Камарга

- Санек, ну что ты не спишь? Сколь раз сказано, ложись в постель? А ты опять по комнате скачешь, как козлик! Неслух ты! - Деда, но я ещё совсем спать не хочу! - Эво ты! Хочу, не хочу! Ты взрослых слушаться должон, а ты? Мал ещё свои хочу выставлять. Ох, не сторожат тебя папка с мамкой! Мне бы за такое поведение ух как прилетело. Ну ка, быстро в постель! Дед Василий совсем не злился по-настоящему, и внук это знал. А значит, можно еще немного покапризничать. - Деда, - хитро улыбнулся Санька, - а расскажи как ты маленьким был. - Спать пора, а не беседы беседовать, - сварливо откликнулся старик. - Я лягу, а ты мне что-нибудь расскажешь, ну пожалуйста! - мальчишка состроил умилительную мордашку, перед которой дед не мог устоял. Маленький паршивец знал об этом и нагло пользовался слабостью взрослого. - Ладно, что с тобой делать? Ложись давай, пока опять всю грязь с пола на себя не собрал. Зря я тебя, поросёнка, отмывал что ли? Дед не переставал ворчать, но Санек знал, что это только для виду. Дедушка его любил и почти всегда потакал его желаниям. В предвкушении истории мальчишка моментально шмыгнул под одеяло. Глядя на него, дед улыбнулся в усы. - Вот хитрец! Ничего просто так делать не будет. Верёвки из старика вьет! Ну, раз я пообещал, слушай. Расскажу тебе сегодня про камаргу. - Про кого? - Не перебивай! Слушай, давай, а то и рассказывать не стану. Так вот. Я сиротой рос в доме у бабушки с дедом и с их сыном. Мать моя умерла почти сразу после того как я родился, а отец - ещё до рождения. Его в пьяной драке зарезали. У бабушки с дедом много детей было, но к моему рождению с ними жил только средний - Иван. Он был хмурый, людей недолюбливал, женится не хотел, потому что в детстве свинкой хворал, и детей иметь не мог. Так и жил с родителями, все хозяйство на себе держал, а как мать моя умерла, так за мной ещё приглядывать стал. Дед Фёдор с бабушкой Прасковьей уже старенькие были, куда им ребятёнка растить, а он мужик сильный был и без семьи. Вот и взялся племянника воспитывать. Я как подрос, стал его тятей звать, он не возражал, вроде как даже доволен был. Так бабушка говорила. А по нему было не понять. Улыбался он редко, все больше был суров, ласки от него было почти никогда не дождаться, считал, что детей надо в строгости держать. Я его любил, но ещё и боялся, гараз скор он был на расправу. Бабушка с дедом меня любили и иногда баловали, когда батя не видел. Особенно, конечно, бабуля переживала, что я сиротой росту. Сам я особо не переживал, не думал об этом. Вот один раз дед с тятей ушли на покос, а мы с бабушкой дома остались, на хозяйстве. Мы с ней всегда хорошо ладили, но, видать, в тот день я очень хотел баловаться и шалить. Бабушка добрая была, с ней можно было. Ближе к вечеру бабуля задумала пирогов напечь, занялась тестом и, чтоб с утра оно уже готово было. А я все приставал к ней, чтоб она со мной позанималась, поиграла. Уж сколько она терпела мои выходки, а только, видать, надоело ей. Раз сказала, другой сказала, а потом прикрикнула, чтоб я уходил с кухни. Я сразу разобиделся и сказал ей: - Злая ты, настоящая камарга! Не знаю, где я только слово-то такое услышал, и что оно значило тоже не знал. Но звучало ругательно, взрослые, вон, ругаются, когда сердятся, а я чем хуже? Раньше-то я бабушку никогда не ругал, а тут обида взяла. - Кто-о-о? - грозно протянула бабушка. - Камарга, - уже менее уверенно пробормотал я. - Ах, вот как! Ну, я сейчас покажу тебе камаргу! Бабушка никогда не злилась на меня и никогда не наказывала, а тут вдруг взяла вересину, что у печки стояла. Это такая ветка колючая, ей раньше сажу из печки пахали. Дед ей только недавно свежую принес. Не успел я сообразить зачем ей вересина, как она села на лавку, а меня к себе на коленки закинула, штаны спустила и как начала лупить этой штукой. Я заорал во весь голос, ветка-то с колючками, бьёт больно. Ревел я изо всех сил, а бабушка как следует отстегала, только потом отпустила. Я штаны подтянул и с дома убежал на двор. Сел в песке и реву. Больно, обидно - сил нет. Ну, думаю, придёт тятя, я ему на бабушку нажалуюсь. Пусть он её наругает, что она меня так сильно побила. Сидел, сидел, а потом на игру отвлёкся, вроде уже и позабыл немного обиду-то. Тут вижу - тятя домой идёт. Я давай опять реветь, чтоб он видел, как мне больно. Тятя нахмурил брови и быстрей зашагал ко мне. - Ты чего ревёшь? Обидел кто? - Меня бабушка набила, - сквозь слёзы жалобно пищу я. Он, видать, очень удивился. - За что же? - Да я её камаргой назвал. Тятя на меня посмотрел как-то странно, а потом и говорит: - Ну-ка, пойдём-ка. Ну, думаю, сейчас он бабушке все скажет! Будет знать, как маленьких обижать. Только мы в сени зашли, отец к голику потянулся. У нас так веник звали, из голых прутьев его делали - потому и голик. За прутом, значит, меня пороть. Я сразу начал реветь, а он спокойно так говорит: - Жопу готовь! А я и готовлю, попробуй его не послушаться. Он мою голову у себя между ног зажал и давай прутом стегать. - Никогда не смей бабушку обзывать! Никогда! - приговаривает. Я стал прощения просить, но пока отец не решил, что с меня хватит, драл меня не жалеючи. Когда отпустил, велел штаны подтянуть и идти с ним прощения у бабушки просить. Она, конечно, слышала, как батька меня лупил, посмотрела с жалостью и сказала, что прощает, а я пошёл за печку дальше плакать.Так до сна там и просидел. - Сань, ты чего ревёшь-то? - вынырнул из воспоминаний дед. - Тебя маленького жалко, - проныл, размазывая слёзы по щекам Саша. - Ну, брось ты! То давно было, я уже вырос, все прошло. Экий ты у меня жалостливый. Дед погладил мальчишку по голове. - Папа тебя совсем не любил? - Почему не любил? Любил, наверное, по-своему. Любят-то по-разному. Ну, все, хватит плакать, а то больше ничего рассказывать не стану. - А ты меня любишь? - Конечно! И папка твой тебя любит и мамка, никого дороже тебя у нас нет. Спи давай, полно расстраиваться. - Я тебя тоже люблю. - Вот и слушайся. Давай спинку поглажу, быстрей уснёшь. Мне так тятя иногда делал.