барабана, словно это какое-то новое волшебство. А кровать была подарком Руми. Она не спрашивала, нужна ли ему такая – ему была нужна такая. Она выбрала её с особой тщательностью: достаточно твёрдая, чтобы выдержать его вес, и достаточно мягкая, чтобы в неё можно было провалиться. Одеяла были тёплыми, подушек было много, простыни были угольно-серыми. Когда Руми протянула ему ключи, а чек уже лежал в кармане пальто, ей показалось, что Джину хотел что-то сказать, но не знал, как. Она не дала ему шанса. Просто улыбнулась и пожала плечами. Уже стояли холода. Ноябрь подкрался незаметно, принеся с собой первые по-настоящему морозные дни. По утрам было зябко. Воздух обжигал лёгкие, стоило сделать слишком глубокий вдох. Джину был счастлив. Вот что было важно. Теперь он улыбался чаще – застенчиво, быстро, и эти улыбки расцветали на его лице без предупреждения, делая его мягче. Он познакомился с соседями, научился вызывать их по домофону, целую минуту с благоговением смотрел на рисоварку, пока Мира не запретила ему трогать что-либо без присмотра. Он был здесь, жил в доме, который принадлежал ему, с разбросанными у двери носками и остывающим на подоконнике чаем. Он рассмеялся, когда Зои позвонила и спросила, какого цвета шторы он выбрал. Он присылал фотографии ужинов из микроволновки и писал: «Смотри! У меня получилось!» – каждый раз, когда он правильно складывал бельё. Он принадлежал этому месту. И Руми – Руми была рада. Она правда была рада. Но что-то внутри неё всё равно болело. Потому что он был счастлив. Потому что он был в порядке. Потому что у него было своё жильё, и ему больше не нужно было спать на матрасе рядом с её кроватью. И это было хорошо. Это была цель. Это было то, чего они хотели, когда начинали. Но теперь в их квартире стало тише. Конечно, это было не так, потому что они втроём и сами по себе были довольно шумными; но иногда, когда Руми оставалась одна, как в ту ночь, в их квартире было слишком тихо. В квартире было темно, лишь тусклая лампа в углу да отсветы на тёмном экране телевизора создавали слабое освещение. Руми, свернувшись калачиком на диване, пыталась стать как можно незаметнее, словно хотела раствориться в пространстве. Её плечи были плотно укрыты одеялом. Её распущенные волосы падали на лицо, как занавес, а глаза были красными. Опухшими. Измученными. Её телефон лежал экраном вниз на кофейном столике, давно забытый. Приготовленный ею чай остыл. Она не собиралась так плакать. Всё началось с воспоминания – совсем маленького, безобидного, глупого, милого. Два дня назад Джину пытался почистить апельсин и поморщился от горечи, которая осталась на его пальцах. Он назвал это «современным фруктовым колдовством» с самым обиженным видом, который она когда-либо видела. Руми смеялась до боли в животе. И вот она здесь. Плачет в тишине, потому что её тело не знало, что ещё делать. Потому что она любила его. Она любила его – и это не то головокружительное чувство, не то трепетное волнение влюблённости. Это огромное и пугающее чувство, которое так сильно сдавливает грудь, что невозможно было дышать. Это слишком. И в последний раз, когда она испытывала слишком сильные чувства к кому-то, она его потеряла. Она не была уверена, что сможет пережить это снова. Дверь открылась с тихим щелчком, а затем снова закрылась. В квартире послышались лёгкие шаги, и Руми поспешно села, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и пытаясь восстановить дыхание. Сначала раздался смех Зои, а затем тихое бормотание Миры. Они вышли из лифта, вероятно, после ужина, кино или одного из тех спокойных вечеров, которые значили для них больше, чем они могли выразить словами. Руми не хотела всё испортить. Она глубже опустилась на диван и отвернулась, словно тени могли скрыть выражение её лица. Она могла притвориться уставшей. Или больной. Или спящей. Сделать что угодно, только бы они не волновались. Но Зои сразу же заметила её. — Эй… — голос Зои стал тише, а затем послышались шаги по ковру. — Руми? Ты в порядке? — Я в порядке, — быстро, слишком быстро ответила она, и хрипотца в её голосе выдала её. Мира уже поставила сумку на пол и прищурилась, увидев одеяло, пятна от слёз и то, как крепко Руми сжимала подушку. Она пока ничего не сказала. Она просто села рядом. Близко, но не вплотную. — Ты плачешь, — мягко сказала Зои, опускаясь перед ней на колени. — Что случилось? — Ничего, я… я не хотела быть здесь, когда вы вернулись, не хотела портить вам вечер. — Голос Руми дрогнул, и она отвернулась. — Вы обе выглядите счастливыми. Извините. Просто… просто не обращайте на меня внимания. Зои тут же покачала головой, обеспокоенно нахмурив брови. — Эй, нет. Нет, Руми, это так не работает. — Она права, — добавила Мира спокойно и уверенно. — Мы лучше будем здесь, с тобой, чем где-то ещё. — Это не… — Руми прерывисто вздохнула, но слова застряли у неё в горле. Она даже не знала, с чего начать. Как сказать я влюблена, и это пугает меня до глубины души так, чтобы это не прозвучало ещё более безумно, чем то, что она говорила все эти месяцы? — Ладно, — сказала Зои уже мягче. — Ты не обязана нам ничего рассказывать, если не хочешь. Но не говори, что с тобой всё в порядке, если это явно не так. — Да, Руми, — подтвердила Мира. — Мы уже проходили через это, когда только начали делать перерыв. Руми беспомощно усмехнулась. — Я в полном раздрае. — Тебе можно, — сказала Мира. — Мы все через это проходили. Руми опустила взгляд на свои руки. — Я люблю его. На мгновение повисла тишина – не от шока, а от осознания, как будто они уже ожидали, что в какой-то момент их подруга признается в этой правде. Ни Мира, ни Зои не стали перебивать. — Я люблю его, — снова сказала Руми, на этот раз медленнее. — И это так меня пугает, что я даже дышать не могу. Комната затаила дыхание вместе с ней. Мира не двигалась, а Зои молчала. Они просто внимательно наблюдали за ней, давая ей пространство, тишину и безопасность, которые были ей нужны, чтобы прийти в себя. Руми шмыгнула носом, снова вытерла глаза и уставилась в пол, словно надеясь, что слова сами придут ей в голову. — Я даже не знаю, когда это случилось. То есть я помню моменты. Я помню… его голос. Его смех. То, как он всегда смотрел на меня, ещё до того, как вернулся, ещё до того, как он снова стал настоящим. Но я упустила тот момент, когда всё изменилось — когда это стало любовью. А теперь это настолько сильно, что пожирает меня заживо. Зои поёрзала на полу, но так ничего и не сказала, продолжала смотреть на неё широко раскрытыми добрыми глазами. — Он никогда не был просто врагом. По крайней мере для меня, — почти что шепотом сказала Руми. — С самого начала он смотрел на меня так, будто я была чем-то особенным. Мне не нужно было бороться за его внимание. Мне не нужно было быть идеальной, осторожной или умной. Мне просто нужно было быть собой. Мира наклонила голову и наконец заговорила мягко: — Так вот почему тебе страшно? — Думаю, да, — призналась Руми. — Потому что я никогда так не любила. Меня никогда не воспринимали такой, какая я есть, без усилий. И я не знаю, как справиться с этим, не разрушив всё вокруг. Последовала ещё одна долгая пауза. Голос Руми вновь задрожал. И вдруг страх прорвался наружу, словно плотина рухнула под напором сомнений, терзавших её с самого возвращения Джину: — А что, если судьба вновь отнимет его у меня? Что, если его возвращение — лишь мимолетное чудо, единственное, что мне суждено испытать? Что, если любовь к нему обернётся разрушением всего, что мне дорого? Подняв заплаканные глаза, полные смятения, она срывающимся голосом прошептала: — А что, если я сломаю ему жизнь? На лице Зои отразилось спокойное сочувствие. — Руми… любовь — это не про сломанные судьбы. — Я не понимаю, как это работает! — воскликнула Руми, в отчаянии выплескивая переполнявшие её чувства. — Я просто знаю, что чувствую слишком много, жажду слишком многого и не вынесу новой потери… Мира, сохраняя твёрдость и спокойствие, накрыла её ладонь своей рукой. — Хорошо, давай пока отложим мысли о потере. Просто расскажи нам, что ты чувствуешь. Руми замялась. — Мне кажется, я этого не заслуживаю, — прошептала она. — Мне кажется, что, если я признаюсь, он уйдёт. А если я промолчу, я утону в этой любви. Мне кажется… мы созданы друг для друга. Каким-то непостижимым образом. И мне больно от этого осознания. Тяжёлая тишина, словно густой туман, окутала их. С трудом переведя дух, Руми хрипло добавила: — Я не знаю, что делать. Подруги молча ждали, чувствуя, что её исповедь ещё не окончена. — Я оплакала его, — призналась она. — Я выплакала все слёзы, пока они не иссякли. Я тосковала по нему в самых потаённых уголках души, о которых даже не подозревала. А потом он вернулся, и я… — Её рука, беспорядочно сжимавшая край одеяла, задрожала. — Любить его так же невыносимо. Я думала, это принесёт облегчение, радость. Но это всё та же непосильная ноша. Словно она раздавит меня, если я не смогу её удержать. Страх, до сих пор безымянный, сковал её тело. — Я боюсь, что, если я дам этой любви имя, она вновь обратится в горечь утраты. Зои, не прерывая, лишь приблизилась к ней и прошептала: — Руми, твои волосы растрепались. А следом произнесла: — Может быть, эта боль оттого, что все эти чувства — в заперти. Руми удивлённо моргнула. — Что? — Горе, — мягко пояснила Зои. — И любовь. Ты держала их в себе. Не могла никому отдать. По крайней мере, не до конца. Мира уверенно кивнула. — Да, она права. У тебя отняли его. Ты не могла выплеснуть свою боль, не было рядом того, кто мог бы её принять. Поэтому она терзала тебя изнутри. А теперь… — Теперь, — подхватила Зои, — любовь скована страхом перед прошлым горем. Руми молча приоткрыла губы, чувствуя, как точно и болезненно эти слова описывают её состояние. — Любить его сейчас — значит вновь пережить боль утраты, — продолжила Мира. — Это делает всё реальным. И радость, и горе. И ты пытаешься нести это бремя в одиночестве. Зои кивнула в знак согласия. — Ты не успела попрощаться с ним. А теперь не знаешь, как начать всё заново. Но, Руми, любовь не должна тебя мучить. И ты не должна позволять ей причинять тебе самую сильную боль. В глазах Руми вновь заблестели слёзы. — Пока не говори ему ничего, — посоветовала Мира. — Но и не вини себя за эти чувства. Ты поступаешь правильно. —Да, — поддержала Зои и потянула Руми за рукав. — Ты просто человек. Ну, наполовину человек, но всё же. Это считается. Руми молча дышала, не в силах произнести ни слова. Зои прижалась к ней крепче. — Твоя любовь — это не бремя, понимаешь? Это не то, что ты должна любой ценой держать в себе. Мы знаем, как тебе было больно, когда ты его потеряла, но… — она приподняла её подбородок. — Ты вернула его. Он вернулся, он настоящий и больше не пытается нас убить. — Что действительно важно, — сухо согласилась Мира, вызвав у Руми слабую улыбку — первую с момента их возвращения. Зои ухмыльнулась. — Именно. Планка низкая, но мы согласны. Никаких демонических когтей, никакого красного огня, никаких попыток убийства. Просто… парень. Который смотрит на тебя так, будто солнце не взойдёт, пока ты ему не позволишь. Руми задохнулась, и улыбка дрогнула. — Он не… — начала она, но Зои прервала её сердитым взглядом. — Он смотрит, — отрезала она. — Мы не слепые. — И мы не давим, — добавила Мира. — Ты ничего не должна ни нам, ни ему. Мы просто напоминаем тебе, что нормально испытывать то, что ты чувствуешь. Даже если это слишком сильно. Даже если это страшно. Руми опустила взгляд на свои руки и вдела их в рукава свитера, словно это могло придать ей уверенности. Она вновь задохнулась, словно все слова, которые она проглотила, рвались наружу. — Я не знаю, как это сделать, — прошептала она. — Я знаю, — ответила Мира. — Но тебе не обязательно проходить через это в одиночку. Зои положила голову на плечо Руми. — Ты можешь любить его, Руми. Даже если тебе кажется, что это слишком. Даже если ты думаешь, что всё испортишь. Даже если тебе иногда больно. — Мне всегда больно, — едва слышно произнесла Руми. — Я любила его ещё до того, как поняла, что мне это позволено. Я любила его, когда думала, что это ошибка. Когда я думала, что это просто горечь. А теперь он здесь, и мне всё ещё больно. Потому что я всё ещё жду, что это исчезнет. Что он исчезнет. Мира нежно сжала её ладонь. — Он не исчезнет. По крайней мере, без твоего приказа. Руми с трудом сглотнула. — Я просто так боюсь, — призналась она. — Что я слишком сильно его полюблю. Что я уже это сделала. И если я вновь его потеряю… — Ты этого не переживёшь, — закончила за неё Зои шёпотом. Руми кивнула, и слеза скатилась по её щеке. Зои смахнула её большим пальцем. — Тогда не трать время впустую, притворяясь, что ты ничего не чувствуешь. — Пусть это будет любовь, — сказала Мира. — Пусть это будет по-настоящему. Ты заслуживаешь чего-то настоящего. Руми откинулась на спинку дивана, и потолок перед ней поплыл. — Я не знаю, как это сделать, — повторила она. — Всё в порядке, — пробормотала Зои, прижимаясь к ней. — Мы со всем справимся. Будем проживать один ужасный, эмоциональный день за другим. Они посидели в тишине. Она не давила и не была тягостной — просто была. Тёплая, плотная и мягкая по краям. Тишина больше не казалась оглушительной. И мир не кричал так громко.

***

Время залечивало раны, хотя и не сразу – чудес не бывает. Но перемены были ощутимы: воздух стал чище, Руми могла дышать полной грудью, не вздрагивая от каждого шороха. В её жизнь вернулись краски. Они приходили с морозными ноябрьскими рассветами, обжигающими щёки, и манящим ароматом свежего хлеба, витавшим на перекрёстках улиц. Они возвращались вместе с медленным оттаиванием чего-то глубоко внутри нее. Руми молчала, не раскрывала своих чувств. Пока нет. Но и скрывать их больше не было сил. Вместо этого она позволила себе просто чувствовать. Руми позволяла себе задерживаться в гостях у Джину. Она ловила себя на том, что любуется изгибом его улыбки, задерживает руку на его плече чуть дольше, чем позволяли приличия, когда подавала ему чай, и от души хохотала над его неуклюжими попытками совладать с микроволновкой. Всё чаще Руми оставалась у него на ночь, и, хотя никто не говорил об этом вслух, вопросов не возникало. В его шкафу появилась запасная одежда, её любимая кружка перекочевала на его кухню, его шампунь стал их общим, а в его холодильнике всегда можно было найти йогурт её любимой марки. Когда она готовила, он накрывал на стол, не дожидаясь просьб. Когда она плакала – тихо, под знакомую им обоим песню, звучавшую из телевизора – он не утешал её словами. Он просто обнимал её. Она позволяла себе заснуть в этих объятиях. Она купалась в этом тепле, не называя его по имени, потому что это слово всё ещё болезненно напоминало о пережитом горе, о возрождении и обо всём, что она не знала, как удержать в себе одновременно. Но она позволила себе жить в этом чувстве. Зои вернула их в студию – не напором и не силой, а с заразительной радостью, присущей только ей. Мира недовольно ворчала, Руми удивлённо хлопала глазами, но они всё равно шли за ней. Репетировали, писали музыку, смеялись. Не было никакой спешки, никаких анонсов, никаких дразнящих фотосессий или загадочных постов. Только они, возвращающиеся к творчеству, меняющие ритм. Медленное возрождение, не гонящееся за славой, а восстанавливающее свет изнутри. Бобби, словно гордый отец и обеспокоенный менеджер в одном лице, разрывался между своими делами и заботами о Джину, который всё ещё привыкал к этому миру, делая по одному маленькому, но удивительному открытию за раз: тостеры, Google Maps, приложения для доставки еды, карта постоянного клиента в кафе, дающая право на бесплатную выпечку и делающая его неделю чуточку лучше. Сольный дебют Джину состоялся в начале 2020-х – в узком кругу, не для всех. Он всё ещё искал себя, как в музыке, так и в жизни, но за этим поиском стоял чёткий ритм, спокойная уверенность. Джину, словно феникс, возродившийся из пепла, теперь шёл по миру с осторожностью и благоговением, и в этом была своя особенная красота. Руми часто навещала его. Иногда приносила продукты, иногда просто приходила побыть рядом. Они смотрели старые дорамы и документальные фильмы, вместе складывали бельё, часами сидели на полу в его гостиной и болтали ни о чём, окружённые мягким светом и недостроенными книжными полками. Так шло время. Наполненное простыми вещами, от которых её сердце казалось слишком большим для груди. А потом были они – Мира и Зои, которые стали чем-то большим, чем просто подруги. Официально/неофициально. Тихо влюблённые. Они не говорили об этом вслух – ни Руми, ни Джину, ни даже Бобби, которому они рассказывали всё – но это чувствовалось в каждой мелочи. Рука Зои нежно касалась поясницы Миры, когда они входили в комнату. Мира незаметно придвигалась ближе к Зои на диване, делая вид, что это случайно. Они надевали одинаковые куртки "просто потому, что была распродажа", но на куртке Зои красовалась крошечная вышитая буква Z, а на куртке Миры – буква M. Они всегда вместе покидали студию, и их смех разносился по коридору. Они никому не признались, но в этом не было необходимости. Руми видела это по тому, как Зои смотрела на Миру – с восхищением, словно та была песней, которую стоило написать тысячу раз. Она замечала редкие, нежные улыбки Миры, которые, казалось, могла вызвать только Зои. А Джину, немногословный, но наблюдательный, однажды бросил на Руми многозначительный взгляд, приподняв брови и слегка изогнув губы, но она лишь понимающе кивнула. Они знали. И хранили это в тайне, надеясь, что и их секрет будет сохранён. Но, конечно, трудные дни всё ещё случались. Мир не изменился. Руми по-прежнему просыпалась от некоторых снов в состоянии опустошения. Джину иногда замолкал, глядя на свои руки, словно удивляясь тому, что они человеческие. Страх по-прежнему время от времени подступал к горлу, острый, горячий и иррациональный. Но любовь сглаживала все острые углы. Руми без сопротивления погрузилась в череду дней, каждый час которых был наполнен бытом и чудесами, музыкой и повседневными заботами, репетициями, раменом и одолженными куртками. И если её любовь ещё немного побудет у неё под сердцем – невысказанная, но ощущаемая в каждом слове и каждом взгляде – то так тому и быть. Она была там. Жила, дышала, росла. И на данный момент этого было достаточно.

***

Декабрь в Корее играл на контрастах: пронизывающий ветер обжигал щёки, из магазинов доносились рождественские гимны, а в воздухе витал аромат жареных каштанов. Город мерцал золотыми огнями, укрывая людей мимолетным теплом. Прохожие кутались в шарфы, прятали руки в карманы и несли в себе присущее этому времени года сочетание радости и усталости. Их квартира была наполнена теплом и уютом. Зои и Мира с энтузиазмом украшали дом, пренебрегая канонами стиля: высокая ёлка, с трудом помещавшаяся в углу, несочетаемые, но каким-то чудом гармонирующие друг с другом украшения, звезда из палочек для еды и блёсток – творение Зои, не желавшей покупать готовую. Проигрыватель гремел вовсю, исполняя старые баллады и джазовые каверы на американскую рождественскую классику, пока они втроём готовили больше, чем могли съесть, и смеялись больше, чем говорили. На каждом углу продавали хоттокки, а волосы Руми были присыпаны сахарной пудрой. Подарки были упакованы небрежно, но вручены с особой теплотой. Иногда в груди у неё тихо щемило, а иногда сердце трепетало от счастья. Селин заходила в гости. Сначала однажды, потом ещё. Всегда в назначенное время, всегда по приглашению. Их отношения напоминали дом на шатких сваях, но он стоял. Руми не знала, произошло ли прощение на самом деле или они просто притворялись, но когда Селин протянула ей баночку печенья, приготовленного с её любимым джемом, и робко сказала: "Я испекла их для тебя", Руми ответила: "Спасибо". И это было искренне. Боль ещё не утихла. Иногда их разговоры прерывались долгим молчанием, и Руми всё ещё непроизвольно напрягалась, когда Селин тянулась обнять её на прощание. Но маленькие шаги имели свойство складываться в большой путь. И приводить людей к примирению.

***

Зима крепчала, снег ложился на крыши домов, а дни становились всё короче, словно сама стужа проникала в город. Бобби, не дожидаясь боя курантов, официально объявил о своем отпуске 28 декабря, отбыл с непомерно раздутым чемоданом, оставив в групповом чате лаконичное послание: "Не звонить, если только я не при смерти. Или если вам срочно нужно что-то сказать. Ладно, звоните каждый день." Зои и Мира, в присущей им предновогодней суете, в последний момент урвали билеты до Лимы, Перу (по причине отсутствия снега и наличия тепла), наспех собрали половину своего общего гардероба и дали клятвенное обещание не бросать Руми. — Как будто я вас отпущу, — с притворным негодованием заявила Руми, пока Зои усердно застегивала свою набитую до отказа спортивную сумку. — Временно! — прощебетала Зои, — всегда можешь поехать с нами! Мира с сомнением приподняла бровь. — Не поедет. — И не собираюсь, — согласилась Руми. Перед отъездом они обняли её на прощание. Во взгляде Миры промелькнула необъяснимая нежность, а Зои что-то тихо прошептала ей на ухо: — Я люблю тебя, ладно? Ты имеешь право на счастье. Даже сейчас. И вот они ушли, оставив после себя тишину. Не гнетущую, но ощутимую. Тишину. А мир за окном продолжал кричать.

***

Вопрос сорвался с его губ непринуждённо, словно невзначай, в тот вечер, когда мерно закипал чайник, а за окном, словно россыпь драгоценных камней, мерцал ночной город. Джину не облекал своё приглашение в пафосные формы, казалось, оно возникло в его голове спонтанно. — Ты будешь одна? — спросил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову. Руми пожала плечами, согревая озябшие пальцы о горячую кружку. — Ничего страшного. Это всего лишь ещё один день. Джину слегка наклонил голову набок, словно не до конца ей верил. И вдруг произнёс: — Приходи ко мне. Она удивлённо моргнула. — Что? — На Новый год. Приходи ко мне. Услышав приглашение, она буквально потеряла дар речи. В его словах не было ни намёка на ожидание, ни малейшего давления. Просто предложение, преподнесённое ей как нечто сокровенное, как тихая гавань, где можно укрыться от бурь. Руми взглянула на него поверх края кружки, и в её груди, как всегда в его присутствии, защемило от сладостной и мучительной тоски, словно в песне, предназначенной только для него. — …Хорошо, — ответила она. — Я приду.

***

Руми слишком долго не решалась подойти к его двери. Бутылка игристого сидра в руке обжигала холодом, а край пальто промок от упавшего снега. Она трижды переодевала свитер и впервые за долгие годы распустила волосы. Мира, услышав её звонок за советом, подмигнула и восхищенно присвистнула. Зои, стоя у кромки бассейна с бокалом в руке, изрекла: "Ты выглядишь так, словно вот-вот случится что-то чудесное." Руми промолчала. И вот дверь открылась, и на пороге появился Джину – улыбающийся, настоящий, слегка взволнованный, будто до конца не веривший в её приход. На мгновение они замерли, глядя друг на друга, и мир вокруг словно перестал существовать. На носках её ботинок лежал снег, из-за двери доносился аромат горячего бульона, а взгляд Джину, скользнув по её волосам, больше не отрывался. — Я принесла сидр, — произнесла Руми, подняв бутылку, словно щит. Голос звучал слишком легко, слишком заученно. Джину молчал, и взгляд его постепенно смягчался, словно он только сейчас осознавал происходящее. Затем он моргнул и снова улыбнулся – на этот раз более сдержанно и уважительно. — Я… не был уверен, что люди до сих пор дарят подарки. Он посторонился, пропуская её внутрь. В квартире пахло чесноком, рисом и чем-то сладковатым – возможно, карамелизированным луком, а может, надеждой. В комнате было тепло, на столе мерцали свечи, звучала незнакомая джазовая мелодия. И там, на столе, стояли цветы. Белые. Не вычурные, не пережаренные, аккуратно завёрнутые в бумагу так, что края были загнуты вручную – это было очевидно. Руми повернулась к нему. — Ты… купил цветы? Джину почесал затылок. — Увидел их и подумал о тебе, — он сделал паузу. — У меня есть кое-что ещё для тебя. Он подошёл к полке и вернулся с прямоугольным свёртком, бережно завёрнутым в коричневую бумагу и перевязанным бечёвкой. Внутри оказался небольшой календарь с красивыми иллюстрациями. Каждый месяц был отмечен нарисованными от руки цветами, а линия из золотых чернил тянулась вдоль года. Руми провела рукой по обложке. — Ты подарил мне календарь. Джину виновато кивнул. — В моё время мы их раздавали. Чтобы отметить начало чего-то нового. Боль в её груди притихла, стала мягче, словно мир сделал вдох и позволил ей хоть раз остановиться. — Спасибо, — прошептала Руми, опустив глаза. — Я… ничего тебе не подарила. — Ты пришла, — просто ответил Джину, словно это был единственный подарок, о котором он мог мечтать. Ужин прошёл в спокойной и непринуждённой атмосфере: ттоккук с водорослями в форме сердечек (несомненное влияние Зои), неровные гарниры и подгоревший по краям батат. Они ели медленно, перемежая укусы историями. Джину рассказал ей о том, как Мира запретила ему пользоваться газовой плитой без присмотра, о его любви к одеялам и ненависти к носкам. Руми поведала ему о плейлисте запрещённых песен Зои, о том, как Бобби теперь отвечает на звонки вопросом "Кто-то умер?", и о том, что в последнее время каждый раз, когда она закрывает глаза, ей снятся птицы. Когда с ужином было покончено, а игристый сидр наполовину выпит, они перебрались на диван. Город за окном сиял, словно далёкое и нетронутое сокровище, и в этой маленькой комнате, где не было ни часов, ни обратного отсчёта, ни фейерверков, время замерло. Джину сел так близко, что их колени соприкоснулись. Руми откинулась на спинку дивана, натянув рукава свитера на руки. Календарь лежал на кофейном столике рядом с цветами. — Тебе правда нравятся календари? — спросила она, словно пытаясь разрядить атмосферу, которая грозила стать слишком напряжённой. — Я люблю начинать с чистого листа, — ответил Джину. — И мне нравится знать, в какие дни я снова смогу тебя увидеть. Руми повернулась к нему, и её сердце тревожно забилось. Полночь подкралась незаметно, без фанфар. Ни обратного отсчёта, ни звона бокалов, ни оглушительного фейерверка, разрывающего небо – по крайней мере, в тишине квартиры Джину, где всё казалось окутанным золотистым теплом и светом свечей. Единственным звуком было шуршание ветра за окном и мерное дыхание двух людей, сидящих достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Руми сидела на диване, поджав под себя ноги, рукава свитера были натянуты на запястья, а пальцы сжимали край подушки. Свет был приглушённым. Внешний мир переливался мягкими красками: с крыш и балконов доносились отголоски синих и розовых огней, а вдалеке виднелись праздничные огни, окрасившие горизонт в цвета радости. Джину сидел рядом с ней, устремив взгляд ввысь, на далёкие фейерверки, расцветающие в небе, словно призрачные цветы. Он выглядел… Заворожённым. Спокойным, но не подавленным. Неподвижным, но не отстранённым. Он был похож на человека, который не знал, что делать с внезапно обрушившимся на него спокойствием, но пытается научиться в нём жить. Когда тишину нарушил хлопок нового фейерверка, Руми повернулась к нему. — Загадай желание, — предложила она. Джину моргнул и взглянул на неё. — Что? — Это то, что мы делаем, — она пожала плечами. — В полночь. Когда мы были детьми, Селин заставляла нас закрывать глаза и загадывать желание, держась за руки. И теперь, каждый год, Мира и Зои делают это вместе со мной. — Она прикусила губу, колеблясь, а затем подняла взгляд. — Это традиция. Джину наклонил голову, его губы изогнулись, словно он не знал, смеяться ему или прижаться к ней в порыве нежности. — Но я не знаю, чего хочу, — признался он. — Понятия не имею, чего бы мне хотелось, чего бы я уже не получил. Руми посмотрела на него так, словно её сердце снова перевернулось. — Тогда всё равно закрой глаза, — сказала она беззаботным тоном, — и придумай что-нибудь. Джину улыбнулся, его глаза закрылись, а ресницы мягко коснулись щёк. Он долго сидел в полной неподвижности. Руми смотрела, как он дышит, как поднимается его грудь, как слегка приоткрываются губы. От того, как свет падал на его лицо, у неё перехватывало дыхание – таким невероятно человечным он казался сейчас. Ни теней, ни налёта былой славы. Просто Джину. Мальчик, которого слишком долго не было, но который каким-то образом всё ещё был здесь, словно и не уходил. Они просидели так какое-то время. Только они. И мир, дышащий вокруг них. И когда Джину снова открыл глаза, они были нежнее, чем когда-либо. — Загадал желание? — спросила Руми. — Я хотел, чтобы этот момент никогда не заканчивался, — ответил Джину не задумываясь. И Руми промолчала, потому что, если бы ответила, то, возможно, расплакалась бы. Часы тянулись медленно, словно принадлежали другой реальности. Сначала они говорили о пустяках: Джину спрашивал о том, как Зои и Мира подбирали наряды для камбэка, и о том, сделает ли поездка Бобби на Чеджу его менее угрюмым или, наоборот, более угрюмым. Они обсудили её любимый банчан и тот факт, что подаренная ею грелка стала его самым ценным сокровищем. Но затем вопросы становились тише. Разговор замедлился. Джину спросил, какое время года она любит больше всего. Верит ли она в судьбу. Как бы она назвала собаку, если бы у неё была собака. Он признался, что холод казался ему жестоким, когда он только вернулся к жизни, и что её голос был первым тёплым звуком, который он услышал. Что он до сих пор не может привыкнуть к мягкости кроватей. Что он не знал, что тишина может быть безопасной. Руми прислонилась щекой к подушке дивана и смотрела на его лицо, пока он говорил. Мягкий свет фейерверков освещал изгиб его губ, кончик носа, дугу бровей. Джину был великолепен. Не потому, что выглядел божественно, а потому, что выглядел таким трогательно настоящим здесь и сейчас. Когда город погрузился в тишину, а небо вновь обрело ночную темноту, Руми расправила плечи. Джину тоже затих, его взгляд по-прежнему был прикован к мерцающему горизонту, а пальцы бережно сжимали кружку, подаренную ей ранее. В комнате царило тепло, и оно не имело ничего общего с отоплением. Оно пульсировало в пространстве между ними, тихое и ровное, как дыхание. Как доверие. И вдруг её осенило, что, возможно, именно так ощущается, когда тебя видят. По-настоящему. Не как айдола, не как оружие, выкованное тренировками, ожиданиями и горем, не как полудемона, тикающую бомбу из секретов и молчания. Просто… Руми. Джину смотрел на неё так, словно она была его осознанным выбором. От каждого его жеста воздух в её лёгких становился густым, как мёд. Он помнил, какие песни она напевала себе под нос во время уборки. Позволял ей выбирать фрукты на рынке, даже если не знал, что это за плоды. Скачал её любимую мобильную игру и без стеснения просил о помощи. Он слушал её так, словно это было самое священное занятие в мире. И, возможно, она старалась не замечать этого, потому что альтернатива пугала. Потому что, дав имя этому чувству, такому всепоглощающему, она могла сделать его только реальнее. Но это было реально. Её сердце не обманывало. Её тело не восставало, когда тосковало в его отсутствие. Оно не предавало её, когда тянулось к нему во сне или согревалось от каждого его смеха, который он дарил ей без малейших усилий. Потому что Джину был не просто добрым. Он был не просто заботливым, нежным, терпеливым или благодарным. Ему нравилась она. Возможно, Джину ещё не произнёс этих слов. Возможно, они ещё не сорвались с его губ, но они читались в том, как он помнил мельчайшие детали. В том, как загорались его глаза, когда она входила в комнату, в том, как он всегда старался сесть рядом, если была такая возможность. В том, как он никогда не прерывал её молчание, а просто ждал, когда она заговорит. А Руми… Она была влюблена в него. Вот так. Эта мысль накатила, как приливная волна, и не отступила. Она решительно поселилась в её груди, больше не спрашивая разрешения, и не причиняла той мучительной боли, как раньше. Она не требовала, не умоляла, не заклинала. Она просто была. Спокойной и непоколебимой. Любовь, которая билась в такт биению её сердца, проникла в её кости и поселилась там навечно. И Руми вздохнула. Закрыла глаза. И впервые позволила себе полностью ощутить тяжесть этого момента. Её любовь больше не была тайной – по крайней мере, для неё самой. И каким бы пугающим это ни было, она приносила с собой некое умиротворение. Потому что это чувство не ломало её. Оно не разрушало её. Оно давало ей сил. Оно напоминало ей, что она жива. Джину шевельнулся рядом с ней. Она открыла глаза и увидела, как он поворачивается к ней с довольной улыбкой на губах – словно он тоже почувствовал перемену в ней. Словно он ждал этого момента. И Руми улыбнулась в ответ, мягко и уверенно. Позволила себе насладиться этим моментом. Этим чувством. Этой спокойной решимостью: да, что бы ни случилось, она любит его. На данный момент этого было достаточно. Набравшись смелости и внезапно обретя уверенность, Руми откашлялась. Взгляд Джину устремился на неё, сияющий, добрый и нежный. — Я знаю, что уже далеко за полночь, — начала Руми. — То есть, сейчас уже раннее утро, прошло несколько часов с начала года… — она запнулась и снова откашлялась. — И это может показаться нелепым, и ты, конечно, можешь это отрицать… — Руми, — нежно перебил Джину, одарив её ласковой улыбкой. Она глубоко вздохнула и ответила ему той же теплотой, что светилась в её ясных оленьих глазах, и в очередной раз удивилась тому, как сильно её успокаивает один лишь его голос. — Хорошо, — выдохнула Руми, и Джину ободряюще кивнул, как всегда, и его волосы заплясали на ветру. — Я знаю, что уже далеко за полночь. — Да, — подтвердил Джину, когда Руми замолчала. — Но ведь это всё равно Новый год, — добавила она. — Это тоже, — согласился он. — И это может показаться глупым, — повторила Руми то же, что и раньше. И Джину, с этой идеальной улыбкой, с этим невероятно очаровательным сморщенным носом и блестящими глазами, с растрёпанными ветром тёмными волосами и раскрасневшимися щеками, имел наглость хихикнуть. Руми почувствовала, как у неё всё перевернулось в животе, а сердце чуть не выпрыгнуло из груди. — Руми, — вновь позвал Джину. — Что ты пытаешься придумать? — Хороший повод заставить тебя меня поцеловать, — выпалила она, и глаза Джину расширились на долю секунды, которая показалась Руми замедленной съёмкой. Её сердце так громко стучало в груди, что она подумала: если бы они не находились в большом городе, Джину мог бы услышать его. Удивление на лице Джину сменилось чем-то более мягким, таким добрым и любящим, что Руми захотелось запечатлеть этот блаженный момент и повесить его на стену в прихожей. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — спросил Джину, и хотя в любой другой ситуации эти слова прозвучали бы как поддразнивание, сейчас в его голосе слышалось нетерпение и какая-то льстивая неуверенность. Его беспечность и склонность к подколкам, казалось, отступали, когда он смотрел на Руми, и… Что на самом деле было терять Руми? — Да, неприлично много, — призналась она, и её взгляд не мог решить, на чём остановиться: на его тёмных глазах или на его таких чертовски соблазнительных губах, которые Джину осмелился – он, чёрт возьми, осмелился, боги, – облизать, как он всегда делал, когда терялся в мыслях. А Руми была слабой женщиной, да простят её боги, но это было правдой. Улыбка Джину, которая секунду назад была нервной и робкой, превратилась в широкую ухмылку, от которой уголки его глаз тоже приподнялись, а радужка засияла нежностью и радостью. Джину засунул руки в карманы брюк, и Руми почти видела, как он ёрзает и сжимает кулаки от волнения. — Мне кажется, это довольно веская причина, — улыбнулся Джину. Руми тоже улыбнулась, хоть и немного смущённо, наблюдая за тем, как он уверенно делает шаг вперёд. Она немного нервничала, не зная, что делать, и чувствовала себя подростком, который только что осознал, что такое влюблённость. В одно мгновение, спустя целую вечность после его слов, они оказались лицом к лицу, так близко, что их дыхание смешивалось в холодном ночном воздухе. Руми заметила, как руки Джину слегка дрожат, словно он пытался унять стук её сердца под грудной клеткой. Она чувствовала себя подростком, которому вот-вот предстоит первый поцелуй, но волнение было в сто раз сильнее. Несмотря на волнение, Руми не могла оторвать взгляд от Джину, сидевшего так близко к ней. Возможно, было странно, что её взгляд скользил по каждому сантиметру лица Джину, но Руми было всё равно. Её руки дрожали, сердце бешено колотилось, в голове было пусто (или почти пусто, когда в голове нет ни одной мысли), и единственное, к чему она могла прийти, было то, что чёрт возьми, Джину был великолепен. Это утверждение могло бы подпасть под лингвистическое понятие, которое Зои так любила объяснять. Как же оно называлось? Кажется, избыточность. Это было очевидно, и Руми сомневалась, что кто-то сможет это оспорить. Его кожа была неестественно бледной, возможно, неестественнее, чем у обычного человека (но он же умер, а потом вернулся, так что не будем заострять на этом внимание). Его радость скрывалась за уголками губ и в ярких, очень ярких больших глазах. На его лице выделялись два шрама: один, едва заметный и мягкий, над бровью, а другой — под нижней губой, пересекающий подбородок. Веснушки, рассыпанные по носу и щекам, словно божественный узор, контрастировали с январским румянцем. Руми с трудом сдерживалась, мечтая поцеловать каждую из них. — У тебя щёки покраснели, — сказала Руми. Это было не самое умное замечание, но Джину снова улыбнулся. Веснушки заиграли на его лице, нос слегка нахмурился, а веки опустились, как всегда. Узоры на их коже переливались, словно радуга, становясь ярче с каждым шагом навстречу друг другу. — У тебя на глазах есть более светлые участки. Как будто у них есть собственные веснушки, — пробормотал Джину, слишком очарованный движением губ Руми, чтобы осмелиться посмотреть куда-то ещё. Руми почувствовала, как внутри нее разливалось тепло, словно снег тает с приходом весны. Джину говорил мягко, его слова обволакивали, как объятия. Ей захотелось раствориться в его голосе, губах, теле. — Вечный поэт, — съязвила Руми, чтобы подразнить его, иначе она бы растаяла от его нежности. — Знаешь, никто из нас не собирался умирать. Но ты стоишь слишком близко и делаешь слишком мало, чтобы этого не случилось. А чего это вдруг Джину так зловеще задумывался? Решил умереть от обморожения. Вот же сукин сын. — Хм, — протянул Джину. Конечно же. Его ладонь скользнула на бедро Руми, и она прокляла того, кто решил, что холод — это хорошая идея, ведь ей так хотелось ощутить его прикосновение, а слои одежды были такой досадной помехой… — Что ты опять натворила? — пробормотал Джину, и от этого Руми готова была умереть прямо на месте. Его голос звучал хрипло, и неожиданно он приблизился ещё ближе. Теперь их груди почти соприкасались, и каждый сантиметр тела Руми дрожал – но это было не от холода. Её руки, дрожа, неуверенно легли ему на плечи, и Руми не смогла удержаться от того, чтобы закрыть глаза. — Сегодня Новый год, — прошептала Руми в ответ. — Хм, — повторил Джину, и Руми каким-то образом уловила разницу в его тоне – теперь в нём сквозило довольство и немой вопрос: «И что?». — И? — спросил он, и что ж… Руми с радостью продолжила бы эту игру, так как она приносила ей огромное удовольствие. Но она была слабой женщиной. Джину обнимал её – хотя она и не видела его вторую руку – была слишком поглощена своими чувствами. Он был так близко, от него исходил сладкий цитрусовый аромат, как в самых прекрасных мечтах. Его дыхание касалось её лица, и слабость охватывала её. — Мне нужно, чтобы ты поцеловал меня прямо сейчас, — прошептала Руми, гордясь, что её голос остался твёрдым и не дрогнул. Она поняла, что ей всё равно, останется ли она сильной. Мягкие, прохладные губы Джину нежно коснулись её губ. Колени Руми слегка подогнулись, она схватилась за его пальто одной рукой, а другую положила на его затылок, чтобы не упасть. Джину ласково, но решительно обнял её за талию, а другой рукой нежно коснулся её щеки. Ей не удалось сдержать всхлип, который сорвался с губ. Джину, похоже, колебался, решая, быть ли нежным или чуть более страстным, когда он целовал Руми. Он словно жаждал большего, чем просто касание губ, но при этом у него была упрямая привычка никогда не просить о том, чего он хотел, и оставаться джентльменом, каким его воспитали много лет назад. Хотя никто и не верил в это. Руми же пыталась вернуться в реальность, ведь она бесконечно мечтала об этом моменте. Однако, когда Руми облизнула нижнюю губу Джину, сомнения, терзавшие его разум, рассеялись – он крепче обнял Руми и ещё сильнее наклонил голову, углубляя поцелуй. Один из них выдохнул, но никто не мог сказать, кто именно, потому что время исчезло из их окружения, мыслей и чувств. Руми внезапно захлестнуло чувство, присущее влюбленным подросткам – трепетное осознание, что есть тот, кого можно обнять, к кому прильнуть губами, с кем делить мгновения. Бабочки, беспечно вспорхнувшие в животе, рождали глупое, нелепое желание улыбаться каждой мелочи. Лёгкая неуверенность омрачала этот восторг, ведь хоть она и знала вкус поцелуев, это было нечто иное. Нечто новое, и имя этому новому – Джину. И всё же, это было гораздо прекраснее первой любви. Может быть, потому, что её переполняли светлые, наивные, яркие чувства, а может быть, потому, что это был Джину – и так легко было представить мир, будущее, где Руми влюблена в него. Пугающе легко было увидеть дорогу, по которой они пойдут рука об руку, если Джину разделит её желание. Пугающе, но Руми была готова рискнуть. Она понимала, что это может быть опрометчивым решением, мир так жесток, а они так молоды. Но страх слишком долго сковывал её, они прошли через многое вместе, и ничто прежде не сравнится с тем, что она разделила с Джину. Сейчас было тепло, безопасно и невыразимо сладостно. Руми не владела словом в совершенстве (поэтому Зои писала песни), и выразить свои чувства было для неё непростой задачей. Но она представляла, что то ощущение в груди сродни тому, что испытываешь, читая стихи. Трепет, уют, жажда большего, настолько всепоглощающая, что никакие слова не могли вместить её, хотя именно они казались лучшим способом выразить это. Ей было интересно, чувствует ли Джину, владеющий таким богатством слов и историй, то же самое. Руми вцепилась в пальто Джину почти до боли, но и он был неспокоен. На миг они замерли, чтобы перевести дух, и почти одновременно вернулись к своим занятиям – такие же неумелые, как юные влюбленные. Руми рассмеялась бы, если бы не отчаянно хотела чувствовать Джину снова, и снова, и снова. Руми провела пальцами по затылку Джину, утопая в его мягких волосах. Они были прохладными, но такими шелковистыми, что она не обращала на это внимания. В тот миг Руми было всё равно на многое: на ветер, ласкающий их одежду, на то, что пальцы могли окоченеть, и даже на то, что легким нужен воздух. В груди разливалось тепло и нежность, а кожа горела от электрического разряда, который посылали по всему телу губы Джину. Рука Джину, ласкавшая щеку Руми большим пальцем, мягко отстранила её лицо – ровно настолько, чтобы они смогли дышать, запыхавшиеся и ошеломленные. У Руми кружилась голова, вызывая эйфорию – чувства, которые так долго не приносили ей ни радости, ни удовольствия, ни желанного облегчения. И в тот миг, когда улыбка, казалось, разорвет её лицо на две счастливые половины, Руми хотела, чтобы мир продолжал вращаться вокруг своей оси. Рука Джину скользнула по шее Руми, его ладонь легла ей на плечо, а пальцы прижались к коже, словно он пытался ощутить биение её сердца. Затем он прижался лбом ко лбу Руми, и ей пришлось открыть глаза, чтобы увидеть его лицо. Она хотела бы запечатлеть этот миг. Нарисовать его на холсте. Превратить его в произведение искусства. Она не думала, что сможет передать этот момент точь-в-точь. Губы Джину были красными и влажными, а на лице играла искренняя, широкая улыбка. Его прекрасные глаза были прикрыты, и он пытался дышать в том же ритме, в котором его большой палец всё ещё ласкал щёку и подбородок Руми. Его волосы были растрёпаны, щёки пылали, и он казался таким счастливым. Руми снова закрыла глаза и осмелилась пошевелиться. Её руки соскользнули с плеч Джину и обвились вокруг его торса. Джину наблюдал за ней, Руми это чувствовала, но он не произнёс ни слова, когда она положила голову ему на плечо и уткнулась холодным носом в его шею. Когда Джину усмехнулся и прижал её к себе, Руми почувствовала, как дрожит его грудь, и обняла его чуть крепче. Это было так до боли знакомо, так приятно, так по-настоящему, что она не смогла сдержать вздох. — Боюсь, теперь мне хочется поцеловать тебя ещё сильнее, — пробормотала Руми, прижимаясь к его телу, и Джину снова усмехнулся. За те несколько минут, что они молчали до того, как Руми заговорила, они успели слегка покачаться из стороны в сторону. — Тогда, возможно, у нас с тобой одно желание на двоих, — ответил Джину, и от этих слов Руми почувствовала, как потеплело у неё в груди. — Хм, — промычала Руми, не совсем понимая, что имел в виду. — Хм? — рассмеялся Джину, и она готова была растаять прямо в его объятиях. — Что это значит? — прошептал он. — Это хорошо, — ответила Руми. — Это действительно хорошая новость. Джину тяжело вздохнул и улыбнулся, но больше ничего не сказал. Руми крепче сжала его в объятиях, боясь, что ей придётся его отпустить. Она подумала, не будет ли слишком дерзким и отчаянным с её стороны просить Джину остаться с ней на ночь, на следующий день, навсегда, но так и не нашла в себе смелости заговорить об этом. К счастью, Джину, похоже, терзали те же самые вопросы. — Останешься? — спросил он, шепнув Руми на ухо, словно боялся, что его слова унесёт ветром. — Не думаю, что хочу тебя отпускать, — продолжил он, и улыбка, которая появилась на губах Руми, была самой глупой и самой прекрасной на свете. — Хорошо, — ответила Руми. — Я тоже. Джину снова улыбнулся и спросил: — Значит, ты остаёшься? Руми усмехнулась. — Я бы не хотела оказаться где-то ещё, — сказала она и поцеловала его в подбородок, а он улыбнулся ещё шире. — Хотя мне нужно что-то, во что можно переодеться. Эта одежда не предназначена для сна. Джину рассмеялся. Звук был таким мягким и полным нежности, что Руми почувствовала, как он эхом отдаётся в её груди. — Можешь взять что-нибудь из моего, — предложил он, отстранившись, чтобы взглянуть на неё. Его глаза всё ещё блестели от только что пережитого поцелуя. — Но предупреждаю: мой вкус в выборе пижамы оставляет желать лучшего. Руми игриво приподняла бровь. — Ты носишь пижаму? — Время от времени, — ухмыльнулся он. — Когда вспоминаю. Она снова рассмеялась, её смех был прерывистым и звонким. Джину захотелось наклониться и поцеловать её, просто чтобы услышать этот смех ещё раз. Но он неохотно отпустил её и наблюдал, как она подходит к его комоду и роется в ящике, на который он указал. Руми достала поношенную чёрную футболку, которая казалась невероятно мягкой, а её ткань выцвела от многочисленных стирок. На спине неоновыми буквами было написано 'Huntr/x World Tour 2023'. Она моргнула и повернулась к нему. — Боже мой, — произнесла она с притворным ужасом на лице. — Где ты это взял? Джину смущённо пожал плечами. — Мне понравилась, как она на мне сидит. Руми снова рассмеялась, и на этот раз её смех был более мягким, как тепло одеяла в ночи. Она прижала рубашку к груди и ещё раз взглянула на него, теперь уже более нежно. — Я переоденусь в ванной. Он кивнул, не сводя с неё глаз, пока она не скрылась за дверью. На секунду Джину застыл на месте, проводя рукой по волосам. Прикосновение её губ всё ещё ощущалось на его губах. Затем он неторопливо выдохнул, словно задерживал дыхание на 400 лет.

***

В полумраке ванной комнаты, где зеркало ещё хранило пелену пара после душа, Руми стояла перед раковиной, облачённая в одну из футболок Джину. Ткань, ниспадая до середины бёдер, хранила его аромат – тепло, безмятежные ночи и нечто неуловимо сладкое, с травянистыми нотками, подобно мятному чаю и дикому лесному воздуху. Волосы её, сухие и длинные, с фиолетовым отливом рассыпались по плечам и спине. Руми, пытаясь согреться, прижала колени к груди. Стараясь не поддаваться навязчивым мыслям, она напомнила себе, что не впервые ночует здесь после его возвращения. Но в этот раз не было повода для бегства, не было нужды в предлогах. Только она и он, только спокойствие, наступившее после бурных дней. Шагов его она не услышала – Джину всегда ходил бесшумно, и Руми в шутку подумывала последовать совету Миры и повесить ему на одежду колокольчик. Но отражение его появилось в зеркале. Взгляд Джину был мягок. — Привет, — прозвучал его тихий голос. — Привет, — ответила она, ещё тише. Джину протянул руку, коснувшись её пальцев лёгким, рассеянным жестом. Едва заметное прикосновение вызвало мгновенную реакцию тела: Руми вздрогнула, бабочки в животе забесновались, и она тут же отдёрнула руку. Движение Джину замерло, рука зависла в воздухе, и из горла вырвался вздох осознания. — Прости, — поспешно произнёс он. — Я… я что-то сделал не так? Руми повернулась к нему лицом, ощущая, как чувство вины поднималось в груди, словно горькая желчь. — Нет, — быстро ответила она. — Нет, это не ты. Клянусь, дело не в тебе. Джину отступил на шаг, давая ей пространство, и тревога отразилась на его лице. — Если тебя беспокоит, когда я прикасаюсь к тебе, пожалуйста, скажи мне. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Я не хочу причинять тебе боль. Искренность в его голосе только усугубила её вину. Руми сглотнула и опустила взгляд, теребя край футболки. — Дело не в этом, — пробормотала она. — Я просто… Слова застряли в горле, и голос её, хрупкий и надломленный, умолк. — Я к этому не привыкла, — призналась она. — К тому, что меня трогают. Джину нахмурился. Он молчал, внимательно слушая, с серьёзным видом человека, стремящегося понять, а не исправить. — Я провела всю свою жизнь, — продолжила Руми. — Скрывая свои руки, шею и всё остальное. Я всегда боялась, что кто-нибудь увидит знаки, поэтому никогда не подпускала никого так близко. К себе, — выдохнула она, дрожа. — Я не против, чтобы ко мне прикасались. Я просто не знаю, как хотеть этого, не боясь. Потому что я думаю – я думаю, что мне это слишком понравится. И тогда я захочу большего. И ещё больше. Она подняла на него глаза, в которых плескалась боль. — И я не знаю, позволено ли мне этого хотеть. Позволено ли мне хотеть тебя вот так. Джину не ответил сразу. Он медленно, осторожно шагнул вперёд, словно опасаясь, что она убежит, если он будет двигаться слишком быстро. Он снова поднял руку – неспешно, демонстративно – и поднёс её к её щеке, достаточно близко, чтобы она почувствовала его тепло, но не касаясь. — Позволено, — ответил Джину. Он говорил уверенно, словно давал клятву. — Ты имеешь право хотеть большего. Сердце забилось быстрее. — Особенно от меня. Он ещё секунду водил пальцами по воздуху рядом с её кожей, прежде чем они едва коснулись изгиба её подбородка. На этот раз Руми не вздрогнула. Она наклонилась. Джину улыбнулся – мягко, с почтением. — Я не боюсь того, что ты чувствуешь, Руми. Ты всегда чувствуешь всем сердцем. Она часто заморгала, сдерживая эмоции. — Если ты хочешь прикоснуться, — прошептал он, — прикоснись. Если ты хочешь, чтобы тебя обняли – скажи мне. Если ты хочешь чего-то ещё… — он помедлил, коснувшись большим пальцем её виска, — я здесь. Я всегда буду рядом. Глаза Руми заблестели, и она прижалась лбом к его груди, вцепившись пальцами в его рубашку. Её дыхание стало прерывистым и неровным, словно где-то в глубине души вспыхнуло пламя. Предложение было добрым и щедрым, насколько это вообще возможно, и она знала, что Джину вложил в каждое слово всю свою душу. И, возможно, именно это пугало её больше всего. Большую часть своей жизни Руми жила в ожидании того, что все скоротечно. Что любовь будет зависеть от обстоятельств, что тепло сменится холодом, а присутствие – воспоминаниями. Она научилась сохранять самообладание в отсутствие чего-то, а не в избытке чего-то. Она научила своё сердце терпеть пустоту, а не наслаждаться полнотой. И вот Джину здесь – давал ей больше, чем она смела надеяться. Его рубашка под её пальцами была мягкой, а грудь под её щекой – ровной. Она слышала его сердцебиение – живое, человеческое, настоящее. Этот звук она знала по своим снам, этот звук она хотела помнить. Она хотела в это верить. Она хотела верить ему. Каждая клеточка её тела стремилась к этому – и всё же что-то в ней, измученное и настороженное, дрожало от сомнений. — Иногда я боюсь, что это не так, — прошептала Руми. Голос её звучал тихо, как правда, вырвавшаяся из самых потаённых уголков души, едва громче вздоха. — Что ты снова исчезнешь. Что это просто… то, что я придумала. Что я слишком долго и упорно мечтала и вытащила тебя из ниоткуда. Джину крепче обнял её и на мгновение замолчал – не потому, что у него не было слов, а потому, что хотел, чтобы она первой высказалась. Он чувствовал их тяжесть, боль, которая в них таилась. Уязвимость того, кто приоткрылся и всё ещё боялся проникнувшего внутрь света. — Я знаю, — наконец пробормотал он. — Я знаю, что ты жила без меня дольше, чем я позволял тебе. Я знаю, что стал воспоминанием раньше, чем смог стать будущим. Но теперь я здесь, Руми. Он нежно приподнял её подбородок и поцеловал в лоб – почтительно, успокаивающе. — Я – плоть, и дыхание, и ошибки, и надежда, — прошептал он. — Тебе не нужно доказывать, что я настоящий. Просто… позволь мне быть. Позволь мне остаться. Руми закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза, намочив его рубашку. — Могу ли я… бояться и всё равно хотеть тебя? — спросила она. — Ты всё ещё хочешь меня? Джину улыбнулся, прижавшись губами к её коже. — Хочу, всегда, — ответил он. — И я никогда не хотел ничего большего. Руми улыбнулась, но улыбка не тронула её глаз. Джину заметил. Он всегда замечал. И всё же не торопил её – не давил, не просил большего, чем она могла дать. Вместо этого он протянул руку и убрал с её лица выбившуюся прядь волос. Его взгляд был мягким и непоколебимым, словно он пытался запомнить каждую морщинку, появившуюся на её коже от горя. Джину наклонился и поцеловал её в уголок рта. Не в губы. Пока нет. Как вопрос. И когда Руми не отстранилась, он поцеловал её снова – на этот раз в губы. Поцелуй был тёплым и осторожным, губы приоткрылись ровно настолько, чтобы их дыхание смешалось и время остановилось. Она закрыла глаза, когда его губы коснулись её, уверенно и терпеливо, словно он пытался без слов рассказать ей какую-то историю. В нём не было голода – только боль от нежности. Только тяжесть правды, которую невозможно выразить словами. Руми прильнула к нему, простонав, и крепче сжала его рубашку. Её губы дрожали под его губами, словно она не знала, как реагировать на такую нежность, словно она не была уверена, что заслуживает такого благоговейного отношения. Но Джину продолжал целовать её так же, как и она его. — Руми, — прошептал он между нежными, трепетными поцелуями, едва оторвавшись от её губ. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она замолчала, прижавшись лбом к его лбу. Её дыхание было прерывистым и дрожащим, а глаза блестели в тусклом свете комнаты. — Тогда покажи мне, — выдохнула Руми, и в её голосе послышалась дрожь. Она сжала его рубашку в кулаках. — Докажи, что ты здесь. Со мной. Джину замер. Не потому, что он считал её просьбу необоснованной, а потому, что он был готов дать Руми всё, что она пожелает. И вот он двинулся вперед. Медленным, тягучим движением прижал к стене – оседлал ее бедра, с нежностью, что отражала хрупкость ее естества. Его пальцы коснулись подола рубашки, приподнимая его, и в глазах застыл вопрос. В ответ она лишь кивнула, и он опустил глаза, полный благоговения и медлительности, словно видел ее впервые. И, быть может, так оно и было. Кожа Руми словно излучала свет, исходящий от знаков – ее наследия, выгравированного в мерцающих, затейливых узорах, отливающих мягким золотом на теплой коже. Прежде, в битвах, в суматохе, в страхе, они пульсировали яростно, но сейчас, в тишине этого момента, они бились ровно и ясно, подобно воспоминанию, мелодии, истине, выходящей на поверхность. Джину мог бы смотреть на это вечность. Руки его замерли в воздухе над ее ребрами, над одним из узоров на коже – тем, что сиял ярче всего в его присутствии. Под тканью не было бюстгальтера. Неожиданно – хотя и вполне закономерно – Руми предстала перед ним, являя миру красоту своей груди. Джину, вероятно, никогда не поймет, как из демона он обратился в счастливейшего из смертных. Он знал о красоте Руми, знал человеческую анатомию, но не мог предположить, что эти понятия могут быть столь тесно переплетены, что разделить их невозможно. В ней не было ни одной черты, что могла бы осквернить взор – грудь не была ни большой, ни маленькой, но идеально ложилась в ладонь; по коже бежали мурашки, дыхание становилось прерывистым, когда он нежно ласкал ее сосок большим пальцем. Джину облизнул губы. Движения были осторожны, словно касались святыни. Руми дрожала под его пальцами и губами, но впервые за долгое время то был не страх и не скорбь. То был священный трепет. То была капитуляция. В какой-то миг Джину остановился, рубашка соскользнула, обнажив ее трепещущую грудь. Он отпрянул, тревожно и изумленно глядя на нее, а Руми попыталась прикрыться руками – слишком изможденная, слишком уставшая, слишком измученная. Но он мягко прижал ладонь к ее груди, не позволяя ей двигаться. — Не надо, – прошептал он. — Не прячься от меня. Взгляд его медленно и осознанно скользнул вниз. Не собственнический. Не пожирающий. Лишь созерцающий. Узоры покрывали ее тело, словно вторую кожу. На ней запечатлелись следы битв, исцеления, печали, силы и становления. И Джину смотрел на все это, как смотрят на чудеса. Словно, возможно, лишь возможно, он наконец обрел свое. — Ты… ты – больше, чем я мог представить. Рука его задрожала, коснувшись ее щеки. — Ты из тех красавиц, что заставляют людей верить в чудеса. И Руми – страдающая, пылающая, живая Руми – позволила себе поверить в это. Потому что здесь, в этой тихой, пульсирующей точке между прошлым и будущим, между смертью и перерождением, она не просто существовала. Ее любили. Любил тот, кого она думала, что больше никогда не сможет обнять. — Кажется, я навеки запечатлел в памяти твои движения, — прошептал Джину, голос его сорвался. — Каждый раз, когда ты показывала свои руки… И когда… — голос дрогнул, — когда я думал, что больше никогда их не увижу, после нападения Гви-Ма. Я помню их, когда ты гневалась, когда смеялась. Когда пела… Джину склонился, губами касаясь изгиба под ключицей, где, словно виноградная лоза, брал начало первый знак ее наследия. От этого прикосновения Руми задохнулась. Он целовал неспешно, благоговейно, словно на ее теле была сокрыта карта, доступная лишь ему, и он посвятил жизнь ее изучению. Губы его скользили по мерцающей тропке на плече, спускаясь к ребрам. Джину поклонялся ей не за совершенство, а за подлинность. За то, что она жива, настоящая, все еще здесь. Хотя в его глазах Руми была безупречна, прекраснейшее создание, когда-либо ходившее по земле, и он изо всех сил старался показать это. И она позволяла. Каждый поцелуй распутывал тугой узел в ее груди. Каждое прикосновение губ шептало: "Я реален, я здесь, я твой". — Раньше я думал, — прошептал Джину, губами лаская ее кожу, — что во мне нет ничего хорошего. Что Гви-Ма отнял у меня все, оставив лишь пустоту. Но ты… — голос его дрогнул, — ты вернула мне ощущение, что я все еще кто-то. Он поднял взгляд, полный любви. — И я никогда не переставал видеть тебя, — прошептал Джину. Руми робко коснулась его щеки, смахивая слезы, невольно хлынувшие из глаз. — С тобой я чувствую себя настоящей. Она не заметила, как начала плакать. Теплые, беззвучные слезы текли непрерывным потоком, даже когда он притянул ее к себе, прижался лбом ко лбу и вдохнул ее запах, словно она была спасительным якорем. Его метки поблекли, утратив демонический оттенок и засияв в унисон с ее собственными. Когда Джину коснулся пальцем одного из ее знаков, она не вздрогнула, а подалась вперед. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Невероятно прекрасна. Руми не рассмеялась, не стала спорить, просто посмотрела на него так, словно он открыл в ней нечто, о чем она и не подозревала. И Джину действительно открыл. Он снова поцеловал ее, глубже, и она ответила с отчаянием, скрытым за нежностью. Так целуют того, кого однажды уже потеряли. Так целуют, говоря: "Не уходи". Руми вновь застонала, издав тихий, протяжный звук. Ее руки вцепились в рубашку Джину, словно за спасательный круг. Джину царапал зубами кожу ее шеи, прикусывая, чтобы почувствовать боль, а затем успокаивал кожу нежным языком. Руми тихо застонала, и Джину почувствовал, как волна возбуждения прокатилась по его члену. Он снова укусил её за шею, чуть сильнее, чем раньше, и Руми выгнулась под ним. Её громкий стон только раззадорил его. Когда Джину прикусывал кожу рядом с её ключицей, Руми снова застонала. Он не ожидал, что его тело так быстро отреагирует на происходящее. — Джину, чёрт возьми! — выдохнула она, убирая руку с его груди, чтобы прикусить свою. Джину отпустил её и схватил за запястье. — Не смей, — сказал он твёрдо, и Руми широко распахнула глаза. — Я хочу услышать тебя. Хочу знать, чего ты хочешь. Джину не дал ей времени ответить и снова опустился ниже, целуя её грудь и плечи. Руми извивалась под ним, и Джину прижал её к стене еще сильнее. — Джину, — выдохнула она, закрывая глаза, когда он провёл губами по её рёбрам, талии и ниже. Джину легонько ткнулся в неё, пряча улыбку в изгибе её бедра. — Я всё понял, — сказал он хрипло. — Позволь мне доказать, что я здесь, Руми, — продолжил он, его голос звучал ещё более страстно. Руми застонала, на мгновение закрывая глаза, когда его горячее дыхание коснулось её кожи. Она хотела, чтобы он остановился, но в то же время не могла оторваться. На ней всё ещё были шорты, которые он ей одолжил (стирал он их неправильно, и теперь они были ей малы), и это было единственным, что её беспокоило. Но Джину, казалось, решил помучить её ещё немного. И Руми позволила ему.

***

Руми могла только кричать. Джину, похоже, наслаждался её реакцией. Он покрывал её кожу поцелуями, лаская бока и шепча нежности. Его губы касались её с благоговением, тёплые и настойчивые. Джину целовал Руми с такой страстью, что она вздрагивала на кровати, цепляясь за простыни, его спину и плечи. Он целовал её шею, спускался к ложбинке между грудей. Покрутив пальцами край шорт, Джину поцеловал её над пупком и поднял взгляд. Руми задержала дыхание, но кивнула, давая разрешение. Когда Джину снял с неё шорты и нижнее бельё, он замер, осматривая её с головы до ног. На мгновение он забыл, как дышать, – а ведь он делал это на протяжении более четырёхсот лет. Воздух вырывался из его груди не от шока, а от глубокого удивления. Это было священное изумление, которое охватывает тебя перед чем-то настолько прекрасным и глубоким, что человеческий разум не может его полностью постичь. В Руми сочетались мягкость и сила. Её кожа напоминала о тихих бурях, скрытых в узорах на животе, груди, руках, шее и лице. В ней было что-то божественное, заставлявшее Джину молчать. Он смотрел на неё, как на первый рассвет после столетий сумерек. Казалось, вселенная создала её из созвездий и отваги и бросила ему вызов, чтобы он заслужил её. Его взгляд был полон молитвы – медленный, осознанный и дрожащий от тяжести того, что он не мог выразить словами. Джину находил её красивой, но видел не только это. Он видел каждую частичку её тела, каждый сантиметр, каждую историю, запечатлённую на коже. Каждая отметина говорила о выживании, боли и огне. Он сжимал простыни, пытаясь обнять её так нежно, чтобы не разрушить волшебство. Руми слегка зашевелилась, и даже в этом движении была поэзия – словно дыхание или первая нота песни, которую Джину пытался вспомнить всю свою жизнь. Когда она смотрела на него с доверием и беззащитностью, Джину клялся провести остаток жизни, учась почитать её с терпением, с каким звёзды создают красоту. Он ласкал её талию, проводя пальцами по узорам, которые поднимались к груди. Над её сердцем виднелся завиток, напоминающий молнию – бурю, которую она приносила в свою жизнь. Джину наклонился и запечатлел на нём долгий, горячий поцелуй. Руми вздохнула – её тело выгнулось навстречу. — Ты здесь, — прошептал Джину, касаясь губами узора, словно читая молитву. — Ты моя. Жар разливался внизу её живота, и она стонала, как и представляла, когда думала о Джину. Потому что ей нужно было, чтобы он был только её, чтобы это было видно и ощутимо. Пока Руми пыталась унять огонь, Джину спустился ниже. Его поцелуи стали почтительными, руки направляли, успокаивали, подбадривали. У Руми перехватило дыхание, когда он устроился между её бёдер и посмотрел на неё, ожидая её кивка, её просьбы. — Пожалуйста, — прошептала она, не заботясь о том, насколько жалобно звучит её голос. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Когда же он сделал, Руми потеряла контроль. Джину был осторожен, но уверен. Его движения были уверенными и неторопливыми, как будто он хотел запомнить её такой – со стонами, дрожью в бёдрах, со сжатыми простынями. Его рот был горячим и влажным, он лизал, сосал и прижимался к её клитору, не задумываясь. Руми даже не хотела знать, откуда Джину знал, что делать. Потому что Джину брал её быстро. Когда он нашёл её скользкое лоно и проник в него языком, Руми казалось, что она хочет умереть прямо там. Если она и думала, что Джину больше не может забирать души, то только потому, что он ещё не высосал её досуха. Руми пыталась не закрывать глаза и смотреть, но вид Джину с тёмными ресницами на раскрасневшихся щеках и глубокой сосредоточенной морщиной на лбу лишал её рассудка. Его присутствие привязывало её к земле, не давая дышать. — Джину, — выдохнула она хриплым, сорванным голосом. — Пожалуйста... Джину застонал, и от этой вибрации у Руми вырвался прерывистый вздох. На секунду она запрокинула голову и закрыла глаза, едва не потеряв сознание, когда Джину отстранился от неё. — Ты прекрасна, — сказал он тихо, немного растерянно. — Такая красивая. Ты всегда была такой, Руми. Всегда. Эти слова действовали на неё так же, как его прикосновения. Руми всхлипнула, тая, и каждый нерв в её теле напрягся, когда Джину снова опустился вниз и продолжил с вылизывать ее нежностью, от которой становилось невыносимо. Казалось, он хотел, чтобы она до мозга костей почувствовала, как хорошо он может и хочет её заставить чувствовать, как именно она красива в его глазах. Когда давление, жар и ощущение, что её видят, хотят и любят, стали нестерпимыми, Руми сжала плечо Джину, пытаясь осознать происходящее, прежде чем окончательно потерять контроль. Она не знала, как это работает, но была уверена, что отчаянно хочет его в себе. — Джину, я… — простонала она, — если ты продолжишь... Джину замедлил свои движения, его язык проникал глубже, словно говоря Руми: «Я хочу, чтобы ты растаяла в моих руках, когда я ласкал тебя ртом, делая тебя ещё более влажной, горячей и потерянной». Когда она кончила, воздух пронзил крик, заглушённый стонами Джину, который продолжал ласкать её языком. Джину начал исследовать тело Руми руками. Она только что кончила ему в рот и теперь лежала на кровати. Её волосы разметались по простыням, кожа блестела от пота. Это было самое невероятное зрелище, которое Джину когда-либо видел. Его руки скользили по бокам Руми, словно он лепил её по памяти. Джину будто пытался нарисовать её, не прикасаясь, одними пальцами. Руки Руми дрожали, когда она вернулась из блаженного рая, в который Джину отправил её минуту назад. Она сжала простыни, пока Джину не сплёл их пальцы. — Тебе не нужно сдерживаться, Руми, — шепнул он ей на ухо. — Не со мной. Их губы снова встретились в страстном поцелуе. Руми отчаянно застонала, пока Джину поудобнее устраивал ее на кровати, вновь опускаясь между её ног. Он был уверен и возбуждён. Боже, она умрёт ещё до того, как он успеет войти в неё, если всё будет продолжаться в таком духе. — Я тебя держу, — прошептал Джину ей на ухо, покусывая кожу. — Я никуда не уйду. У Руми перехватило дыхание. Её бёдра раздвинулись, она доверилась ему. Когда рука Джину скользнула по её животу, Руми выгнулась ему навстречу, задыхаясь от чувствительности. Его пальцы нашли её влажные складки. — Ты такая отзывчивая, — прошептал Джину, проводя костяшками пальцев по её бедру и продолжая ласкать её. — Ты так хороша для меня. Ты знаешь об этом? Руми всхлипнула, покраснела и покачала головой. Её щёки пылали от счастья и от того, что её хвалили. — Джину, — крикнула она, её голос сорвался, мышцы напряглись. Джину снова скользнул взглядом по её телу: грудь, живот, всё внутри неё жаждало его. Джину улыбнулся и коснулся губами виска Руми. — Я позабочусь, чтобы ты получила удовольствие. Он снова поцеловал её, страстно и порывисто, прижимаясь бёдрами. Ткань одежды терлась о клитор Руми, вызывая у неё вздохи и стоны. До этого момента Джину не замечал, насколько тесно ему в одежде, пока Руми не схватилась одной рукой за край его рубашки, а другой – за боксеры. — Хватит, — взмолилась она. — Джину, о... — Да, да, — согласился Джину, отстраняясь ровно настолько, чтобы снять рубашку и боксеры. Его возбужденный член выскочил наружу. Руми широко раскрыла глаза и, кажется, потеряла дар речи при виде этого. Она не могла смущаться. Он был ей нужен, и она могла потом корить себя за это. — Джину, — выдохнула она, — дай мне... — Нет, — прервал он её, и Руми подняла глаза, встретившись с его взглядом. — Сегодняшний вечер для тебя, — сказал он, кладя руки ей на плечи и заставляя снова лечь. — Только для тебя, — прошептал он, прижимаясь бёдрами, и Руми закатила глаза, издав громкий стон. — Прекрасна, — произнес он. — Прекрасна и принадлежит мне. Руми чувствовала себя на седьмом небе. Ей казалось, что ангелы поют в её ушах, а что-то божественное обжигает её кожу. Её жизнь вернулась в объятия Джину, в его постель, в любовь и преданность. Джину действовал медленно, осторожно исследуя её тело руками и губами. Он целовал её изгибы, словно следуя компасу, ведущему домой. Руми задыхалась под ним, её губы были приоткрыты, зрачки расширены, тело напряглось, как в молитве. Когда Джину ввел в неё палец, она вскрикнула и закатила глаза. — Джину! — выдохнула она. — О боже... Джину усмехнулся, продолжая свои действия. Он словно был рожден для этого, наслаждаясь каждым моментом. — Джину, — с трудом произнесла Руми, отстраняясь от его прикосновений. — Пожалуйста, пожалуйста... Руми была уверена, что сойдет с ума, когда Джину ввел в неё еще один палец. Давление обжигало и дарило блаженство, унося её за пределы реальности. Она не знала, как думать, дышать или делать что-то еще, кроме как повторять его имя и стонать. — Моя, — сказал Джину, прижимаясь к её соску и терзая его зубами. Руми потеряла самообладание, не понимая, реальна ли она. — Да, — согласилась она, и на её глазах выступили слёзы, когда Джину целенаправленно надавил на что-то внутри неё, посылая электрические импульсы по её телу. — Ты... ох, чёрт! Джину ухмыльнулся, оставляя укус над её соском и облизывая его, чтобы услышать её восхитительный стон. Она извивалась под ним, а он не мог насытиться ею. Его любовь, его судьба, его возлюбленная. Руми звала Джину, её голос дрожал от отчаяния. — Джину, пожалуйста, — шептала она, — мне нужно... чтобы ты был со мной. Пожалуйста, сделай это по-настоящему, сделай меня настоящей. Сделай меня твоей! Джину был слабым, очень слабым человеком. Но он бы уступил Руми, даже если бы она попросила его отдать всё, включая его самого. В её руках он был готов отказаться от всего: от сердца, от жизни. Он бы прыгнул с обрыва, если бы она попросила, научился бы летать, если бы она передумала в последний момент. Джину целовал Руми страстно, с языком, зубами, отчаянием и любовью. Он чувствовал, что жизнь слишком коротка, чтобы целовать её только до смерти. Руми стонала и принимала его, и Джину хотел, чтобы она принимала его. Чтобы о ней заботились, любили, лелеяли. Чтобы не было другой реальности, в которой его нет. Он отдал ей свою душу, и она вернула его к жизни, чтобы завладеть его сердцем. Джину прижимался к ней, влажный, разгорячённый и жаждущий. Он дрожал, чувствуя, как сердце готово разорваться. Он верил, что Руми поймает его, обнимет, встанет рядом. Если он когда-нибудь упадёт, Руми будет рядом, чтобы собрать его по кусочкам. Чтобы найти его во сне и быть рядом, когда он проснётся. Чтобы отправить его в ад и вернуть с помощью дымового шоу. Они уже проходили через это, и Джину не сомневался в Руми. — Ты моя, — выдохнул Джину, целуя её. — Ты моя, Руми. И я полностью твой. Из глаза Руми скатилась слеза, и Джину вытер её, поцеловав в щёку. Когда он наконец вошёл в неё — медленно, осторожно, глубоко — Руми вскрикнула и впилась пальцами в его спину, словно боялась потерять его навсегда. — Чёрт, ты такая приятная, — застонал Джину, уткнувшись в её шею. — Такая тугая. Ты так хорошо меня принимаешь. Бедра Руми задвигались, и она застонала, сжавшись вокруг него. Джину замер, тяжело дыша, и анализировал её реакцию. — Да? — спросил он мягко. — Тебе это нравится? Руми яростно кивнула, пытаясь сфокусировать взгляд. — Скажи это ещё раз, — взмолилась она. Джину улыбнулся, затаив дыхание, и подчинился: — Ты так хороша для меня, Руми. Ты создана для этого — для меня. Руми верила ему. Верила всем своим существом, каждой клеткой своего теле. Джину прикасался к ней так, словно знал, как пробудить в ней что-то давно забытое, давно ждавшее своего часа. Его движения были медленными, уверенными, словно он лепил её заново, собирая из осколков. Он двигался внутри неё так, как будто был частью её самой, как будто они были единым целым. Каждый толчок, каждый поцелуй – это обещание, что она не одна. Его руки не отпускали её, словно он боялся потеряться в этом мире, если вдруг её не окажется рядом. Руми чувствовала, как её тело оживало под его прикосновениями. Она хваталась за его плечи, выгибалась, приоткрывая рот в безмолвном крике. Это было больше, чем просто секс. Это было исцеление, это была любовь. — Ты идеальна, — шептал Джину, входя в неё. Его голос был хриплым, но полным нежности. — Ты так чертовски идеально принимаешь меня. — Джину... — всхлипнула Руми. Она не знала, что это: его слова или его движения, но ей становилось всё лучше. — Ты так хороша, — продолжал он, целуя её в щёки, губы, шею. — Ты идеальна. Джину смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую её черту, каждую её эмоцию. Он хотел, чтобы она знала: она не просто любима, она – настоящая. — Посмотри на меня, — прошептал он. — Дай мне тебя увидеть. Руми подняла глаза. Её взгляд был полон любви и благодарности. Она чувствовала себя обнажённой и уязвимой, но в то же время свободной. — Ты такая хорошая, — повторил Джину. — Такая идеальная. Ты такая – чёрт, Руми, ты такая вся. Удовольствие накрыло Руми волной. Её мысли разлетелись, как пепел на ветру. Она больше не боялась, она больше не стыдилась. Она просто была собой. — О боже, я... — выдохнула она. Её голос сорвался, как будто она произнесла что-то священное. — Я тебя понял, — сказал Джину. Эти слова были как обещание, как клятва. Руми кончила с криком, который вырвался из самой глубины её души. Её тело содрогалось, её сердце билось в такт с его. Это был момент, который она никогда не забудет. Джину последовал за ней, его стон был таким же громким, как и её крик. Он прижался к ней лбом, его дыхание было тяжёлым, но счастливым. Они не расходились, по крайней мере, сразу. Джину оставался внутри неё, его руки обнимали её, его губы шептали слова любви. Руми чувствовала умиротворение. Она чувствовала себя живой. Она чувствовала себя настоящей. — Ты настоящая, — сказал Джину, целуя её в висок. — Это по-настоящему. И я тебя не отпущу. Руми улыбнулась сквозь слёзы. Она верила. Верила ему, верила себе. И она знала, что это только начало. Они долго лежали так, прильнув друг к другу в тишине предрассветного часа, и воздух словно струился теплом отданной и принятой нежности. Руки Джину, словно в полузабытьи, неторопливо блуждали по ее изгибам в полумраке, будто он заново постигал, что значит вернуться домой. Руми не желала разрывать эту связь. Никогда. Но Джину, едва слышно шепнув что-то, отстранился от ее виска, оставив там легкий поцелуй, и отодвинулся – не отпуская ее, нет, – только чтобы взглянуть ей в лицо. Его взгляд поглотил ее целиком, словно ему необходимо было убедиться, что она цела и невредима. Он коснулся ее щеки, бережно убирая влажную прядь фиолетовых волос. Снова поцеловал, нежно и долго, а затем на мгновение исчез, чтобы вернуться с теплой тканью и такой трепетной заботой в глазах, что у нее защемило сердце. Джину молчаливо заботился о ней, словно читая ее мысли, понимая, что ощущение влаги не прибавляет ей покоя. Лишь смотрел, и ни одно его прикосновение не выдало ни малейшей дрожи. В этом благоговении таились чистота и искренность, от которых в душе Руми все переворачивалось. Закончив, Джину тотчас же вернулся и заключил ее в объятия. Руми позволила себя обнять, прижавшись щекой к его обнаженной груди, внимая ровному ритму его сердца. Руми казалось, что она могла бы провести там целую вечность. И снова это тоскливое чувство в груди. Боль от чего-то подлинного, глубокого, пугающего. Она закрыла глаза. И, прежде чем успела удержаться, сорвались слова: — Я люблю тебя, — выдохнула она так тихо, что Джину, казалось, и вовсе не расслышал. Он замер, не разжимая объятий. Паника взметнулась в груди. Слишком ранима, слишком открыта, слишком уязвима – и она все испортила, не так ли? Они едва перешагнули порог между нерешительностью и доверием. И теперь, казалось, она все разрушила. — Я не хотела… — торопливо начала Руми, пытаясь отстраниться, но Джину сжал руки крепче, не отпуская. Она посмотрела на него, ожидая увидеть замешательство или сожаление. Но Джину улыбнулся. Широко, сияюще, с неверием во взгляде. Словно она произнесла слова, которые он давно перестал надеяться услышать. Словно он ждал их всю свою жизнь. — Ты любишь меня? — повторил он. — Руми, ты любишь меня? Ее губы приоткрылись, в глазах смешались страх, вина и нестерпимо много надежды. — Да, — прошептала она дрожащим голосом. — Я не собиралась говорить это сейчас, просто… Мне нужно было, чтобы ты знал. Джину поцеловал ее. Не спешно, не отчаянно, не безудержно. Просто полно и уверенно, как восход солнца, озаряющий океан. Как долгожданный вдох, возвращающий жизнь. Он поцеловал ее всей душой, той самой, которую отдал ей. Отстранившись, Джину коснулся ее лица большим пальцем, собирая слезы, которые она даже не заметила. — Ты ничего не испортила, — сказал он нежно, прижимаясь лбом ко лбу. — Ты все исправила. Меня. Руми нервно засмеялась, то ли всхлипывая, то ли испытывая облегчение. Снова сжала его плечи, словно боясь потерять равновесие. — Я люблю тебя, — повторила она, на этот раз увереннее. — Я люблю тебя, Джину. Он закрыл глаза, словно это было слишком сладко, словно он никогда не пробовал ничего слаще. Поцеловал в нос. В щёки. В лоб. — Я люблю тебя, — благоговейно прошептал он в ответ. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что не знаю, как это вынести. — Тебе и не нужно, — ответила Руми, прижимая его руку к своему сердцу. — Мы справимся вместе. И они остались там, прижавшись друг к другу, пока рассвет медленно заливал небо – две души, нашедшие друг друга сквозь время, смерть и всё, что между ними. Всё ещё здесь. Всё ещё выбирали друг друга. Позже, когда волнение улеглось, Руми осторожно и бесшумно встала с кровати. Тусклый свет из ванной, пробивающийся в дверной проём, очерчивал её фигуру, пока она мыла руки и смотрела на себя в зеркало. Щёки всё ещё слегка румяные, волосы растрёпаны, губы припухли от поцелуев. Она выглядит как человек, которого любили. И всё же уязвимость никуда не делась – старый инстинкт заставляет её прятаться, даже сейчас, когда она облачилась в броню. Поэтому, вернувшись в комнату, она начала выискивать в темноте смятую рубашку, которую он подарил ей ранее вечером, брошенную на край кровати в мягком отблеске желания. Руми подняла её и надела. Ткань свободная и такая знакомая, так явно принадлежащая ему, что на мгновение она обняла себя руками и просто дышала. Повернувшись к кровати, она увидела, что Джину уже смотрит на неё. Он приподнялся на локте, натянув простынь до пояса, и в тусклом свете она отливала золотом. Волосы спутаны, выражение лица открытое и нежное, глаза полузакрыты от сна, но он не отводил от неё взгляд. В его взгляде не было вопроса. Нет сомнений. Это было просто чистое, тихое обожание. Руми залезла в постель рядом с ним, по-прежнему почти не произнося ни слова. Он коснулся её щеки тыльной стороной ладони, а затем обнял её, пока она устраивалась на матрасе. Она колебалась. Затем Руми, робко и искренне, осмелилась высказать свою просьбу: — Не мог бы ты… поспать со мной? Джину моргнул, и она поспешила всё объяснить: — Мне нравилась тяжесть, — прошептала Руми. — И, думаю, я бы хотела прикосновений. Так я чувствовала себя… в безопасности. Приземлённой. Я… я не всегда знала, как просить о таких вещах. Сердце Джина сжималось от нежности. — Ты никогда не должна была бояться просить меня о чём-то, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать её в щёку. Она кивнула, и её щёки покраснели. — Я думаю… — Руми прочистила горло. — Я думаю, что лучше было бы прижаться друг к другу, — пробормотала она почти себе под нос. Джину улыбнулся, слегка кривовато, но в этой улыбке не было ни капли насмешки. Только нежность и благоговение. Он помог ей снять рубашку и уложил её на спину, накрывая собой, как одеялом, дарящим тепло и уют. Их тела снова соприкасались – грудь к груди, ноги переплетены, руки крепко обнимали друг друга. Руми вздохнула. Так, словно из её тела уходило последнее напряжение. Джину прижался лбом к её лбу. Рука скользила по спине, пальцы касались её бока. Их дыхание замедлилось одновременно. Руми некоторое время молчала, пока тяжесть момента не легла ей на сердце. Ей было тепло. Она была в безопасности. Она настолько была полна любви, что больше не могла сдерживаться, и её голос звучал едва слышно: — Я люблю тебя, — прошептала она. Джину замер. Не от удивления, не от страха, а просто от благоговения. А затем на его лице расцвела самая нежная и яркая улыбка. — Я люблю тебя, — прошептал он в ответ. Джину снова поцеловал её – не страстно и жадно, а неторопливо и благоговейно, словно Руми – нечто священное. Их сердца бились в унисон, ровно и уверенно. И в этой тишине, когда лунный свет касался их кожи, а их тела сливались воедино, словно так и должно быть, они заснули.

***

Руми недовольно застонала, пытаясь увернуться от ласковых касаний к её лбу. Пальцы щекотали её кожу, а она была слишком сладко унесена сном, чтобы задумываться, откуда исходит эта нежная ласка. Затем раздался тихий смешок. — Руми, ну же, — прошептал хриплый голос. — Руми, — позвал он снова, и Руми застонала ещё громче. Голос вздохнул, и в нём послышалась улыбка. — Люблю тебя. Эти пальцы скользнули по волосам Руми, и от столь нежного обращения она осмелилась приоткрыть один глаз. Улыбающийся Джину приветствовал её, и сердце Руми наполнилось теплом. Казалось, он полностью проснулся, и несколько прядей, как всегда, упали ему на лицо. Его проницательный взгляд был добрым и весёлым, а улыбка на губах – искренней. — Доброе утро, — сказал Джину, продолжая гладить Руми по волосам. — Сколько времени? — проворчала она, стараясь не закрывать глаза. — Чуть больше семи, — сообщил Джину. — Ложись спать. А мне нужно ненадолго отлучиться. — Почему? — спросила Руми. — Бобби прислал сообщение насчёт моей сольной карьеры, спрашивает, когда мы можем встретиться, чтобы обсудить это, — объяснил Джину. — Так что встречаюсь с ним через полчаса. — Сегодня первое января, — услужливо подсказала Руми, снова застонав, и Джину снова усмехнулся. — Да. Мне тоже не по душе эта идея, любовь моя. Я бы предпочёл остаться с тобой, — сказал он, и Руми не смогла сдержать улыбку. — Но чем раньше я разберусь с этим, тем скорее смогу вернуться к обычной жизни. Хотя, наверное, ты будешь спать, пока я не вернусь. Руми понадобилось мгновение, чтобы понять, что он имел в виду. — Тогда зачем ты меня разбудил? — небрежно спросила она, не то чтобы обеспокоенная, но пытающаяся притвориться таковой. Джину невозмутимо улыбнулся, уловив её тон. — Потому что целовать спящих – нехорошо, — объяснил он. — Хотя я не уверен, что ты сейчас бодрствуешь. — Да! — выпалила Руми, внезапно осознав, что по-прежнему не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Да, — повторила она, снова открывая глаза и придвигаясь ближе к лицу Джину. — Я хочу этот поцелуй. Джину улыбнулся, и Руми действительно была обречена. Она даже не пыталась отрицать, насколько глупым было всё происходящее и насколько счастливым её делало это глупое взаимодействие. Она была уверена, что мечты живут в этой проклятой улыбке прямо у неё перед глазами. — Ты не почистила зубы, — возразил Джину, и Руми чуть не закатила глаза. Она всё ещё слишком устала, чтобы совершать что-то хоть отдалённо напоминающее человеческие действия, как это обычно бывает в начале нового года, когда она бодрствует больше, чем нужно или хочется. — Тогда тебе не стоило предлагать поцелуй. Это твоя проблема, — ответила она. — И тебе не обязательно засасывать в меня язык, просто поцелуй… — застонала она, когда Джину внезапно наклонился и прижался к её губам. Это было простое прикосновение, ничего особенного, но у Руми в животе что-то перевернулось, в груди затрепетало, и голова закружилась. Какая глупость, но от этого дурацкого чувства она могла часами улыбаться. — Спи дальше, Руми, — сказал Джину, когда они оторвались друг от друга. На его лице играла такая же глупая улыбка, как и на лице Руми. — Приснись мне, ладно? — Хм, — промычала Руми, глупо улыбаясь и откидываясь на подушку, пока Джину посылал ей воздушные поцелуи и выходил за дверь. Она счастливо вздохнула, перевернула подушку на более прохладную сторону, несмотря на то, что на улице была зима, крепко обняла её и быстро уснула. Это был сон без сновидений, и Руми всегда была благодарна за это – после всего, через что пришлось пройти ей и её друзьям, отсутствие сновидений было лучшим, что могло случиться ночью. Она не проснётся с криком и не проснётся с желанием, чтобы всё было по-другому, особенно сейчас, когда она только начала верить, что Джину не просто существует в её подсознании. Однако, когда она снова проснулась, в голове у неё сразу же возникла самая глупая мысль: ни один сон не сравнится с тем, как просыпаешься рядом с Джину, который положил голову на подушку, обнял её за талию и спокойно дышал ей в плечо. Он дышал ровно и спокойно, и Руми даже не стала смотреть, который сейчас час. Мир продолжал вращаться, жизнь за окном шла своим чередом, но в тот момент у них было время. Не было ничего, кроме этого блаженного, ленивого мгновения, которое они разделяли, хоть Джину и не осознавал этого, и ничто другое не имело значения. Не было ни другой демонической K-pop группы, ни открывающихся врат в Ад, ни Хонмуна, ни королей демонов, которые могли бы преследовать кого-то из них; за пределами этой комнаты не было ничего важного. Честно говоря, к этому Руми могла бы привыкнуть. Не к тому, что она будет вдали от своих друзей, конечно, ведь она безумно любила этих двоих, а к тому, что она будет просыпаться по утрам в тишине и видеть рядом с собой счастливого спящего Джину, который тихо посапывает и так расслабленно прижимается к ней. Джину что-то пробормотал во сне и сильнее прижался головой к плечу Руми. Она не смогла сдержать улыбки. Боже, она могла бы к этому привыкнуть. Она хотела привыкнуть к этому. Потому что это казалось таким же естественным, как и признание в том, что она, чёрт возьми, испытывает чувства к Джину. Сильные, яркие, всепоглощающие чувства, что проникали под кожу, поселялись в груди, вызывая нестерпимое желание обрести покой в его объятиях. Руми так долго жаждала этого. Она знала, что дом ждёт её с Мирой и Зои, с Бобби, с Селин, несмотря на все трещины в их отношениях. Руми знала, что у неё была семья, пусть травмированная и сломленная, но любящая её до безумия. Но это было другое. Быть частью чьего-то сердца, быть любимой и любить, обрести пристанище в чьём-то присутствии – вот чего она жаждала, но никогда не позволяла себе думать, что это может быть чем-то большим, чем самая дерзкая мечта, чем принятие желаемого за действительное. И всё же она была здесь. В его постели. С его запахом на коже и его именем на губах. Это не было похоже на сон. Не было похоже на грёзы. Это было похоже на умиротворение. Как утро после грозы, когда воздух чист и прохладен, свет мягок, а мир ещё не пробудился. Как нечто тихое, священное и принадлежащее ей. Джину всё ещё спал рядом с ней, подложив одну руку под подушку, а другой обнимая её за талию. Его дыхание было ровным и спокойным. Между его бровями залегла лёгкая морщинка, и сердце Руми переполняло любовь к нему Она осторожно повернулась на бок и подняла руку, чтобы коснуться его лба. Провела пальцами по виску, скуле и скользнула вниз к изгибу губ. Его кожа была тёплой. До боли знакомой. Ресницы отбрасывали тени на его щёки, а губы… боже, его губы были расслаблены и выражали такую нежность, что у неё защемило в груди. Её пальцы медленно двигались, очерчивая изгиб его носа, линию подбородка. Руми так долго наблюдала за ним издалека, сквозь сцены, сражения и настороженные взгляды, но даже тогда он казался недосягаемым. А теперь… теперь она запечатлевала его в утреннем свете. Касалась его, словно писала молитву на его коже. Поэзия, которую она никогда не осмеливалась произнести вслух, обрела пристанище на её кончиках пальцев. Она снова легко коснулась его губ и задержала там большой палец. Джину пошевелился. — Хм, — промычал Джину с улыбкой на лице. — Проверяешь, настоящий ли я? Руми не ответила сразу. Её пальцы задержались в уголке его рта, скользнули по краю челюсти, словно она пыталась заново запомнить его черты. Словно сны ещё не запечатлели его в её подсознании – и, возможно, в этом была проблема. Возможно, так и было. Он жил там, в тишине между сном и бодрствованием, так долго, что теперь она не вполне доверяла собственным глазам. А уж сердцу – тем более. Джину окончательно проснулся и почувствовал, как изменилось напряжение в воздухе. Нежное прикосновение, ровное дыхание – и, самое главное, что-то глубокое и пронзительное в её глазах. Это было не совсем недоверие. И не совсем сомнение. Это была печаль, всё ещё мягкая по краям. Это был страх, прикрытый нежностью. Это было эхо того, как близко она была к тому, чтобы потерять его. — Ты тёплый, — прошептала Руми. — Настоящие люди тёплые. Джину снова замурлыкал и приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на неё – весь такой мягкий, солнечный и любящий. Он поднял руку и обхватил её щёку. — Ты можешь проверять, — пробормотал он, проводя большим пальцем чуть ниже её глаз. — Сколько угодно. Я буду здесь. У Руми перехватило дыхание, и она ещё сильнее прижалась лицом к его ладони, накрыв её своей рукой. — Я так долго ждала этих снов, — прошептала она. — Ты был так близко. Ты говорил, улыбался вот так, но ни разу не прикоснулся ко мне. А когда я просыпалась, тебя… не было рядом. В конце её голос дрогнул, и она опустила глаза, смущённая волной чувств, подступивших к горлу. — Я знаю, что ты сейчас здесь, — быстро добавила Руми. — Просто… иногда мне всё ещё кажется, что я проснусь. Джину придвинулся ближе, крепче обнял её за талию и прижал к себе со всем теплом и уверенностью, на которые был способен. Его губы коснулись её волос. — Я думал, что потерял и тебя тоже, — сказал он. — Я не знал, смогу ли когда-нибудь увидеть тебя снова. Я думал, что эти сны – просто наказание, которое Гви-Ма решил мне уготовить. Напоминание обо всём, чего у меня никогда не было. Рука Руми легла ему на сердце, пальцы ощутили ровное биение пульса. — Это были не они, — прошептала она. — Это они помогали мне дышать. На мгновение между ними повисла тишина, и в этот момент Джину повернулся и поцеловал её в лоб, затем в нос. Потом поцеловал в губы – медленно и страстно. Отстранившись, он улыбнулся. — Тогда позволь мне и дальше быть таким, — сказал Джину. — В мечтах, в реальной жизни – где бы мы ни были. Я твой. Руми рассмеялась, недоверчиво и с грустью. Она сжала пальцы на его рубашке, словно он мог ускользнуть, если она этого не сделает. — Я не знаю, как перестать бояться, — призналась она. — Ты не обязана, — ответил Джину. — Просто позволь мне поддержать тебя. И Руми позволила. Прижалась к нему, уткнулась лицом ему в грудь и обняла его так крепко, словно никогда не хотела отпускать. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки – не в отчаянии, а с благоговением. Как будто она держалась за единственное, во что ещё верила. Как будто само его присутствие было колыбельной на языке, который помнила только её душа. Джину ничего не сказал, а просто обнял её. Одной рукой он обнял её за спину, а другой провёл по изгибу её позвоночника. Его прикосновение, такое уверенное и такое мягкое, распустило что-то тугое и безмолвное внутри неё – что-то, что копилось с того момента, как она впервые скрыла свои узоры; с того момента, как она впервые узнала, как легко вселенная может забрать всё без предупреждения. Его сердце билось у неё под ухом, ровно и по-человечески. Не сон. Не призрак. Просто Джину. Тёплый и дышащий. Живой. Её. И впервые за долгое время Руми не чувствовала, что разваливается на части. Она чувствовала себя… Целой. Как будто все её разбитые кусочки наконец нашли дорогу домой. Как будто её острые края были в безопасности рядом с его кожей. Джину не просил её избавиться от страха. Он не пытался унять печаль в её груди. Он просто обнимал её, пока боль не утихла, пока её мышцы не перестали сжиматься в ожидании потери, пока её дыхание не стало таким же, как у него. Пока груз любви – настоящей, неприкрытой и пугающей – не перестал казаться ей чем-то, что она должна нести в одиночку. Тьма вокруг них была тихой и полной дыхания. Его. Её. Ритм двух людей, переживающих невозможное и всё же не теряющих надежды. И мир – тот самый, что пронизывал её до костей, завывал в её снах, утягивал её на дно с горем, тоской и болью, – теперь казался немного другим. Мир больше не кричал. Вместо этого Руми прижалась к заботливым рукам Джину, и ему, казалось, захотелось убаюкать её.