Живи в моей голове

Воспоминания — это всё, что осталось от Ильи, который ушёл тихо, незаметно, неслышно. Без ссор и скандалов, без слез прощения и боли утраты. Он просто исчез, оставив в голове лишь лёгкую мысль. Саше казалось, что он видит Илью повсюду: в людях, тенях, на улицах, на их любимых качелях. Но это были лишь воспоминания, которые жили и грели, а потом медленно и мучительно убивали, выжимая из него всю возможную боль. Последние два месяца Саша страдал от бессонницы, воспоминаний, бездействия и осознания того, что он не может ничего решить. В его голове царил беспорядок, и лишь воспоминания об Илье были в порядке. Он жил в них, общался с Ильёй, смотрел на ночной город, сидел на берегу моря, обнимал Яцкевича, страстно целовал и нежно любил. Илья был ветром. Слишком живым, чтобы принадлежать кому-то. Слишком острым, чтобы быть рядом без боли. Со временем боль утихла, и Саша научился жить, оставив Илью жить в своей голове, как призрак, который не уходит. Ермолаев никогда не умел говорить о нём вслух. Голос предавал его, но память — никогда. Особенно сильно в памяти врезался момент прощания. — Мне не хватает воздуха, — сказал он тогда, стоя у окна. И исчез. Без истерик. Без слёз. Только шлейф любимой песни, оставленной на повторе. Саша начал снимать фильмы в попытке собрать себя из тишины. Но вместо героев он снимал отсутствие. Пустые квартиры, немигающие экраны, чужие спины, которые напоминали Илью. Он не называл его имени. — Может быть, я не любил его. Я просто не могу перестать помнить. А может быть, это и есть любовь? — Саша жил с этим чувством — как будто в параллельной реальности, где всё ещё можно было сказать то, что не успел. Письмо пришло весной. Без даты, без обратного адреса. Лишь тонкий почерк, который он узнал с полувзгляда: «Если ты всё ещё там — не приходи. Если вышел — приезжай. Я живу на юге. Ты поймёшь где». Саша понял. Юг — то самое место, где, по словам Ильи, «люди не прячутся за воротниками от самих себя». Саша не сомневался. Он поехал. Не за прощением. Не за новым началом. А просто за ночью, в которой всё можно будет сказать — хотя бы один раз. Ночь, город с зданиями из белого кирпича, крыши из красной черепицы и жарким климатом. На удивление, этой ночью было очень тихо, слышался только легкий ветер, который шевелил листья на раскидистых кронах деревьев. Саша шёл по берегу босиком. В рюкзаке — дешёвое вино и камера. Он не знал, где искать Илью. Но и не сомневался — тот найдётся сам. Ермолаев нашёл его у старого пирса — ржавого, обшарпанного, единственного, что не изменилось. Яцкевич сидел на пирсе, свесив ноги к морю, казалось, вот-вот и волна обольёт его кроссовки соленой, как слёзы, водой. Сам парень был одет в белую футболку и серые длинные шорты с карманами, в одном из которых был наушник. — Думал, ты не приедешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Или снова убежал куда-нибудь, чтобы забыть, что мы вообще были. — Голос Ильи был спокойным, его волосы двигались от лёгкого ветра, который, по всей видимости, усилится через некоторое время. — Я просто не умею стирать. В голове. Людей, чувства, звуки. Особенно тебя. — Саша сказал правду, он и впрямь не умел стирать людей из своей памяти, особенно таких важных, как Илья. — Пройдёмся по берегу, — прервал молчание Яцкевич и подошел поближе к Ермолаеву. Они пошли по песку — медленно, как по собственной памяти — молча. Не держась за руки, просто шли вместе, просто рядом, просто в компании друг друга, будто так и надо. — У меня в голове ты улыбаешься чаще, — сказал Саша. —… — Илья протянул ему наушник. В нём играла песня из «Живи в моей голове» — тихо, будто издалека. — Может, и правда лучше остаться в голове, — прошептал Саша. — Там ты ближе. Там я не боюсь тебя потерять. — Тогда оставайся. Я оставлю для тебя место. — Спасибо. Они не говорили о прошлом. И не строили будущего. Только слушали, как море говорит за них. Казалось, они могут провести так всю ночь, если бы не усталость, накопившаяся неожиданно, так же как и шторм с ветром. Пришлось идти в номер к Саше. Илья заснул под утро, прямо на балконе. Лучи утреннего солнца ложились на лицо мягко, будто прощение, будто так и надо. Саша снял кадр. Один. Без плана. Илья. Спящий. Утреннее солнце. Чувство покоя. Это было не воспоминание. Не надежда. Просто момент, в котором он был. И этого — достаточно. Он уехал тем же вечером. Без прощаний. Потому что всё нужное уже было услышано.

***

В Москве Саша сел за монтаж. Удалили почти всё. Оставил один-единственный кадр. Илья. Балкон. Утреннее солнце. Покой. Фильм назвался «Выдох». На показе короткометражек никто не говорил до конца. Только одна женщина тихо спросила: — Кто он? Саша посмотрел в глаза и ответил: — Я больше не живу в его голове. И он больше не живёт в моей.