Уксус

— Так что случилось? — Кирилл обхватил ладонями горячую кружку из белого фаянса. Она приятно обжигалась руки. Где-то капал кран, ритмично, как метроном. Глеб давно собирался починить, но руки не доходили – как и до всего остального. — Ты слышал анекдот, что у каждой хозяйки свои секреты? Вот одна стирает одежду с уксусом. А другая отравила мужа. — Глеб, сидящий напротив, открывает новую бутылку водки с голубой надписью "Талка", и наливает в стопку. — Вот и тут. Одна пришла за чем-то, а там у соседки муж на кухне лежит. Говорят, уксусом и отравился. Все, что мог, все сжёг себе им, а там ещё у него баба умная была. Соды ему дала. Так и умер, облевав всю кухню. Кухня наполнялась запахом алкоголя, дешёвой колбасы, и чем-то медицинским, то ли спирт с работы, то ли йод, которым Глеб намазал себе локоть. Он не стал предлагать Кириллу выпить, знает, что откажется. До глубины души раздражала его излишняя правильность, но и осуждать он её не мог. Это лучше, чем однажды приехать на вызов и узнать, что подснежник в сугробе — это твой друг, уснувший пьяным на морозе. — Кошмар... Не смешно, Глеб. — Он откинулся на спинку стула, переводя взгляд с поморщенного лица Глеба на опустевшую в один момент рюмку. Кирилл понимал, когда люди пили сладкий алкоголь, это приятно, хоть и есть горчинка. Но не понимал и не хотел, когда люди пили то, что выжигает глотку не хуже того же уксуса. — Да, я ещё наступил, и потом разнёс по всему подъезду, оказывается. Надеюсь, у них там воняет. — Глеб закинул ногу на ногу, ударившись коленом о стол. Глухой звук мельком прошелся по тесной кухне и исчез, будто и не существовал. Он налил себе вторую стопку и взял с тарелки криво порезанный сервелат — подарок от спасённой женщины. — Ну, нельзя же так. У человека горе, смерть любимого, а ты вот так. — Кирилл тяжело вздохнул, глядя, как вторая рюмка бесследно уходит в Глеба. Но отметил для себя, как аккуратно его короткие, грубые пальцы держат маленький стопарик. — А меня это ебать не должно. — он намеренно громко поставил рюмку на потёртый и изрезанный ножом стол. Его в принципе редко что по-настоящему волновало. Если переживать за каждую мелочь, за каждую не пойманную жизнь, то долго фельдшером не пробыть. Как и другим, любым врачом. Он не знал об этом, когда только начинал работу и с горящими глазами хватал каждую душу, но не все мог удержать. Именно после первой смерти ребенка на своей смене Глеб начал пить. — Ты мог хотя бы выражаться мягче... — Он чуть насупился. Тарелка с нарезанными наспех продуктами привлекала своим изобилием, но касаться ее не хотел. После этой истории не было аппетита. — Ты вроде мент, а порой нежный, как котенок. — Глеб ехидно поморщился, пиная друга носком в колено. — Мяукни, что ли. — Колено под штаниной дрогнуло, не от боли, а от странного тепла, разнившегося по ноге. Кирилл с противным скрипом стула отодвинулся от стола, но Глеб не намеревался останавливаться. Тянулся ногой, упираясь руками в края стула, пока в конечном итоге ладонь не соскользнула, и он с грохотом не упал на пол, задев стол. Все подскочило, а кружка перевернулась, расплескав кипяток. Глеб тихо застонал. Кухня была настолько маленькой, что он ударился лбом о дверцу холодильника. Ушиб горел, а по штанине растекалось липкое пятно чая, что успел натечь на пол. — Вот тебе и наказание за слова. — Кирилл старался не улыбаться, но уголки губ все же дернулись, глядя, как он лежит на полу, но долго ждать не стал, протянул руку. Ладонь Глеба была липкой от чая. Вдруг он сжал запястье Кирилла так крепко, что на коже тут же выступили белые отпечатки пальцев. В серых, как грозовое облако, глазах мелькнуло что-то хитрое. С таким же взглядом дворовые мальчишки придумывают новый способ получить ссадины на коленях и разбитые носы. Глеб с силой дернул руку, и Кирилл, соскочив со стула, упал на колени, чуть не придавив ими достоинство Глеба. По кухне расплылся тихий вой от боли, что пробирала до самого бедра, и Кирилл свалился на бок рядом. Запах водки смешивался с кисловатым духом немытого тела, въевшегося в ткань Глебовой майки, и чем-то ещё, может, старым жиром на плите, может, плесенью из-под раковины. Глеб неловко повернулся на бок, упираясь головой в холодильник. Кирилл зажмурился, в глазах плавало от боли, а Глеб дышит ему в лицо колбасой. — Ты хочешь меня убить? — завыл он, но Глеб уже сидел, охватив его ногу выше колена. Те самые руки, грубые, смуглые, в шрамах от пациентов, теперь сжимали его с непривычной нежностью. Последний раз его обнимала девушка перед тем, как рассказать о расставании. С того момента Кирилл горел лишь желанием почувствовать вновь человеческое тепло в крепких объятиях. — Может, и убил бы, — проворчал Глеб, — но мне потом прятать тебя. — Кирилл толкнул его в плечо, но не сильно. Пахло потом, дешевым одеколоном и чем-то глупым, молодым, что никак не вязалось с мёртвыми мужиками на кухнях и детьми, которых не спасли. Глеб взял его запястье, прижал ладонь к своей бритой щеке. Дышал тяжело, но глаза были почти прозрачными, как в тот раз, когда он звонил ему ночью и молчал в трубку, они так и уснули вместе, не сказав ни слова. Кирилл беззлобно поморщился, когда почувствовал под пальцами неожиданно мягкую, но в то же время неровную от следов подростковых прыщей кожу. Кирилл не помнил, кто начал, он или Глеб, но между ними не осталось ни злости, ни расстояния. Только губы, горячие и неловкие, и руки, которые уже не толкали, а цеплялись за плечи, за волосы, за пояс. — Подожди… — Кирилл оторвался, задыхаясь. — Не здесь. Глеб встал, не отпуская его руки, и потянул за собой в коридор. На полу осталась лужа чая, в которой отражался перекошенный потолок. Как последний свидетель их глупости. Громко дыша и тихо двигаясь, они юркнули в спальню. Глеб плотно задернул шторы от ненужных любопытных глаз. Вернувшись к Кириллу в кровать, вновь хватал его за темные волосы в грубом поцелуе. Глеб, разгоряченный водкой, стягивал с себя майку. Кирилл, не теряя момента, расстегивал ремень на его джинсах. Но краснел он явно не от алкоголя, а от стесняющего чувства внутри. От вида над собой, как его прижимают к кровати, как касаются грубыми ладонями кожи, оставляя невидимые следы. Глеб скинул джинсы вместе с трусами одним движением, будто раздевался в грязном подъезде, а не перед любовником. Его тело не было атлетически сложено, даже намека на это не было, но в этом была его своеобразная красота. Между ног темнела растительность, поднимаясь к пупку тонкой дорожкой. Кирилл замер. — Чё, мент, впервые голого мужика видишь? — Глеб хрипло рассмеялся и потянулся к его поясу. Кирилл хотел ответить, но слова застряли в горле. Он ненавидел себя за то, как дрожали пальцы, когда расстёгивал ширинку. Брюки сползли на пол, оставив его в мокрых от возбуждения трусах. Глеб не стал церемониться, прижимаясь членом к его паху. Члены дёрнулись, столкнувшись через тонкую ткань. Кирилл прикрыл глаза, когда Глеб провёл ладонью по его животу, задевая трусы. Кожа горела, будто он касался раскалённого металла. Глеб аккуратно, и до противности медленно терся об него. Всё было не так, как в дурацких фантазиях, которые он гнал прочь все эти месяцы. — Тише, дурак, — Глеб прикрыл ему рот ладонью. Звук вырвался глухим, сдавленным, как у раненого зверя. Глеб не целовал его. Он горячо дышал ему в шею, задевая край уха. Звучание чужого выдоха возбуждало сильнее любого прикосновения. Прижимался грубо, без ритма. Кирилл впился пальцами в его спину, чувствуя, как под кожей ходят мышцы. — Давай, мент, кончай… — Глеб ускорился, и его голос сорвался на рык. Словно не сексом занимался, а дрался. Кирилл зажмурился, чувствуя скорый конец. Под ладонями начинала появиться испарина, запах алкоголя и пота впивался в нос. В ритм с ними звучал скрип кровати. По коридору разносится еле уловимый щелчок, на который, из-за собственного громкого дыхания, они не обратили внимания. В дверях в спальню появляется шуршащий бело-розовый букет цветов, а потом заходит девушка. — Родной, я… — её голос обрывается. Букет падает на пол, розы рассыпаются по линолеуму. — Ты… Это что за хуйня?! — Ира… — Глеб резко садится, заслоняя собой Кирилла, но тот уже натянул одеяло до подбородка, надеясь исчезнуть. — Я хотела тебя, блять, порадовать! — она швыряет коробку. Та врезается в стену, рассыпая конфеты по полу с тихим шумом. — Глеб, это пиздец какой-то! — Успокойся, — он встает с кровати и подходит ближе, протягивая дрожащую руку, но Ирина отшатывается. — Давай без истерик. — Без истерик?! — её голос срывается в хрип. — А как, блять, надо? В ладоши хлопать? — Ир, ну пожалуйста. Не надо. Давай я всё объясню... — Глеб волнующимся голосом пытался хоть как-то уладить ситуацию, пока Кирилл, как загнанный кот, стоял в другом конце комнаты, не решаясь даже открыть рот. — Иди нахуй, ты и твой грязный пидарюга! Съебывайся из моей квартиры! — Её трясёт так, будто готова кинуться на него. Но даже если бы бросилась в драку, то не смогла бы ему ничего сделать. — Ир, но я... — Живо! — Она хватает букет с пола и пару раз бьёт им мужа. Тот хватает её за руку, но Ира не готова ни к каким разговорам. Лепестки разлетаются по комнате. Кирилл в спешке натягивает дрожащими руками брюки, наблюдая семейную ссору. Сердце билось громко, что приглушало все вопли и слезы. Вещи летали по квартире, вдребезги разбиваясь о стены и пол. Она выгнала мужчин на лестничную площадку, не дав одеться и обуться. Последнее, что донеслось до них, — что всё будет рассказано свекрови. Глеб пытается зайти назад, поговорить или хотя бы вещи забрать, но пути назад уже не было. Он окончательно протрезвел. Ира выбрасывала вещи в подъезд, там они искали, во что одеться, чтобы не светиться голыми. — Ты не говорил про жену. — Кирилл мялся у перил, ощущая под собой холодный бетон. — А что, это что-то поменяло бы? — После чего он замолчал. Да, это бы поменяло многое. Кирилл никогда не был в его квартире и не знал про жену, так бы не стал потакать чужому и своему желанию. Меньше всего он хотел быть причиной ссор, а тем более разводов. Ирина в последний раз открыла дверь, выбрасывая личные вещи Глеба, и хлопнула дверью так, что задрожали перила и воздух. За соседскими дверьми послышалась возня, спиной ощущались чужие любопытные взгляды. — Да, всё же нехорошо вышло... — Глеб сгребал вещи в кучу, а Кирилл среди них находил свои остатки в виде носков. — Это ещё мягко сказано... — Кирилл вздохнул, ощущая напряжённую неделю. Руки почти не слушались, даже носки было тяжело надевать, а про шнурки на кроссовках и речи быть не могло. Он обвязал их вокруг лодыжки и затолкал пальцем внутрь обуви. — Кирюх, че ты как баба. Я её уже как год разлюбил, просто не находил момента сказать. Но теперь будет не только она знать, но и весь район. — Он вздохнул, доставая из кучи пачку сигарет. По лестнице медленно побрёл запах табака. Скоро соседи начнут искать того, кто курит в подъезде, и вопить в уши. Кирилл окончательно потух, осознавая, во что вляпался. Сердце потихоньку успокаивалось, но к горлу подступал неприятный ком. — На работе обязательно узнают, — прошептал он. — Мне и до этого хватало... — Слова застряли в горле. Он представил косые взгляды, нарочито громкие шутки в коридорах, внезапное молчание, когда он входит в комнату. Всё это не имело бы большого значения, если бы кто-то из них был женщиной. Глеб лишь тяжело вздохнул. — Ничего, прорвёмся. — Ты-то прорвёшься. — Кирилл резко поднялся, опираясь на перила. — А мне теперь, как позорнику, с этим жить. Где-то этажом выше хлопнула дверь, кто-то "случайно" вышел, чтобы послушать происходящее. Кирилл инстинктивно отпрянул в тень, будто и сейчас его могли увидеть в этом унизительном виде: растрёпанный, полуодетый, с трясущимися руками. Глеб потянулся к его плечу, дабы встряхнуть, но Кирилл отошёл. — Не бузи. Кирюх, они поговорят и забудут. Работать и так некому, так что не уволят. Может быть, только по ушам поездят. Это мелочи, мужик. — Глеб потушил сигарету о перила, поглядывая наверх, чтобы понять, кто и зачем вышел. Но никого не увидев, начал собирать вещи, чтобы наконец уйти из этого злополучного дома. — Осталось лишь придумать, где переночевать. На скамейке не хочется, да и мама скорее всего уже не пустит. Больно она с Иркой сдружилась. Прям дочку себе нашла... — Глеб сунул в руки Кириллу пару своих вещей, потому что у самого не помещалось, и побрёл неспешно вниз. — Может, у себя приютишь? — Глеб бросил взгляд себе под ноги и тут же сморщился: даже он понимал, что это звучало как издевка.