Колыбельная для Айвен

Радостная Айвен бежала по коридору, ведущему в лабораторию, со скоростью, сбивающей дыхание еще не натренированной маленькой дэвы в миг. Она чуть не врезалась в нескольких взрослых, пока неслась к матери, занимающейся своими секретными и серьёзными делами. Изабель часто ругала дочь за то, что та отвлекает её по пустякам. Просто, рабочее место мамы завлекало маленькую и вездесущую Айвен своим богатым и эксклюзивным видом. Соответственно, ей нравилось посещать эту часть обители, как ни одну другую.   Однако в этот раз девочка спешила к советнице не просто так. По крайней мере, Айвен была в этом убеждена. Долорес — бабушка ее лучшего друга Фредерика предупредила, что маму сейчас лучше не беспокоить. Но какое ей было дело до этих слов, когда она смогла зарисовать очень красивую бабочку. Поэтому дэва со всех ног бежала к матери, которую она не видела вторые сутки. Причина же её появление в лаборатории нашлась, можно и побеспокоить Изабель.   Вот, сейчас она придёт, мама её похвалит, обнимет, и они вместе пойдут домой. Айвен расскажет всё, что у неё произошло за последнюю неделю, пока мама была вся в работе и видела её лишь несколько минут в день, проходя мимо по чистой случайности. Айвен даже расскажет, что все эти “случайности” вовсе не случайны, что они с Фредериком специально убегали от Долорес, что пытались вместе подкараулить отца наследника и советницу, когда те будут проходит где-то вместе. Айвен знала, мама непременно рассмеётся и скажет, какие же они сообразительные, раз смогли додуматься до этого. Лицо её быстро засияет, усталый взгляд по волшебству станет бодрым, хмурые и серьёзные черты обернутся добрыми и ласковыми. А потом мама расскажет сказку и уснёт с дочерью в обнимку. Все эти мысли неслись у Айвен в голове так же быстро, как и она по коридору. Как же дэва радовалась тому, что Долорес уже не сможет её догнать. Что нет никакой преграды между ней и матерью.   И вот, она наконец-то у цели: только нужно дёрнуть ручку двери. Недолго думая, девочка так и поступила. Свет от множества ламп с соком глимы через небольшую щель смогли рассеять полутьму подземелья и ослепить глаза дэвы. Она увидела её, словно нечто святое и озарённое светом. Фигура матери, склонённая над телом даэвы. Её перстни на пальцах сияли и находились в дымке одновременно. Взгляд её выражал непоколебимую серьёзность и задумчивость. Она ничего не замечала, полностью погрузившись в работу. А женщина, лежавшая на столе что-то говорила, будто находясь в трансе. От этого Айвен стало не по себе, но радость встречи с родительницей пересилила жуткое ощущение. — Мама! — шагнула в помещение маленькая дэва. Своим тонким голосом она вывела мать из полной сосредоточенности.   Изабель лишь на мгновение перевела свой взор на девочку, чтобы в следующую секунду яростно крикнуть: — А ну быстро ушла отсюда! — в гневе и сквозь зубы процедила женщина, чем напугала свою дочь, которая в ту же секунду закрыла дверь, пытаясь не заплакать от не совсем теплого приёма.   Айвен отошла от лаборатории на десяток шагов. Она несколько раз шмыгнула носом, вытирая параллельно с этим намокшие глаза. Если вдруг мать выйдет за ней, вероятность чего была минимальной, и увидит слёзы на лице ребенка, то станет ругать её, как это было все прошлые разы. Ярость мамы можно было легко определись: она хватала Айвен за плечи так, что костяшки ее пальцев белели. В такие моменты кровь девочки уходила в пятки, от чего детские миловидные румяные щеки становились бледными. Но плачь… Айвен обязана была его сдержать.   С возраста трёх лет Ларак начала внушать своей дочери, что ей никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя показывать слёзы. Даже если что-то болит, даже если день прошел неудачно, даже если её кто-то сильно обидел. Никогда.   Но если в три года Изабель просто ругалась на девочку, то последние два она могла её ударить со словами: “Стало легче?” или закрыть в тёмной комнате возле своей лаборатории, пока маленькая дэва не успокоится. А потом по традиции прийти и сказать: “Ты ведёшь себя как тряпка, позоришь меня и всю обитель!”. Наверное, дочь советницы никогда не сможет забыть, как провела целую ночь в подземелье. Она молила выпустить ее, особенно когда по полу проползла крыса. Но Изабель просто закрылась в лаборатории, будто специально скрываясь.   Но Айвен, хоть и немного боялась мать, всё равно её любила. Просто знала, нельзя допускать ошибки. Нужно слушать маму, старательно учиться, делать всё, что она ей скажет, и не мешать. Последнее правило стало постулатом. Но сегодня дэва за него забыла. Поэтому, даже если матушка ее накажет, она будет права.  Изабель будет доброй. Просто нужно всегда быть тихой и послушной. Изабель всегда добрая, она ведь мама Айвен. А как мама может быть злой?     Маленькая дэва поплелась назад к Долорес и Фредерику. Пожилая женщина уже потеряла её. Знала, где она, но не могла оставить не менее проворного внука, который сразу же помчится к отцу, стоит только отвернуться.   Глава, не сговариваясь с пожилой матерью, доверил воспитания сына полностью ей. Маленький ребенок был ему незачем. Более того, Фредерик мешал Господину Сорель так же, как Айвен мешала Изабель. Когда они вырастут — другое дело. Тогда-то эти высокопоставленные родители будут хвалиться, как гордятся своими детьми. Всё окружение станет восхищаться приемниками, говоря, как же хорошо их воспитали глава и советница. И никто не обмолвится про Долорес, которая, несмотря на свой возраст, бегала за этими детьми, следила, учила уму-разуму и прививала добрые черты.   Изначально матери главы поручили воспитывать лишь внука. Она взяла его на руки самая первая, не считая врачей, принимающих роды. Вивьен уже было не спасти, поэтому все материнские обязанности женщина взяла на себя в свою сотню лет. Первые три года жизни Фредерика она жила вместе с ним: в его комнате на этаже главы, ухаживала за младенцем, как полагается: успокаивала, меняла пеленки, укладывала спать, мыла и просто остерегала. Передавала его только кормилице, да главе, что, дай Дэвлат, раз в неделю заходил проведать сына.  И даже тогда успевала ворчать: то внука держат неправильно, то к груди его приложат не так, то возьмут даэва на руки неаккуратно, а он только поел. Успокоилась лишь с появлением мачехи у Фредерика.   Жизнь Долорес лишь немного поменялась, когда мальчик подрос и у него появилась новая мама. Он перестал просыпаться по ночам, поэтому спать стало можно и Долорес. Для его бабушки это была победа, теперь она могла почти спокойно доживать свой век. Но внук никуда не делся, а вместе с ним однажды пришла Айвен. Вернее, её, двухлетнюю маленькую девочку, привел глава за руку. Возле него стояла новоиспеченная советница, смущённо смотрящая на все происходящее. Долорес, сидя на руках с наследником, сначала и не признала немного надменную и резкую Изабель. — Мама, ты уже видела Айвен? — произнес глава, подходя к дэве с сыном на руках, в полусогнутом состояние очень медленно, ведь неуклюжая походка девочки не давала ходить быстрее. — Только не говори, что она твоя дочь, — проворчала старушка, опуская маленького наследника на пол.   Щеки Изабель побагровели от такого комментария матери главы. Её многие считали слишком молодой для поста советницы, от этого молва ходила по обители разная. Но тут уже не левый простофиля говорит о её нечестных способах занять место, а сама мать главы. — Не вставай, не надо, — остановил див, когда пожилая женщина уже встала из своего кресла. Дэва лишь вскинула брови: — Как же это? Передо мной стоят глава и советница. Но Вы бы, Изабель, побоялись кары Дэвлата. Супруги у моего сына не стало совсем недавно, а у Вас уже дочь. — Госпожа Долорес, всё не так... — начала уже оправдываться дэва, едва ли не впервые в жизни. — Мама, перестаньте. Это не мой ребенок, мы бы не были настолько глупы, — глава Сорель больше детей и не хотел. Ему было достаточно Фредерика с его мрачной историей появления. — А советница является только советницей. Её дочь немного мешает одному эксперименту, который проводит Изабель. Не могла бы ты просто последить за ней какое-то время? Ребенку в лаборатории не место, а так она с Фредериком поиграет. — Нашел няньку молодую. Сбагрил мне всех детей на старости лет. — Хорошо, я тогда и сына заберу, переговоры с другими обителями явно пойдут лучше, если будут проходить при ребенке, — отразил глава. — Думал, что обучение наследника на должность главы начнется несколько позже.   В тот момент Долорес провела взглядом по Ларак, потом по сыну, прицеливаясь. Ее хмурый взгляд мог рассказать многое и без слов, последовавших всё же за ним следом: — Жениться тебе надо, — опять заворчала женщина. —А ты всех хороших претенденток за три мили обходишь. Мать ему нужна, а не старая бабка, которая ни сегодня, так завтра Дэвлату душу отдаст. — Как и обычно запричитала Долорес. — Так мне забрать сына? — с полной серьезностью, подразумевающей самую настоящую обиду, спросил даэв у матери.   Долорес взглянула ещё раз на Изабель, робко стоящую все это время позади главы. Нет, она точно в жены главы не годилась. Уже с ребенком, да и взгляд надменный. Цокнув языком, старая дэва все же согласилась: — Оставляйте уже всех, раз привели.  — Спасибо, Госпожа Сорель, — скромно поблагодарила советница. С тех пор спасибо она ей говорила часто, почти каждый день, ведь Айвен в лаборатории ей мешала.   Сейчас же оба ребенка подросли, теперь они стали самостоятельными, однако с их самостоятельностью нужен был глаз да глаз. Своих родителей они почти не видели, поэтому сбегали каждый раз, чтобы на них поглазеть. Не понимали они, что мешают.   Айвен шла к беседке, где всё ещё сидели Фредерик и Долорес. Она вытерла слёзы, которые всё-таки успели пролиться от испуга и обиды. И обида эта была не на мать, нет. Девочка обижалась на людей и даэвов, заставляющих маму день и ночь работать. Дэва не поминала, что работает она на отца её лучшего друга, который, в свою очередь, тоже не появляется в жизни сына. А ещё она не понимала, что Изабель, её мама, сама закрылась в своей лаборатории от мира всего. Что женщина эта — почти безумный ученный. И не знала маленькая Ларак, что неделю назад сам глава, глава, который так улыбался ей каждый раз, глава, который относился к её маме со всем почетом, глава, который обещал Фредерика и её научить владеть мечом, сам пришёл и сказал своей родительнице фразу, лишающую Айвен интересного и поучительного рассказа на ночь от Изабель: — Она отточила своё умение, теперь нужно позакрывать всем рты. Какое-то время не сможет следить за дочерью даже ночью. Просто проверяй её перед сном. Ей и Фредерику нужно уже взрослеть. Прекращай детям сопли подтирать. — Конечно, тебе ж никогда в жизни никто их не подтирал, — огрызнулась мать главы. Ей за правду рот уж точно не закроют.   Долорес очень часто смотрела на Айвен, еле сдерживая слезы, когда та просилась к единственному родителю, что почти отвернулся от ребенка, мешающему всем делам. А маленькая дэва все тянулась к матери, не понимая, что она лишь обуза. С Фредериком все было немного проще: мальчик рос с родной бабушкой, а кровной мамы не помнил, поэтому новую жену главы принял сразу, как и она его. Да и с Долорес они были друг другу не чужими. Айвен же, несмотря на всю свою чрезмерную любовь к ней, женщина пыталась держать на неком расстоянии.  Нельзя было предсказать план сына и его советницы на эту девочку, не зря же она родилась через год, после Фредерика. Не хватало еще, чтобы их связывали отношения сестры и брата, когда глава захочет их обручить.   Но Госпоже Сорель и самой было тяжело. Она всю жизнь мечтала о дочери, которой можно передать свои знания. Конечно, Изабель будет обучать сама свою преемницу, когда та вырастит и станет полезной. Эмпатом, как Долорес, ей не быть. Но сама мысль, что она воспитывает почти внучку, грела ей душу. Поэтому следы от слёз дэвы наложили тяжесть на её душу. — Не смей теперь плакать, Айвен, я тебя предупреждала, — через невыносимую боль говорила бабушка. — Я просто очень по ней скучаю, — пропищала дэва, опять борясь с наплывом соленной влаги. Теперь она заревела пуще прежнего. — Неужели она по мне не скучает? Долорес протянула к ребёнку руки, призывая подойти к ней и сесть рядом. Она приобняла хрупкую фигурку, всхлипывающую от истинной детской досады. — Ну что мама сделала? — гладя по плечу и раскачиваясь из стороны в сторону, поинтересовалась пожилая дэва. — Сильно поругала? — В тот момент Долорес вспомнила синяки, что однажды увидела на плечах Айвен. Их явно поставила она не сама. — Нет, только громко сказала, чтобы я ушла, — прижавшись к груди бабушки друга, надрывисто ответила Айвен. — Ничего, может, она забудет про это и не станет ругать потом, — немного успокоила женщина девочку. — Я же не виновата. Я не сделала ничего плохого, просто хотела ее обнять и показать рисунок. — Мама занята, когда у неё будет время, она обязательно придет к тебе. Слова женщины отчасти представляли собой ложь. Изабель только рада перекинуть воспитание дочери на кого-то другого. Ей плевать на чувства ребенка, ведь свои у нее давно исчезли. — У неё никогда нет на меня времени. — Глупости, — отмахнулась Долорес, а потом шёпотом добавила: — Знаешь, что я тебе сейчас расскажу по секрету? Айвен ничего не сказала, лишь посмотрела вопросительно своими большими и красивыми глазами на старушку. — Скоро у любимой лошади главы появится маленький жеребенок. Вы с Фредериком сможете на него посмотреть, когда он родится.   Айвен от этой новости засияла от счастья, забывая обо всем. Её с другом и несколькими другими даэвами их возраста и старше учили кататься на взрослых лошадях. У Айвен получалось не особо хорошо, да и усугубило ситуацию ещё и то, что там была дочь знакомой её матери — Флёр, которую хвалил сначала наставник, а потом и мать Айвен, сравнивая её с дочерью. И в этом сравнении Айвен была выставлена в плохой позиции. Но при всём этом, услышав про маленького жеребёнка, она очень удивилась. Ей никогда не доводилось видеть подобного. — А как скоро он появится? — спросил Фредерик, выводящий всё это время палочки, которые потом будут постепенно усложняться и переходить до настоящих букв. — Не на этой недели, так на следующей, — ответила дэва, поворачиваясь к внуку. — Вот Фредерик точно нагоняй сегодня вечером получит, не правда ли? — Мама сказала, что ничего страшного не случилось. — Конечно, ты же не в её комнате на ковер чернильницу опрокинул. Сколько раз повторять тебе, у него в кабинете даже дышать нужно осторожно? — На ней муха сидела, она бы ему мешала, если бы не я. — Ты сам, как муха. Не нужно мешать родителям, если не хотите неприятностей. Вы уяснили?  — со всей строгостью задала вопрос Долорес. Оба кивнули головой. Так они и провели весь вечер в беседке. — Айвен, к сожалению, мама опять не сможет прийти, — заходя в комнату, где одна сидела маленькая дэва, произнесла Долорес. — Но я её видела, она попросила побыть с тобой, пока ты не заснешь.   Ларак даже не поменялась в лице. Она столько раз слышала подобную фразу, что перестала на неё реагировать, хотя в душе её по-прежнему навивала тоска от отсутствия мамы. В этом плане сиротам проще, они хотя бы не надеются. Знают, никто не придёт. Хотя бы в этот раз Изабель не забыла про дочь, попросила приглянуть за ней, не как все время до этого. А может ничего она не просила, просто Долорес сама догадалась прийти, передав свой пост заботы о Фредерике его новой маме. Так или иначе, девочка научилась засыпать одна, несмотря на все свои страхи. Ей казалось, что в шкафу кто-то скребётся, что под кроватью сидит монстр, а мама не приходит от того, что её кто-то ранил или украл. Все эти мысли проносились у неё в голове, когда первый раз в жизни она ложилась спать одна. Но потом, в свои пять лет, она научилась подавлять их, представляя, что мама рядом рассказывает сказку. У неё это получалось хорошо: просто нужно обложиться подушками, имитирующими объятия, представить голос мамы, вспомнить историю и закрыть глаза.   На самом деле Изабель никогда не рассказывала дочери сказки. Они могли беседовать, пока Айвен не заснет, но никогда в этих разговорах не было и намека на доброе волшебство. Мать рассказывала ей об охотах, о том, как ей нужно себя вести, о халатном отношении к своим обязанностям и тому, чем это может обернуться. Иногда Айвен было сложно заснуть после такого монолога родительницы, ведь про смерть, кровь и жутких монстров захочет услышать не каждый. Особенно ребенок. Особенно ночью. Изабель это ясно понимала, но продолжала испытывать дочь, желая убрать из неё как можно больше жалости и сердечности. Эти качества, в отличие от хладнокровного малодушия, не помогут ей постигнуть открытий, совершенных советницей. Некому тогда после нее будет продолжать службу в ордене. Изабель понимала, подобные знания должны держаться в секрете не просто обителью, а конкретной семьей. Так, в будущем, у династии Ларак появится намного больше власти, чем у той же семьи главы, в которой, велик шанс, не родятся столь же сильные эмпаты, как это бывало ранее. — Мама не ругалась на меня?— спросила девочка, искренне боясь гнева деспотичной матери. — Нет, только спросила про поведение. Я не стала ничего плохого рассказывать, все наши промахи сейчас лучше оставить в секрете. — мать главы прекрасно понимала, чем могут обернуться жалобы на дочь советницы для Айвен. Та не раз страдала от розг, оскорблений и манипуляций Изабель. Со своими подопытными ее мать вела себя лучше, чем с собственными ребенком. — Спасибо, Долорес. — Не за что, бедное дитя. Ложись в кровать, прочту тебе сказку, — Айвен мигом исполнила просьбу. Долорес поправила ей одеяло, приставила стул подле и, погасив все, кроме одной свечи, раскрыла старенький фолиант с легендами Дэвлата для детей. Такие рукописи имели прямое отношение к настоящей истории всех королевств, но преподносились в более мягкой форме, которую дети воспринимали лучше. — В древнем городе, на территории которого сейчас располагается наша столица, жил правитель. Он был очень хорош в политике, но при этом жесток со своими детьми. Требовал от них постоянные доказательства преданности ему. Один сын, старший, полностью подчинялся своему отцу, хоть сердце его и сжималось каждый раз, когда приходилось поступать не по совести, а по приказу. В конечном итоге и совести той у него не осталось, стал он полностью марионеткой короля. Но вот младший сын не хотел исполнять ужасные приказы своего отца. Не побоявшись его, он ушел из дома и создал собственное королевство, — быстро пересказала, а не прочла длинную легенду о двух принцах юга, Долорес, видя, что Айвен и без того клюёт носом. — Это значит, Айвен, что иногда нужно самому начинать думать, задаваясь вопросом: “А все ли действия других людей или даэвов можно назвать хорошими?”. Влияние взрослых на тебя сейчас огромно, но не все из них поступают правильно. Главное, чтобы твоё сердце было чистым, тогда Дэвлат будет к тебе милосерден, — дэва встала, ставя стул обратно, и на прощание напомнила: — Завтра нас не будет в обители, лучше сиди дома. Мама должна прийти. Айвен уже спала, когда Долорес произносила последние слова. Пожилая дэва лишь провела по ее русой голове рукой и, дунув на свечу, погасила её. Дэва ушла, грея в сердце надежду на добрую душу девочки, способную не поддаваться дурному влиянию матери.   Птицы пели за окном, приветствуя новый день. Это пение нравилось спящей даэве, даже если оно её и будило, как сейчас. Когда девочка открыла глаза, мамы не было рядом. Как обычно. Ее не было даже в самые важные моменты, а тут просто утро… Изабель очень рано просыпалась, когда даже солнце ещё не успевало встать. Иногда женщина вообще не ночевала дома, а проводила время в лаборатории или с главой за решением срочных вопросов. По крайней мере, такое оправдание она себе находила. Ещё она часто стала выезжать с главой за пределы ордена. Но после этих поездок почти всегда привозила для дочери что-то интересное, поэтому маленькая девочка могла вытерпеть разлуку.   Так или иначе, мамы Айвен и утром не увидела. Может, сегодня ей повезет, и они столкнутся хотя бы взглядами? Или у мамы найдется минутка и она сама придет спросить у Айвен, как ее дела? Девочка подумала об этом и сразу же улыбнулась, предвкушая этот день и возможную встречу с матерью.     Дэва встала с постели, заправила её, умылась прохладной водой, оделась в то, что нашла в шкафу, и собрала кое-как волосы в неряшливый хвост. Воду она ещё не могла вскипятить печатями, поэтому и завтракать пошла в общую столовую, где детей кормили как раз к моменту, когда она полностью подготавливалась к новому дню. После дэва пошла к беседке, где вчера и во все другие дни она, Фредерик и Долорес проводили время вместе. Там её друга и его бабушки не оказалось, но она не расстроилась, а лишь начала своё любимое дело — рисование. Девочка по памяти пыталась изобразить бабочку из книги, которую ей дала мать. Изабель ей рекомендовала не только рисовать различных насекомых и растения, но и подписывать строение, свойства и особенности. Эти сведения потом помогут при обучении уже в дальнейшем. Порой казалось, что Изабель только обучение и интересовало. Ларак и сама раньше была преподавательницей. В 24 года она впервые взяла несколько учеников возрастом двенадцати лет. Потом проводила лекции для более старших детей и даже учеников Академии. По ее книгам учились в разных обителях. Однажды даже глава прочёл одну из ее рукописей. — Совместность разных трав с практикой сомниума? — Перевел мужчина взгляд на девушку, отрываясь от текста, — Под какой была ты, когда до этого додумалась? На трезвую голову подобное не напишешь. — с улыбкой, которой крайне редко одаривал кого-либо, пошутил глава. Ларак уже тогда поняла, что глава оценил ее деятельность. Тогда мужчина только заприметил ум будущей правой руки. Сразу понял, что Изабель — отличное вложение в будущее обители. Он сразу спросил, что нужно для ее экспериментов. Та не стала скромничать. Наука для нее была бесценной. Она жила только ради нее. Но Изабель понимала, что всеми своими открытиями она не хотела делиться с посторонними, которые не имели столь же таланта и потенциала. Тогда решила обзавестись наследником дара и провести тем самым на себе эксперимент. Даже во время выхаживания, несмотря на муки, преследовавшие ее, она продолжала творить. Параллельно с этим училась преподавать. Делала она это упорно, до последнего. На одной из лекции, когда на нее смотрело более пяти пар глаз, живот кольнула. Она лишь скромно сказала «нечисть» себе под нос и продолжила показывать, как входить в сознание лежавшего на примере одного спящего даэва. Только когда лекция закончилась, она выругалась вдоволь, не скрывая боли в гордом одиночестве. В конце того дня, за час до двенадцати, появилась Айвен. Но дочь эту историю ещё не знала, а может и не узнает никогда. За рисованием дэва совсем забыла, что семья главы вынуждена была отправиться в Астерию на праздник к королю, поэтому просто ждала, что кто-нибудь придет.   Так Айвен провела несколько часов, не понимая, почему никого нет. Но в один момент за ней пришли: — Госпожа Айвен Ларак, — с несвойственной важностью обратился взрослый и высокий даэв к маленькой девочке. Его роскошная мантия, обшитая узорчатой синей вышивкой, не давала сомнений, что персона эта важная, приближенная к главе. Да и видела девочка его много раз со своей матерью и отцом Фредерика. — Мне поручили привести Вас к Вашей матушке. Что-то в мужчине её насторожило. Эта натянутая улыбка и взгляд со злым безумием. Девочка очень внимательно рассматривала дива, пытаясь найти в нём ту самую деталь, развеивающую все сомнения. Маму ей хотелось увидеть, но всё же внутреннее чутье не давало пойти с чужим. — Она очень занята, — настороженно проговорила дэва. — И не разрешила бы мне идти с незнакомыми. Улыбка с лица дива спала. Он с раздражением посмотрел на дочь советницы и уже натянуто сказал: — Айвен, ну же, не упрямься. Разве мы с тобой не знакомы? И ты же маму так долго не видела, — он стал вплотную к ограждению беседки, заглядывая на девочку сверху. Дэве показалось, что от него несло чем-то вроде вина, но вино это было намного крепче обычного. Ей не понравился этот запах, она сморщилась и отодвинулась от дива дальше. — Я никуда не пойду, — уперлась она, собирая попутно карандаши, чтобы уйти, но не с ним, а в сторону дома.   На лбу малознакомого даэва появилась морщина, на щеках заиграли желваки. Див потянулся к ней своей огромной рукой. В тот момент сердце девочки впервые в жизни пропустило удар от страха. Но она понимала — ей сейчас никто не поможет. Мама не придет, не зря же она учила все делать самой, она готовила так дочь к подобному. Нужно просто бежать, пока её не коснулись чужие пальцы. Драться Айвен не умела, да и размерами с соперником она была несовместима. Оставалось надеяться на ноги или чудо. Во второе мать всячески отучала ее верить. — Я же говорила: в отличие от тебя, она умная, — сказала советница, возникшая из неоткуда, выкручивая диву, что был минимум на голову ее выше, руку, да так, что тот пикнул от боли. — Еще раз к моей дочери подойдешь — убью. И ничего мне за это не сделают, понял?! — тот лишь попытался возразить: — Ты чуть не убила Дилан. Она сейчас лежит в абсолютном беспамятстве и почти не дышит. — Еще раз повторяю: будешь следующим, раз не перестаёшь много трепаться. Была бы умнее, жила бы спокойно и молчала, и ты бы на должности продолжал сидеть.     Мужчина попытался вырваться. Резкий поворот и, возможно, дар выбил в глазах противницы что-то наподобие горя и отчаянья. На несколько секунд ему удалось освободить руку и ударить женщину в район живота. Дыхание Изабель немного перехватило. Её губа едва вздёрнула, когда на ней выступила кровь. Дэва будто бы сдерживалась, лишь бы не заплакать. Она чуть было не поменялась с этим разбойником местами, но мысль о том, что она защищает свою родную дочь, дала сохранить силы. Она лишь сильнее прижала его к земле, наваливаясь на руку всем весом. — Ты тварь, ты и твое отродье должны в земле гнить, — прошептал див. Изабель лишь сильнее скрутила его руку, потом раздался треск и дикий вопль. Айвен зажмурилась, пытаясь перебороть страх, чтобы сбежать. В этом месте сейчас она явно не должна была находиться. Мужчина же теперь вопил от боли, Ларак ничего не стоило сломать ему руку, как и ввести его по чистой “ошибки” в кому.  — Что, тоже научишь её всех калечить? — болезненно прошипел он, словно имел несколько жизней. — Чего этим ты и глава добьетесь? Ты просто его шлюха с серьезным лицом.   Изабель схватила дива за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. По одному пальцу побежала свежая кровь, дошедшая до перстня с камнем. Вопль дэва стал сильнее прежнего. — А вот это ты зря про меня так сказал, ещё и при ребенке. Айвен, быстро отвернулась, — приказала женщина дочери, смотрящей на все крайне испуганно. Девочка пыталась сдержать слезы, но, когда мама впервые за неделю позвала ее по имени, она все же расплакалась и послушно отвернулась. — Меня много раз так называли, но ни один ещё целым после такого не остался.   Подобное её не задевало. Нет. Но за слова нужно платить. Изабель вытащила из ботинка спрятанный кинжал с острящим лезвием, блистающем на солнце, и всадила его очень резким движением между ног мужчине, тот просто потерял сознание, успев лишь очень сильно вскрикнуть от боли. — Теперь посмотрим, нужен ли ты будешь своей полоумной женушке, — прошептала в гневе женщина ему на ухо, вытирая кинжал об мантию этого дива. — Позорище, нечисть тебя побери.   Айвен все еще сидела тихо под столом, притаив дыхание. Её сердце стучало в бешеном ритме. Страх ввёл в ступор. Она пыталась вытереть слезы, но те предательски не хотели просыхать. Мама будет ругаться. Мама уже была очень зла.   Но уйти Изабель просто так тоже не могла. Айвен впервые об этом молилась, она вообще молилась впервые. В этот раз ей не хотелось встретить её, она чувствовала себя виноватой. Девочка ничего не делала, может, в этом и была ошибка? Разве она не даэва, которая должна бороться со злом? Но ведь тот мужчина тоже не человек, почему же он тогда пытался её обидеть? Разве это правильно? Разве это не противоречит тому, чему учат всех детей обители?   Мать выругалась в очень грубой форме. Обычно светлые так не говорят при посторонних и на улице. Айвен часто удавалось услышать подобные словечки от матери, которые посвящались именно ей. Один раз она и сама произнесла одно из них, за что была выпорота. Тогда девочка узнала: такие слова должны принадлежать матери и только ей.   Она услышала, как к столу приблизилась женская фигура. Секунд десять девочка не подавала признаков жизни. Она решила даже не дышать, мало ли кто ее еще мог услышать и увидеть. — Айвен, ты сегодня вылезешь? — всё же решила начать мать. — Я не буду нагибаться, мне могут и нож к горлу приставить, — девочка всё ещё медлила. Она бы и рада была вылезти, но руки и ноги будто не слушались ее. — Видимо, ты этого жаждешь? — с чего-то решила взрослая дэва.   Голос мамы показался Айвен подозрительно спокойным и даже нежным. Она запомнила его таким с лет трех. Но мать редко разговаривала именно так. Она вообще редко говорила с дочерью с нежностью. Как подобным тоном воспитаешь воина? — Всё, правда, вылезай, нам нужно серьёзно поговорить.   Каждый раз, когда им нужно было серьезно поговорить, Айвен ждало наказание. Она никогда не забудет, как Изабель взяла длинную и тонкую розгу и, с огромной силой и злостью, ударила белоснежную детскую спину, оставляя на ней бордовую полосу. В тот момент вдоль всего позвоночника прошелся озноб, а челюсть завибрировала, едва не кроша зубы. Она заглатывала боль, пытаясь представить, что ее причиняет не мама. Так было легче, как мама может причинить боль? Кричать дэве было нельзя, Изабель сразу предупредила, что за малейший писк ее ждет новое наказание. Поэтому Айвен прикусила губу, кожица которой не выдержала давления и треснула. Тогда она впервые почувствовала вкус собственной крови, перемешанной со слезами. Мама лишь сказала, что её способы воспитания довольно милосердны, не стоить думать, что другим детям приходится легче.   Но девочке показалось, что так даже лучше. Да, было страшно, но боль очень быстро прошла. Мама хотя бы не оскорбляла Айвен, называя ее занозой, нечистью, бесполезной и бездарной дурой. Та боль уже была словно в тумане, а вот слова до сих пор проносятся в мыслях. Обиднее всего слышать в свой адрес что-то нелестное, когда это произносит тот, кем ты дорожишь. А Айвен дорожила только матерью и любила только мать. Ей никто не был нужен кроме нее. — Ты будешь меня бить? — подала голос девочка, надеясь, что будет. Изабель ничего не поняла. — Я когда-то тебя била? — притворилась Ларак. Конечно, легче сделать вид, что ничего не было. Такое часто происходило в обители Сорель. — Да, за ухо оттягала 15 дней назад, я тогда в лаборатории у тебя ту жидкость разлила. И до этого несколько раз. — Это было давно и по делу. Сейчас тебя пальцем не трону, — девочка подумала, что на нее будут кричать. Всё же не бить... Айвен даже не знала, что будет хуже. — Обещаешь? — Если не вылезешь, то нет, — уже менее добрым тоном пригрозила женщина.     Айвен всё же выглянула из-под стола. Её заплаканное лицо с большими изумрудами глаз, что были словно отражение Изабель, показалось матери девочки немного странным. Будто повзрослевшим за то время, что мать не видела свою родную кровь. Изабель ничуть не винила себя за пропуски жизни дочери. Нельзя же целыми днями быть только с ней. Какая разница какие там у ребенка проблемы и печали? Айвен не может решить всех вопрос Изабель, так почему в обратную сторону это должно работать? Маленькие руки с карандашами подрагивали. Девочка действительно испытала огромный страх. Больше всего она боялась мгновение до удара. Когда лежишь лицом , уткнутым в пол, и не знаешь, в какой точно момент раздается этот звук опускающейся розги. Потом уже не так страшно, только в перерывах между новыми ударами. Тогда сердце замирает, а дыхание, что перехватывает, не успевает восстановиться. — Иди сюда, я тебе что-то покажу в лаборатории. От слова “лаборатория” Айвен засияла. Вылезла в одну секунду и схватила мать за руку. — Пошли, — шмыгнула девочка носом, уже улыбаясь, несмотря на переживания. При её маме нужно было уметь играть роль улыбающейся дочери, маски могли сами появляться и слетать при виде строгой родительницы. По-другому не выжить. — Видишь этот стол? — спросила мать у дочери, зафиксировав всё внимание девочки, и продолжила: — Здесь лежали множество даэвов, которым нужна была помощь. Такие, как я и ты, способны облегчать страдания других даэвов и людей. Мы им помогаем, понимаешь? — Айвен кивнула, она много раз видела, как мама работает. Это было в детстве, когда девочку не с кем было оставить. О маминой работе сомниума было куча книг, некоторое из них советница отдала Айвен, поэтому она их знала чуть ли не наизусть. — Но иногда помощь нужна и нашей обители. Тогда здесь начинают лежать и те, кто мешают порядку, — женщина повернулась к девочке и серьезно проговорила, смотря прямо в покрасневшие от недавних слез глаза. — Айвен, сильнее сомниума, чем я, сейчас нет во всем Дэвлате. Именно поэтому у меня много врагов. И их будет только больше. До меня добраться может не каждый, но вот с тобой дело обстает иначе. Сегодня в ордене не было Долорес, и тот даэв знал, что ты одна. Он бы с радостью тебя убил, чтобы отомстить мне.   Айвен не совсем понимала, что такое смерть, когда дело касалось её. При этом мама часто затрагивала эту тему, называя смерть естественным концом всего живого. На памяти Айвен она пару раз говорила ей, что кто-то умер, но дэву это почти никак не касалось. Для неё это понятие оставалось немного абстрактным. Словно это только определение из учебника. Но всё же от маминых слов ей стало жутко. Она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. — Убил? — робко спросила девочка, пытаясь понять, правильно ли она поняла мать. — Зачем? — Потому что подобные ему видят угрозу даже в детях. И правильно делают. Ты особенная, — прозвучало так, что от этих слов не было радостно. “Ты особенная” Айвен говорили уже не один раз, но от этих слов ей, от чего-то, никогда не было приятно. — Ты моя дочь. В нас течет одна кровь, одна магия. Она сделает тебя очень сильной, если ее развивать. И я научу тебя всему, даже если тебе станет страшно, — будто гипнотизируя продолжала рассказывать Изабель. — В этом мире либо калечишь и убиваешь ты, либо это делают с тобой. — Разве это не плохо? — Если бы я не дорожила тобой, то сказала, что да — плохо. Но мне самой пришлось ходить по головам. То же придется сделать и тебе, — Изабель отодвинула полы своей мантии и вытащила миниатюрный кинжал, спрятанный в районе бедра. — Это будет после. Сейчас просто расти и усердно учись, — женщина протянула кинжал к дочери. Моментом Айвен вздумалось, что мама сама ее сейчас и прирежет. Когда-то она была не в духе, от этого пригрозилась это сделать. — Спрячь, если никого из знакомых взрослых не будет рядом, а кто-то захочет напасть — бей со всей силы и беги. В другое время не смей доставать. Поняла?   Она не поняла. Но признаваться было страшно. Её детский мозг не воспринимал жестокость. Мать дэвы об этом знала и гадала по вечерам, как можно встроить в дочь стержень, не доставшийся ей при рождении.  Но женщина упускала одну переменную в своих уравнениях. Айвен — не она. Она никогда не станет такой же.      Девочка лишь испуганно смотрела на лезвие, но в итоге взяла его в руку и спрятала за пояс штанов, который прикрывала длинная рубаха. — Всё, иди.   Айвен никуда не пошла. Она хотела обнять маму, но теперь боялась нарушить эту границу. Изабель изо дня в день повторяла ей: не показывай чувства при чужих. Но мама иногда сама вела себя, как чужая. Можно ли тогда показывать эти самые “чувства” при ней? В итоге Изабель сама сжалилась, увидев желание получить долю радости у своего ребенка, и, присев, протянула руки навстречу дочери. Она будто стала сама не своя. Не хотела этого делать, но делала через “не могу”. Взрослая дэва калечила и убивала без посторонних мыслей. Но вот проявить свою нежность не могла просто так. Её, как она считала, нужно заслужить, а это сделать сложно. Дочь исчерпала почти весь свой лимит во младенчестве, когда не давала матери спать по ночам. Тогда Изабель правда хотелось её убить. Однако она не только терпела, но еще и успокаивала дочь, даже пела ей.  У Ларак получалось это неплохо, но делала она это ради того, чтобы ребенок быстрее засыпал. По-другому было нельзя.    Айвен же сразу крепко обняла маму, когда та присела возле неё, протягивая руки. Девочка расцвела, прибывая на седьмом небе от счастья. Она будто в миг забыла все свои детские проблемы и обиды. Ей не захотелось больше терпеть разлуку. Тогда она и произнесла те самые слова, о которых, казалось, жалела потом всю жизнь: — Мама, можно ты уже будешь меня обучать?  Я буду послушной правда-правда. — Если ты хочешь, то можно. Твой дар еще не проявился, но начать изучать все теории тоже полезно. Будешь смотреть на мою работу, а потом и ассистировать. Но тебе придется рано вставать, проводить меньше времени за играми и держать рот на замке. Ты справишься? — серьезным тоном спросила женщина. Тут в ее сердце и появилась искра надежды. Айвен можно будет заставить быть такой, как она. Айвен всё сделает, стоит только пригрозить быть отвергнутой. — Только скажи, тогда мы будем вместе. — Да, мама, я готова, — выдвинула сама себе приговор маленькая и глупая девочка. — Хорошо. Сегодня, после охоты, если кому-то нужна будет моя помощь, то я обязательно тебя позову. Будь готова.   Даэва махнула головой со всей серьезностью и готовностью. Она направилась к выходу, но в последний момент сказала, не оборачиваясь: — Помнишь, ты говорила, что дар начинает проявляться, когда ты впервые начинаешь сам решать, что тебе будет сниться? — Да, помню. — Я уже много раз это решала сама. У меня тоже уже есть дар, — с серьезностью заявила дэва. Руки её со всех сил толкнули дверь, выпуская её. Изабель лишь пыталась вникнуть, точно ли это она сейчас услышала и так ли она все поняла. Изабель не могла поверить. Все было и будет не зря.   — Айвен, ты так часто стала время проводить с мамой. Она начала тебя чему-то обучать? — Поинтересовалась Долорес у дэвы, тлея надежду в душе на то, что девочку не заставят видеть тех ужасов, что вытворяла её мать. Нет, они точно заставят её на всё смотреть и даже предложат делать. Но позже, не в возрасте пяти лет. Неужели Изабель настолько одержима? Готова пойти на такой отчаянный шаг? — Мама что-то интересное рассказывает? — Да, рассказывает, — непривычно сухо ответила дочь советницы. — И что же? — Мне запрещают об этом с кем-либо говорить. Мы с ней разбираем основы сна. Остальное не могу сказать, это секрет, — поднося к губам палец, поделился ребенок.   Айвен видела, как мама успокаивала сон одного из эмпатов после охоты. Потом она давала и ей попробовать воздействовать даром на “легких” пациентах. Судьба уготовила увидеть жестокость несколько позже...   Долорес лишь покачала головой, всматриваясь в рисунок девочки. Она посильнее оперлась на трость, когда увидела вместо привычных цветов и бабочек расцарапанную кисть с множеством перстней. Рука принадлежала Изабель, в этом сомнения не было.   Женщина окинула Айвен взглядом и попыталась понять, что же с ней не так. И только приглядевшись, она увидела небольшую натёртость на пальцах дэвы и следы усталости в её глазах. — Ты не заболела? — настороженно спросила старушка, хотя прекрасно знала, что дети даэвов, если болеют, то делают это обычно во младенчестве. — Почему ты такая сонная? — Нет, я не болею. Просто спала плохо. Мама сказала, что у сомниумов такое бывает, когда они начинают обучение, — девочка резко замолчала, осознав, что сказала лишнего. — Ой, Долорес, только не говори маме о том, что я сейчас сказала. Это секрет. — Какой секрет? — Что я обучаюсь у мамы, — тише, будто пытаясь скрыть эту информацию хотя бы от мальчика, находящегося рядом, прошептала Айвен. — В этом что-то плохое есть? — Нет, наверное... Но мама сказала, лучше молчать. — Хорошо, я тебя услышала, девочка. Айвен перевела взгляд вновь на лист бумаги. Теперь ребёнка будто подменили: ноги её больше не виляли, глаза устало моргали по несколько раз, а разговоры не заводились. За одну неделю усталость на лице ребёнка очень сильно разрослась. — Бабушка, а меня кто будет обучать управлением дара? Ты или мама? Мачеха Фредерика была слабее в плане дара, чем Долорес в её годы. Но если сын главы будет хорошим эмпатом, то, бабушка наследника подозревала, он не доверит его обучения ни одной из них. Если собственную мать он ни во что не ставил, то вторую жену и подавно. Жизнь Долорес с её супругом не была похожа на сказку, но даже она не сравниться с тем, что переживает её невестка. Если бы она своими ушами не слышала разговоры сына с его женой, то не за что бы не поверила, что он может так хорошо играть роль уважительного супруга. Сын ненавидел Эйвин. Он мог надругаться над ней, вытереть об нее ноги, пристыдить или ударить. Она была для него отбросом мира, а не женой. Он сравнивал ее с вещью, проституткой и ярлыком на шее. Он считал её просто бесполезной.   Жена главы не могла иметь детей. Поэтому её доброе сердце полностью приняло и полюбило приемного сына. Она вообще пыталась делать всё так, чтобы Фредерик даже не догадывался о том, что он ей не родной. Конечно, потом бы он понял все, но ей хотелось отсрочить этот момент. Однако глава, будто насмехаясь, всячески напоминал дэве, что нет “их” ребенка, есть “его” сын. Женщина знала, мальчик рано или поздно узнает о своей родной матери. Но боль ее была невыносимой, когда в один из вечеров её муж спорил, зачем ребенок называет совершенно чужую женщину матерью. Тогда он был не в духе и, к тому же, пьян. Только этим пыталась оправдать его бедная Эйвин. Лишь противостояния маленького дэва перед взрослым и безжалостным мужчиной дало надежду. Её сын тогда ответил родителю “нет, это моя мама”, а после, войдя в комнату к жене главы, увидел её слезы и начал не плакать, не задавать вопросы, а успокаивать. Не мачеху, а настоящую мать. Не столь важно, кто родил, важно, кто воспитал. В тот момент Эйвин приняла решение не вступать больше с мужем в такие конфликты. Ей плевать, как он относиться к ней. Главное, чтобы сын от неё ни за что не отвернулся. — Не знаю, Фредерик, он ещё, может, и не раскроется. Лучше не загадывать, — выйдя из не самых добрых дум, прошептала Долорес.   Див тоже больше вопросов не задавал, лишь выводил буквы в прописи.   В беседку задувал прохладный ветер. На улице готов был пойти летний дождь. Всё в секунду затихло, вечернее небо заволокло тучами, лишь через небольшие щели показывалось краснеющее предзакатное солнце. Лампы с соком глимы стали выбиваться из легкой невесомой тьмы. Тишина перед бурей стала оглушительной. Яркая полоса разделила небо, за ней пришёл гром, разогнав призрачное спокойствие.   Советница быстрым подступом добиралась до беседки. Будто от её шагов и появлялся гром, ведь шли они с ним в такт. Она срочно должна была забрать дочь. Появился новый страдающий див. Сегодня женщина планировала показать не просто навязчивые сны, а настоящую агонию, сроднённую к смерти. Айвен готовилось увидеть чужую боль, вызванную порождениями тьмы. Монстрами, о которым ее ровесники только наслышаны. Девочка тоже все еще туманно представляла этих тварей, но в этот вечер она убедится — они действительно страшные чудовища, не имеющие ничего, кроме голода. — Добрый вечер, Госпожа Долорес, — сдержано произнесла советница, кидая взор на Айвен. Девочка лишь только начала впопыхах собирать все разложенные карандаши.   Действия Айвен, по природе своей, были часто неуклюжи. За эту свою особенность дэва часто платилась. Маму нервировало, когда её дочь что-то разливала, роняла или ломала. За такое она обычно только орала, называя девочку не самыми лестными словами. Если же от рук ребенка страдало что-то сильно ценное — к примеру, терпение Госпожи Ларак, то в Айвен могли прилететь полотенце или пощёчина. Но все те разы свидетелей воспитательных мер Изабель не находилось. Она могла не сдерживать раздражительности. На сей раз свидетели были, поэтому, когда Айвен уронила карандаш и искала его под столом уже три минуты, задерживая тем самым мать, Ларак ничего не могла сказать. Только глаз ее едва дернулся, а на устах появилась натянутая улыбка. Изабель нужно было как-то себя сдержать. Тут были и мать главы, и его наследник. Навряд ли они будут рады нервозности и агрессии советницы. То время, что Айвен медлила, появилась неловкая пауза. Ни Изабель, ни Долорес она бы абсолютно не смутила, если бы даже продлилась и с час. Но у второй женщины были свои планы и терять не золотые минуты она не хотела: — Ты с Айвен начала проводить больше времени, — проконстатировала факт мать главы, заставляя Изабель тяжело сглотнуть и напрячься. Советница понимала, что Долорес умная женщина, она, непременно, догадалась бы, что встречи в лаборатории — не просто семейные посиделки с дочерью. Это полноценные уроки, которые давать в таком юном возрасте дэве не стоило. Изабель нарушает некие правила, она это прекрасно понимала. — Айвен особенная.   От этих слов, которые проигнорировала сама носительница имени, жгут в животе завязался у матери дэвы. Глава такого не должен знать, но он обязательно узнает. “Айвен особенная” — впервые в жизни у Изабель страх и некую неприязнь вызвали те же слова, что и у ее маленькой вечно напуганной дочери. Конечно, особенная. Но эту “особенность” ей бы хотелось сейчас скрыть от посторонних глаз. — Да, она умница, — с тем же каменным лицом произнесла советница. — Иногда не слушается, но мы и это поправим. — Не сомневаюсь, — лишь согласилась пожилая дэва, смотря, как девочка складывала последние карандаши. Тогда-то у Долорес пронеслась странная, но вполне реальная мысль: Айвен тянула время. — Пару десятилетий назад на моих глазах произошла трагедия. Дар ребёнка обнаружили, когда ему было семь. Начали развивать его ради эксперимента. Через время девочка просто застыла. Ты, наверное, знаешь все эти синдромы лучше. Не могу вспомнить, как это называлось, — будто притчу неожиданно рассказала Долорес, предупреждая о действиях советницу. — Да, психологический ступор, — в безумие, скрытом изумрудами глаз, промелькнуло понимание.  — Она еще ребенок и не эксперимент, не забывай об этом, Бель, — собеседница отвела взгляд, сделав вид, что разглаживает складки мантии с сиреневой вышивкой.   Айвен собрала всё и повернулась в сторону матери. Она знала, что мама поручает вливать ведию другим, пока подготавливается к процедурам, поэтому время у них было. Но сейчас даже оно уже ушло. Это Айвен поняла по тому, как молодая дэва со всей строгостью взглянула на часы, висячие на шатлене. Однако её мама уходить не спешила, хотя её внутренний страх перед главой твердил срочно убегать без оглядки, ибо потом можно будет уйти и с поста, лишаясь возможности решать многие выгодные ей события. Нужно всё же было прояснить ситуацию. — Я попрошу у Вас помощи, Госпожа Долорес, если увижу, что моя дочь будет эмоционально нестабильна, — не спешила оправдываться женщина. — Но сейчас всё под контролем. Я случайно обнаружила ее дар и времени терять не собираюсь. Она нужна обители, и Вы это понимаете. Глава это тоже поймет, но ему лучше не сообщать. Айвен, — обратилась женщина к дочери. — Пойдём.   Рука со шрамами и кольцами, которую рисовала дочь советницы, протянулась к ребенку, призывая взяться за нее. Изабель на прощание кивнула головой и повернулась спиной, чтобы сделать первый шаг в сторону обители. Но ее остановил на секунду старческий голос: — Дай ей снотворное. Она скоро начнет падать. Тогда глава точно узнает о твоих выходках.   В тот момент у женщины возникло желание задушить старуху. Она лезла не в свое дело, только и Айвен ей была не чужой. — Я Вас поняла, — тяжело парировала Ларак.   И женщина зашагала еще быстрее, таща за собой дочь. У Айвен в душе появилось нагнетающее чувство. Она видела странности в поведение матери, которые действовали и на нее саму. О чем говорила Долорес? Почему мама боится гнева главы? Что такое снотворное? Айвен ничего не понимала. Какофония мыслей и неприятное ощущение от чего-то неизвестного хотели заставить ее встать на месте и заплакать. Но Айвен продолжала переставлять ноги, пытаясь поспеть за матерью, словно та курица-наседка, а ее дочь — цыпленок. Полы мантии Изабель взметнулись. Ветер разносил ее выпавшие из косы волосы из стороны в сторону. Серьезность и обеспокоенность во взгляде будто предсказывали беду, которую усугублял гром на фоне. Бель и сама стала колебаться после слов Долорес. Глава действительно может посчитать подобные методы преподавания и воспитания неподобающими. Все же, если о делах Изабель станет известно более широкому кругу лиц, то ее забьют камнями, и это будет очень милосердно. Все хотели этики, а Изабель от нее тошнило. Только глава позволял ей делать все, что душе и разуму угодно. Никто не должен знать о способностях ее дара. Даже Господин Сорель в полной мере не понимал, с кем связался. Лишь его мать с осторожностью относилась к перспективной советнице, стараясь держать от нее наследника обители подальше. И не нравились Госпоже Долорес их связи, ходящие по гране. Слишком много времени они проводили вместе, а Изабель никого просто так не подпускает близко. Полную силу дара советницы сможет увидеть и постигнуть только её дочь. Именно так Ларак и решила, когда впервые взяла новорожденного ребёнка на руки. Она не испытывала такой радости от материнства, какую ощущали другие дэвы из её окружения. Тогда ее это напугало. Изабель прекрасно знала, что никаких инстинктов нет и быть не может. Но она очень хотела иметь материнский, когда через отвращение к самой себе впервые приложила дочь к груди, когда не спала первую ночь из-за постоянных криков, когда хотела выбросить новорожденную Айвен на улицу. Ей казалось, что она совершила ошибку. И рядом не было никого, кто может ее исправить. Никто не придет. Никто не поддержит. Изабель останется навсегда одна со своей проблемой в виде ребенка. Ей хотелось пойти и сброситься с крыши, но она не стала этого делать. Все ради науки. Изабель дышала и терпела ради нее и будущих открытий, которые она и ее дочь в будущем непременно совершат. Да, она плакала вместе с Айвен, когда качала дочь, но она продолжала жить. Возможно, если бы отец девочки тогда был рядом, советница не стала бы той, кем являлась. И, наверное, это бы был худший исход. Наличие ребёнка для неё было необходимо, она это понимала. Просто свои знания нужно передать кому-то ещё. Айвен появилась у своей матери в достаточно молодом возрасте, всё для того, чтобы советница могла заниматься наукой вместе с ней, когда та вырастет, а сама женщина ещё будет в добром здравии. После выяснилось, кандидата на роль отца будущему ребенку стоило выбирать еще более придирчиво. Кровь ни вода. Второй родитель Айвен был слабохарактерным, теперь Изабель от этого страдала. “Сегодня. Ещё одна попытка сделать из размазни достойную замену будет проведена сегодня” — решила советница, когда ей доложили об очень тяжёлом пациенте.   Айвен ещё быстрее начала догонять мать после того, как светлые коридоры обители начали сменяться темными стенами подземных ходов. От чего-то именно в тот момент ей показалось всё в этих серых кирпичах и запахе сырости слишком жутким. Каждая жилка в теле напряглась, оголяя чувства и интуицию. Именно последняя подсказывала, сейчас станет плохо. Затхлость темного коридора, в котором гулял сквозняк, будто разносящие крики пострадавших здесь, очень давила. По спине девочки ходила дрожь, а в горле встал ком. Маленькой девочке казалось, что мама ведёт ее не на занятие, а в темницу, как это было однажды. За что только ее наказывают? Мама Айвен остановилась около одной из дверей. Именно за ней и находилась её лаборатория, в которую обычно так стремилась проникнуть девочка. Однако теперь дэва не была рада, что мама при ней поворачивала ключ и открывала эту массивную дверь, таящую за собой много опасностей. Скрип старого замка стал невыносимо громким.   Первое, что ощутила Айвен, ещё не войдя в лабораторию, — странный запах. В нём точно была ведия. А еще что-то сладкого, но совершенно не приятного аромата. Эта сладость, скорее, вызывала желание заткнуть нос и не вдыхать больше. Еще Айвен почувствовала спирт, им обрабатывали раны, она это знала. Один раз мама повела её на пруд учиться плавать, говоря, что когда-нибудь это поможет ей выжить. Вода в тот день была ледяная, но Изабель это вовсе не останавливало. Тогда девочка рассекла ногу о камень, а мать, ругаясь, зашивала рану, обработав до этого всё спиртом. Его запах явным следом отразился в памяти Айвен.   Вторым, что встретило юную дэву, стал ужасный звук. Боль. Вот, что он передавал. Но боль та была не физической. Нет... Вовсе нет. Так болеть могла исключительно душа. У Айвен так сильно еще никогда и ничего не болело, только вот девочка сразу прознала именно такие мучения в этих хрипах. Ей стало не по себе. Она никогда не видела, чтобы так страдали взрослые.   На операционном столе лежал мужчина без ноги. По виду ему было около 30, не меньше. Ровесник её мамы. Взрослый даэв уже находился под действием ведии, но из-за сильного влияния тьмы не был расслаблен. Скорее, наоборот, его мышцы были напряжены. Он показался Айвен буйным, диким и страшным. Мама маленькой дэвы без страха подошла к нему, положив и активировав на туловище заражённого пару обездвиживающих печатей, выведенных ей до этого за считанные секунды. Браслеты не справлялись, а ей нужна была покорность во всех проявлениях. Дэва зафиксировала и голову того мужчины специальным ремнем. Все пациенты, приходящие к Изабель до этого на её занятиях с дочерью, сами просили помочь избавиться от кошмаров после охоты. Они не нуждались в подобного рода сдерживании. Все просто лежали в забытье под воздействием ведии, будто спящие. Кроме той дэвы, на которую Айвен наткнулась, когда стала непрошеной гостьей в лаборатории своей матери.     Все эти запахи, звуки и раны на теле воина не давали Айвен подойти ближе. Мама уже давала ей пробовать воздействовать на разум и сны других, девочка с интересом это делала, слушаясь. Но в этот раз она не хотела подходить к столу, предпочитая не заходить в комнату дальше порога. — Айвен, подойди ко мне, — призвала мать. — Он просто находится под влиянием тьмы, сейчас попробуешь сама войти в его голову. — Мама, мне страшно. — Глупости, он может умереть. Ты не хочешь ему помочь? — Нет, давай я просто буду смотреть, как ты его лечишь.     Изабель резко подошла к дочери и схватила ее за руку, таща к больному. Айвен лишь завопила в унисон с даэвом на столе. Но Изабель, как ни странно, была сильнее. Теперь они обе находились около мужской головы. Айвен смогла разглядеть его внимательнее. То, что сперва ребенок принял за грязь, оказалось кровью. Железный запах, который до этого она не замечала из-за других факторов, ударил в нос. — Значит так, либо ты сейчас проникаешь даром в его голову, и мы вместе ему помогаем, либо уходим, оставляя его умирать. Ты поняла? — шептала дочери на ухо мать. Её тон не оставлял сомнений, она не шутит.   Изабель отдала один из перстней Айвен. Та прикрыла глаза и запустила в мокрые от пота волосы дива свои руки. Ребенку было мерзко. Но мать стояла сзади. Она положила свои длинные пальцы на плечо дочери, будто поддерживая. На самом же деле женщина знала, девочке в любой момент может стать так страшно, что она пожелает сбежать. Тогда Изабель не даст этому свершиться. Всё должно быть доведено до конца.   Айвен напряглась. Теперь и по её лбу текли капельки пота. Еще немного, и они перемешаются с детскими слезами. — Давай, доченька, один ярус, второй, как учились, — обманчивым сладким шепотом подсказывала советница.    Айвен все именно так и делала. Она рушила башню из теневой энергии, опуская затуманенное сознание все ниже и ниже, так, чтобы до него можно было прикоснуться светлой энергии.   Свободной рукой и Изабель тронула голову зараженного даэва. Она прикрыла глаза, изучая структуру сознания, над которой сейчас работала её дочь. Женщина сладко улыбнулась, кивая головой самой себе. Айвен все делала правильно. Еще немного и она увидит то, от чего даже у взрослых по жилам течет холодный ужас. — Умница, еще немного. — подбадривала девочку деспотичная мать. Никогда она не поддерживала дочь просто так, всегда искала для этого причину. Очень часто эту причину могла выкручивать в манипуляцию. Ребёнок этого не понимал, поэтому старательно продолжал давить ярусы тьмы слоем за слоем. — Ты добралась до сознания. Теперь загляни в видение.   Ларак сжала детское плечо сильнее. Костяшки ее пальцев побелели, как это бывает при гневе. Из-за этого Айвен почувствовала неладное еще до того, как взглянула причине мучений мужчины в глаза.   Тьма рассеялась. Из нее сначала просто очертаниями, а потом уже и реалистичной фигурой показался монстр. Теневая тварь. Порождение тьмы. Ревенант.   Айвен вздрогнула, чувствуя холодный пот на коже. Изабель лишь сильнее стала держать девочку, рука которой хотела одёрнуться, но ей помешала кисть матери, что схватилась за неё, не давая отпрянуть от чужой головы. — Забери ведение себе! — стала кричать мать ребёнку, что побледнел в одно мгновение. Айвен тряслась, словно сухой лист на ветру. Она понимала — плакать бесполезно. Кричать, молить и истерить не имеет смысла. Этот треклятый кабинет матери находится в самом подземелье, здесь толстые каменные стены, а на них множество печатей тишины. Никто не поможет Айвен кроме неё самой.   Дэва собрала все силы в кулак. Она смогла посмотрела на кровожадную тварь. Старая кожа её была покрыта гнилью и густой почти черной кровью, капавшей из надрывов. Тот зверь, что когда-то был человеком, держал в своих зубах нечто длинное и окровавленное. До Айвен дошло, это была нога. Нога, оторванная от тела. Нога, которой у даэва сейчас не было. Её собственные конечности занемели, кровь перешла в голову, заставляя мозг работать, а щёки испуганно багроветь.  Из конечности торчала острая отломанная кость. Сухожилия были разодраны, а из остатка ноги виднелась разорванная артерия, из которой фонтаном рвалась река алой жидкости. Теневая тварь пожирала эту конечность. Куски плоти разлетались во все стороны. Слышан был треск костей и крик. Крик, принадлежавший диву на столе. Он был наполнен ужасом и отчаянием ещё больше, чем при входе Айвен в лабораторию к матери.   С пасти ревенанта капала кровь, перемешанная со слюной. Айвен сама будто наяву ощутила запах этой гнили. Она в тот момент не могла представить, как будет сражаться с этими тварями, когда вырастит. К её счастью, когда тварь подкралась совсем близко, словно глядя на девочку, она смогла забрать в кольцо матери дурное ведение, переместить остаток тёмной энергии. Изабель это поняла, мужчина больше не дергался, она со спокойной совестью отпустила детскую руку: — Всё, молодец, — сказала женщина, наклоняясь к дочери.   Айвен её не слушала, просто вырвалась из ее хватки и направилась к выходу. Ей очень сильно хотелось накричать на мать, но подобное с рук бы никому не сошло. — Айвен, что случилось? — Я не хочу больше у тебя учиться. И воином я быть не хочу. Изабель эти слова ничуть не напугали. За её карьеру воина ей вообще не хотелось переживать. Она прекрасно знала, как можно заставить делать Айвен всё, что ей противно. Да еще провернуть все так, что дочь сама не поймет, это не её желания и мысли.   Девочка еле переступала с ноги на ногу. Её трясло, но она упрямо шла к выходу. — Куда ты хочешь пойти? — К Фредерику с Долорес. — Сейчас не время, — произнесла странную для своих взглядов фразу Изабель. Значит, показать пятилетнему ребенку ревенанта было самое время, а для игр времени в пять лет быть не должно. — Приляг на кушетку, я сейчас закончу с воспоминаниями даэва, отправлю его в лазарет, и мы пойдем домой, — Изабель оценила состояния своей дочери, та уже не была бледной, скорее, наоборот, детское лицо стало пылать и покрылось красными пятнами. — У тебя ничего не болит?   Айвен не ответила. Она находилась в собственных мыслях. Пыталась переварить, увиденное пару мгновений назад. Ей хотелось всё это забыть, но не получалось. Она перевела взгляд на культю мужчины и очередной раз содрогнулась. По её собственным ногам прошёлся озноб. Живот скрутило от жути. Как он теперь будет жить? — Мама, а что теперь с ним будет? — робким голосом спросила девочка, свернувшись в позе эмбриона.   Изабель несколько секунд молчала, доплетая нити в его сознание, а потом промолвила: — Продолжит жить, но теперь без охот. На самом деле без охот многие живут, вот я, например. Обычно такие, как я, нужны для более важных целей, нас берегут. Но он не такой. Он совершил ошибку, поэтому теперь будет за неё расплачиваться. Жизнь так наказала его. — За что? — За глупость. Он, видимо, не хотел учиться, прям как ты, — выделила так, чтоб дочери стало стыдно. А чувством стыда можно добиться очень много. — Я хочу учиться, но не так, — боязно стала отрицать Айвен. — У тебя нет выбора. Девочка не могла в силу возраста возразить. Она ещё сильнее свернулась в клубок, обхватывая свои ноги. Дэва расслышала собственное сердцебиение, лежа на боку, для нее это ощущение было в новинку. Новое открытие. Прислушавшись, начала его считать. Раз, два, три... Её успокаивал этот подсчет.   Глаза дэвы слипались, хоть до последнего она пыталась этому противостоять, смотря за тем, как мама работает. Изабель казалась дочери доброй и мудрой волшебницей во время занятий. Дэва так взмахивала пальцами, словно играла на музыкальном инструменте, а не избавлялась от чужих дурных мыслей. Тонкие пальцы, увенчанные кольцами, перебегали по голове ее пациента. Они и стук собственного сердца гипнотизировали маленькую Ларак. Поддавшись оковам сна, она все же закрыла свои изумрудные глаза, погружаясь в мир грез. В этот раз ей даже не нужно было представлять маму около себя, ведь она и так была рядом, плела паутину чужого сознания.   Изабель же долго не возилась — многолетняя практика и четкий план работы давали свои плоды. Она ушла в себя, дочь не подавала и звука, поэтому поддерживать это состояние было не столь и сложно. Последняя лента в разуме дива была сплетена. Советница отпрянула от головы мужчины и направилась к умывальнице. Ополоснув руки в леденящей воде, она решила умыться. Холодная вода привела и её сознание в порядок. Почти привела. В такие моменты женщина жалела, что не способна восстанавливать самообладание настолько же быстро, как это делают эмпаты. Возможно, если бы она была и на это способна, то ее радикальная агрессия стала бы выражаться меньше. Может быть, её бы даже меньше боялись в обители. Но это бы была не она. Ей нравилось чувство превосходства. Она видела, что многие даэвы, даже старшего возраста, остерегаются её. Боятся — значит, уважают. Изабель грела эта мысль. Она смогла достичь всего этого своим трудом, поэтому стыдиться ничего не собиралась. Но в этот раз даже она — одна из самых решительных дэв в обители — решила, что поступок её по отношению к собственной дочери был немного жесток. Растирая пальцами гудящую и напряжённую голову, она по привычке сама себе произнесла: — Что же ты делаешь, Изабель?   Дэва сощурилась, уже мысленно отвечая: “свою работу”. Она все еще растирала лоб. Новый приступ мигрени. Для практикующих сомниумов или эмпатов ничего необычного. За свою жизнь она научилась бороться с болью, в крайнем случае — терпеть её. Но вот она повернулась в сторону Айвен, которая тоже уже несколько раз жаловалась те же приступы в свои пять лет. — Ты ужасная мать, — вновь сказала она сама себе, такие монологи с самой собой у неё проявлялись достаточно часто. Изабель давно себе в этом призналась, хоть для неё это было неприятно.   Она была прекрасна в любой области, за которую бралась: военное дело, преподавание, науки, дар сновидения, политика и даже врачевание. Однако именно материнство не давалось ей так гладко. Была у дэвы догадка, что причиной тому некая жестокость характера, которая помогала ей в остальных аспектах, но была немного лишней, когда дело касалось дочери. Она ничего не могла с собой поделать, просто нужно было смириться. Это Ларак и пыталась сделать, но каждый раз кто-нибудь ей обязательно тыкал пальцем в то, что она не самая и лучшая мать. Но ведь не каждому нравится подтирать сопли. Изабель с ужасом вспоминала первые годы жизни с Айвен, когда та была совсем беспомощной. Сейчас с ней стало безусловно легче.   В будущем, когда Айвен вырастет и, советница очень на это надеялась, поумнеет, она хотела стать с дочерью близка, как старшая подруга, от которой можно набраться опыта. Она грезила о том, что Айвен будет разделять её взгляды и преданность к обители. Они бы вместе изучали свой кровный дар и постигали науки. А сейчас ей нужно было только терпеть.   Мать отвернулась от спящей и испуганной дочери. Ей стало легче хотя бы от того, что в этот раз она смогла уснуть. Рука дернула за нить, которая шла к крылу дежурного врачевателя, чтобы раненого забрали. Сама дэва начала приводить кабинет в порядок: она не любила, когда что-то лежит не на своих местах, хоть и логика расположения всех ее вещей была понятна лишь ей.   Расставив все склянки и помыв посуду, в которой разводилась ведия, она села за стол описывать случай даэва для отчетности и учебных пособий. Подобные знания помогали ей писать научные труды. Также в отдельную книжку Изабель заносила информацию об уроках и практиках дочери, некий журнал для анализа её продвижений. Если эти записи попадут не в те руки, то всю обитель Сорель могут сжечь. Отвлек дэву стук в дверь, что стал поводом для небольшого раздражения, подавив которое, она лишь сказала:    — Войдите, — женщина сразу поняла, её никто не услышал из-за печатей тишины. Это разочаровало в самой себе. Но стук тот тоже был больше предупредительным, потому что и без всякого разрешения в кабинет зашли два даэва-помощника врачевателя. Обычно ими становились ученики с даром врачевания или те, кто хорошо мог управляться в тылу, но с борьбой у них были проблемы. Так или иначе в кабинет к ней зашли два даэва, по возрасту лет на пять-шесть младше ее самой. — Предупредите дежурного, что пациент, возможно, будет буйный. Передайте записку, там рекомендация с успокоительным и направление на повторный сеанс у сомниума, — не поворачиваясь, указала дэва на конверт, лежащий на краю стола. Повторные сеансы после воздействия Изабель всегда были лишь формальностью. Если чего-то не сможет сделать она, то это не сможет сделать никто. Именно поэтому ее посетителей всегда отправляли на проверку к ученикам, чтобы те пытались проникать в сознание к другим. — Еще бы эмпата к нему приставить перед пробуждением, но это необязательно, — всё же повернувшись и даже встав, добавила советница.      Оба переложили даэва без ноги на переноску. Один див, что был немного щуплым, пялился в сторону Айвен. — Что такое? — не выдержала женщина. — Ребенка тоже на охоте нашли? — робко и с нотой трагичности спросил этот молодой див. — О, Эсмира, дай мне терпения. Нет, нечисть побери, — такому странному сочетанию слов с упоминанием богини и брани, можно было поучиться. Но глупость действительно выводила советницу из себя, а верующей она не была. И разве нельзя обратиться к логике? — А что тогда с этой девочкой? — Она спит. Это можно понять, если включить мозг. — Спит в Вашей лаборатории? Женщина невольно вскинула брови. Неужели такие глупцы могли работать с врачевателем? В их же случае медицина бессильна. — Да, в моей лаборатории спит моя дочь, а вам двоим следует отсюда убраться от греха подальше, — Изабель не то чтобы скрывала существование Айвен, но и не распространялась о нём. Придёт время, о ней ещё заговорят. Только у тех, кто знал тяжелый характер советницы, возникал резонанс. Никто не думал, что у нее могут быть дети, образ немного не с тем ассоциировался. Всё же никто в здравом уме бы не доверил Изабель Ларак, женщине, которая вскрывала трупы своих знакомых, доводила соседок по комнате в Академии до срыва от кошмаров и беспощадно ставила эксперименты на всём, что только движется, ребенка и не отправил бы его к ней в лабораторию. Но со своим собственным она была вольна делать, что только вздумает. Айвен ведь и сама была неким экспериментом, проводила который Изабель в том числе и на себе. Опыт тот стоил ей почти года жизни. Отвратительного года. Потом она не стеснялась браниться на повитух, когда ей чуть не сломали таз и разрезали всё, что только можно было разрезать. Дочь досталась ей тяжело, от этого ценность Айвен в её глазах была баснословной. Терпение Изабель стоило дорого, девочка уже должна бы была брать в долг у самого короля, если бы ее мать попросила компенсировать все нервные клетки. — Да, простите, — сказал второй див, поторапливая напарника.   Оба удалились, забрав тело калеки.   Ночь уже вступала в свои права, дел на вечер у Ларак больше не предвиделось. Сначала она хотела разбудить дочь, но потом подумала, это обойдется ей дороже: девочка может начать хныкать, что бесило её мать, или, что еще больше раздражало, бегать по дому, не давая Изабель хоть толики покоя за разработкой новых теорий.   Она взяла дочь на руки, поправляя параллельно с этим свой меч, и вышла, запирая дверь на ключ. Айвен, ничего не замечая, всё время сопела. Её дыхание было учащенным, что указывало на дурной сон. Была бы Изабель жалостливой, облегчила бы страдания девочки. Но она все же являлась практичной, поэтому считала, что Айвен должна со всем справиться сама. Осознанные сны тренируют сомниумов.   Мигрень Изабель усилилась. Она сощурилась от боли сильнее, чем это бывало прежде. Возможно, кошмары этой ночью посетят и её. Хотя мало что способно напугать саму Изабель Ларак. Дэва с ребенком на руках медленно поплелась по лестнице. Её голова гудела очень сильно. Глава за день заставил стереть память у троих, див с теневым заражением её добил. Но она не смела показывать боль, никто не должен видеть слабости правой руки главы.   Изабель остановилась ненадолго, когда Айвен на её руках зашевелилась. Девочка сильнее прижалась к матери, а после обняла ее за шею, будто во сне пыталась кого-то удержать. Женщина не предала этому особое значение, и собралась идти дальше, как из-за поворота на неё вышел глава. — Куда собралась? — сухо спросил он без малейших любезностей. — Видимо, обратно в лабораторию? — Нет, — тихо, чтобы не потревожить чуткий сон ребенка, сказал глава. — Я тебя провожу, нужно поговорить.   Только когда они вышли из подземелья, дэва решительно спросила, понимая, к чему идёт речь: — Сколько?   Даже тихий шёпот смог нарушить гробовую тишину обители после отбоя. И в шёпоте том была невыносимая боль великого ученого, которому не дают развиваться дальше из-за постоянных приказов главы. — Десять. Это на ближайшие два дня. — Глава, я не вечная. — Тогда обучай кого-то еще. Но послезавтра все 10 бунтовщиков должны быть самыми покладистыми подчиненными на свете. — Вы же понимаете, что на каждого уходит на несколько часов? — Изабель нуждалась в практике дабы совершенствовать новое и несовершенное открытие, но постоянный конвейер из неугодных главе не давал обдумывать каждый свой шаг и вводить разработки. — Я сегодня провела три таких сеанса, даже это было слишком. А тут минимум 5 за день. — Хорошо, сколько времени тебе нужно? — Хотя бы неделя. Мне бы свою голову успеть в порядок привести.   Глава остановился и задумался. На его лбу выступила морщина, показывающая всю серьезность. Ларак подумала, что он пытается просчитать, когда и по сколько она сможет работать. — Завтра и послезавтра сможешь принять пятерых? Остальные отправятся на охоту и больше никогда не вернутся. — Смогу, — уверила она, не колеблясь. Иногда свои силы Изабель не рассчитывала, но за день пять голов можно спасти от казни. Она не жалела жизней, она знала про выгоду и что та несёт. Даэвы прошли половину пути в тишине, не предвещающей ничего хорошего. Изабель думала, что глава не высунется из обители, но тот пошел с ней на улицу. Она не была в тот вечер готова проводить с ним много времени, силы покинули её ещё после обеда, а тело стало напоминать, что она женщина ближе к вечеру. Но Ларак решила не думать об этом, в крайнем случае всегда можно объяснить, что глава наглеет. В мягкой форме, естественно. Всё в её лаборатории, как и сам кабинет, преподнёс почти к её ногам именно этот див. Некоторые редкие вещи ей пришлось заработать. Конечно, это маловероятно, но глава, если не подбирать слова правильно, мог всё и отнять.   Тишина после бури расслабила мысли. Где-то в траве стрекотали сверчки, а возле кустов летали светлячки, рассеивая тьму. Сырость отдавала прохладой на коже. Советница будто на мгновение перенеслась в детство. Тогда она ещё могла радоваться от небольших открытий. Эмоции чувствовались ярче, а улыбка появлялась чаще. Тогда она чем-то была похожей на дочь, но в разы проворнее. Эти воспоминания чуть ли не единственные грели ей душу, вернее то, что от неё осталось.   Она бы так и продолжила стоять на улице, если бы не мужчина возле. Все было хорошо, пока див не отвлек задумчивую советницу от собственных мыслей: — Что с твоей дочерью? — задал очень пугающий для Изабель вопрос мужчина. Она невольно остановилась на мгновение, но быстро опомнилась и зашагала дальше, чтобы не показывать волнение. — Всё хорошо. — Очень сомневаюсь. Мне тут рассказали, что она очень часто с тобой в лабораторию начала ходить. — И кто же Вам это сказал? — зачем-то решила поинтересоваться она, будто не знала ответа и то, что от неё его решат скрыть. — Это неважно. Важно, зачем она к тебе ходит. Твоя работа не должна быть доступна для детских глаз. И вообще для каких-либо глаз.   Главе Сорель мало кто и когда нравился. Но к Айвен Ларак он испытывал симпатию, девочка казалась ему очень забавным ребёнком, непохожим на его собственного сына. Именно с ним в паре он мог провести различия, которые восхищали его. Но ещё главу привлекала перспектива того, что в будущем у дочери советницы будет настолько же сильный дар. Это очень сильно помогло бы Изабель и всей обители разом. Поэтому Айвен он искренне интересовался, ставя на неё большие планы в своих играх.   — Скажи честно, — требовательность в голосе покрылась сталью. —Ты одна из немногих, кому хочется доверять. Если ещё и собственная советница начнет мне врать, то что говорить про остальных?   Белль в секунду подобрала слова: — Айвен проявила интерес к дару. Я решила, что это нужно поощрять. Из-за этого и беру к себе в лабораторию, разбираю с ней теорию. Сегодня засиделась допоздна, вот она и заснула, — искусно утаила правду от главы советница. Он просил часто проворачивать подобные трюки с другими, особенно когда нужно было утаить невыгодную истину. Только не догадывался Господин Сорель, что от него тоже можно скрыть нечто, что не выгодно уже другим. — Это замечательно, её нужно обязательно хорошо обучить. Девочка будет достоянием нашей обители. — Всенеприемно, глава, — согласилась Ларак, глаза девушки хитро сверкнули. Всё же теперь Господин Сорель на её стороне. Даже если она и выставила Госпожу Долорес дурой, ей не было её жалко. Старуха сама лезла не в свои дела.   Дойдя до дома, оба посмотрели друг другу в глаза. Глава больше ничего не хотел. На этом они и распрощались.   Когда Изабель закрыла за собой дверь, с облегчением переступив через порог, голова кольнула вновь. Приступы стали сильнее, она заметила увеличение интенсивности боли сразу, когда её начальник стал заставлять обрабатывать разум все большего и большего количество неугодных ему. Первые полгода таких даэвов было от силы пару за месяц, и то, бралась за них Ларак, чтобы отточить навык. Но теперь, когда стало предельно ясно, что она научилась стирать память, даже просто оставляя пробелы, и видеть знания из прошлого, он стал слать к ней пленных и недовольных пачками. Так было удобно получать сведения, если под пытками затворник не хотел выдавать информацию. Но это дало свой отпечаток на состояние ученого сомниума. Поэтому, чем раньше Айвен начнет помогать матери, тем раньше станет полезной обители. А это ведь и есть то, для чего живет каждый даэв? Айвен мирно спала на кровати, пока её мать готовилась ко сну, а после наварила для себя целебный отвар от головной боли и, казалось, всех проблем. Она совсем не заботилась от том, что делала это достаточно шумно, дочь уже находилась не в той фазе сна, чтобы просыпаться от каждого звука. Да и энергии на восстановление дива она затратила достаточно много. Только вот после шестидесяти минут спокойного сопения, ей опять начало видеться нечто дурное, заставляющее нервно дышать и шептать что-то неразборчивое. Изабель это увидела и решила не вмешиваться. Так бы она и не обращала на дочь внимание, если бы та не сказала выделяющуюся фразу, которую её мать не могла игнорировать: — Нет, мама, ты монстр, — дрожащим голосом прошептала дэва. На её щеке серебрилась слеза.   Мама Айвен сделала несколько глотков отвара, становясь возле кровати дочери и прижимая руки к груди, и в недоумении смотрела на дочь. Она знала, что наводит страх почти на пол обители своим хищным взглядом, наивысшим после главы статусом. Про жестокость советницы ходили слухи и даже легенды. Но собственная дочь? Не думала Изабель, что может появиться у неё в кошмарах.   Всё же за любопытство Айвен нужно говорить спасибо не её отцу, а именно этой дэве. Вот и в ту секунду именно оно захватило сознание женщины. Идея воплотилась в действие, Изабель поставила отвар на прикроватный столик и, садясь на край постели, коснулась лба дочери. Она лишь хотела подсмотреть её ночные видения, но не облегчить.   Быстро преодолевая барьер, она увидела себя во сне дочери. Только конечности дэвы там были удлинёнными, глаза горящими красными огнями, а кожа серой и покрытой черными жилками тьмы. Она пыталась задушить Айвен, пока девочка жалобно скулила, делая небольшие, но частные вдохи.   Ларак вышла из чужого сознания. Ей отчего-то стало не по себе. Но взяв кружку с отваром, она отмахнула угрызения совести, и сама легла спать. Если дочь считает ее монстром, так тому и быть. Айвен проснулась с восходом солнца. На этот раз мама была рядом, лежала в своей кровати. Дочь обрадовалась этому, но потом испугалась. Ей почудилось, что она не дышит. Сон маленькая Айвен не помнила, но отголоском ей казалось, что она навредила маме. Подбежав к спящей дэве, она прислушалась. Дышит. Странно. Почему она тогда всё ещё дома?   Решив, что мать будить опасно, Айвен сама, как и обычно, начала собираться. Она обдумывала всё, что произошло вчера вечером. В конце концов решила — она помогла другому. Это благородно, как на то не посмотри. Айвен принесла пользу, другие дети такими крупными победами похвастаться не могли.     Девочка помнила, после встречи с ревенантом из воспоминания ей снилось нечто дурное, но что конкретно — она забыла. Возможно, оно и к лучшему. Жаль, что Изабель не забудет об кошмаре дочери, который в наглую подглядела.   Айвен уже почти готова была выйти из дома, как услышала тяжкий вздох матери. Она будто вышла из вечного сна, а не проснулась после ночи. Айвен даже обернулась на этот звук, с мученическим мычанием. Мать, вновь страдала от головной боли, прижала руку к правому виску, оперившись на локоть.   — Нечисть побери, Айвен, который час? — произнесла она таким голосом, каким разговаривают пьяницы в похмелье. Но для даэвов не существовало такое понятие. — Сука, я все проспала.   Забыв о дочери, грубо выговорилась женщина. Она не так уж и редко употребляла людскую брань, но если делала это, то не стеснялась. — Мама, не ругайся, — испуганно попросила маленькая дэва. — То же самое я главе буду говорить, почему ты меня не разбудила? — перекинула ответственность на дочь Ларак. — Я... я не знаю. Изабель встала и за пять минут собралась кое-как. Волосы, что она обычно заплетала в косу, остались распущенными, мантия плохо завязанной, а мысли перекошены. Вставив меч в ножны, она фурией побежала на встречу к главе, получать поручения. В обители её уже поджидал злой Господин Сорель, который, после целого дня работы на него, лишь отчитает советницу за опоздание.   Айвен же привычно продолжила свое утро. Днём она пошла в беседку, где, как и прежде, сидели Долорес и её внук, будто не уходя оттуда даже на ночь. Фредерик что-то активно выспрашивал у бабушки, та, в свою очередь, нехотя кряхтела ответы. — Добрый день, — спокойно сказала девочка, садясь возле наследника. — Айвен, представляешь, у лошади отца начались эти…  роды. Скоро появится маленький жеребенок, — с порога заявил мальчик, — Долорес, а как этот жеребенок попал к лошади в живот? — Фредерик, хватит, — видимо, наследник ордена уже успел разбить Долорес голову. — У меня все мысли уже взорвались от тебя. — А у людей и даэвов тоже рождаются дети из живота? А они как там появляются? — Спроси у своего отца, пусть он тебя расскажет всё. А у меня сиди спокойно, — с малой долей раздражения процедила пожилая женщина.     Фредерик с крупицей презрения посмотрел на родственницу, а потом заявил: — Отец ничего не расскажет, ему бы лишь бы меня куда-то сбагрить. — Я понимаю, ты цитируешь великих, но не стоит так ему говорить, всё же я не хочу портить отношения с сыном, как ты не хочешь портить отношения со своей мачехой.   Внук Долорес с прищуром на нее хитрым посмотрел, но отвечать ничего не стал. — А когда жеребенок появится на свет? — решила попытать удачу в разговоре с бабушкой друга младшая дэва. — Обычно, они быстро появляются. Но тут уже как получиться, Айвен. Вас туда тоже не сразу пустят, спустя какое-то время. Лошадь будет переживать, если к её ребенку будут подходить все, кому не лень. — Мама когда-то говорила, что они почти сразу после рождения начинают ходить. Лошадёнок не убежит от неё? — Жеребенок, Айвен, — поправила женщина. — Нет, не убежит. Это же его мама. — Мне вчера хотелось сбежать от мамы. Но она сказала, что нельзя. — Что случилось? — Ничего, просто занятие было страшным.   Хоть лицо Айвен и избавилось от темных полумесяцев под глазами, девочка все ещё была немного хмурая. Её сознание будто витало не в облаках, как обычно, а где-то в грозовых тучах, что вновь начали собираться на небе после проливного дождя вечером и ясной ночи. — Давай я еще раз поговорю с ней на этот счет? — Нет, она ругаться будет.   Где-то вдалеке сверкнула первая молния. Вечер пришёл незаметно для Изабель. Всё утро и день она стирала память трём предателям обители. Глава потребовал, чтобы те стали чуть живее овощей, ибо убивать их было нельзя, но наказать и рты позакрывать точно нужно. Абсолютная власть семьи Сорель должна оставаться непоколебимой.   Глава остался недоволен Ларак. Она могла бы сделать за день больше, но проявила безответственность и не пришла на рабочее место вовремя. По крайней мере, он так искренне считал. Его слова не ранили женщину, она привыкла к жестким речам. Однако некую злобу она все же затаила. Он требовал от неё слишком много. Ей, как и любому живому существу, хоть иногда нужен был покой. Только его не было. Поэтому она, словно рабыня своего господина, обрабатывала сознание четвертого даэва, чтобы потом перейти к пятому. Ларак захотелось доказать свою надобность, она решила во что бы то ни стало, стереть память у десятерых. Если главе будет и этого мало, то он станет одиннадцатым.   Виски кололо с невыносимой силой. Советница не предавала этому значения, она лишь дальше плела нити ложных воспоминаний, заменяя их ненужной для обители информацией. Громкие голоса затихнут, останется лишь страх. Женщина не замечала ничего вокруг, ей были безразличны шорохи собственной мантии, вздохи и стоны дэвы, лежащей на столе, мужские шаги. Господин Сорель нормировал всё после совета. Глава посчитал, что ему необходимо быть там, хотя до этого дела Изабель в лаборатории его не интересовали. Тот сначала пытался разговаривать с советницей, но она дала понять, что внешняя политика и подождет.   Изабель отпрянула от головы “больной” и помассировала собственную, опиравшись об стену. — Готова, — лишь сообщила она начальнику, мерившему шагами её кабинет. — Еще одного принять сможешь? — Да.   Ничего, кроме да. Четкое и отрезное, не требующее возражений.   Изабель села за свой рабочий стол, чтобы посмотреть журнальные записи. Отметила ещё одного пациента и способы, которые применяла для работы на над ней, чтобы после вновь попытаться вывести очередную закономерность. Потом Изабель лишь положила голову на столешницу, стараясь не замычать от боли. У неё не вышло, ели звучно звук вырвался из чертог тяжело вздымающейся груди. Господин Сорель это услышал: — Бель, нужно позвать врачевателя? — Я сама себе врачеватель, не утруждайтесь, — прозвучал женский голос с надрывный хрипотцой. — Сколько времени до прибытия еще одного даэва? — Сейчас он сидит в подземелье, приведут сразу, как ты скажешь. — Не хотите чая? — Изабель повернула голову в сторону мужчины, который тихо сказал “откажусь”. — Я сделаю себе один отвар, Вы не против? — Хоть вина напейся, только работай. — Нет, вина я напьюсь ночью, — немного веселее сообщила дэва, будто разговаривала она не с главой, а другом. Но они уже столько времени друг друга знали, что грань начальник-подчиненный иногда оставалась без внимания. — Вот уложу Айвен спать и почувствую себя живой. — А потом вновь проспишь? — Я уже три раза повторяла, что не пила вчера.   Ларак не нравилась насмешка в голосе главы. Хоть воином он и был более опытным, никогда не занимался тем, что каждый день делает советница. Он не испытывал кластерных головных болей, не знал, знал, как можно задыхаться от кошмаров и не испытывал возможности своей психики изо дня в день. Как он мог её судить? — Да, но пришла сегодня не в лучшем виде, — всё так же не отступал див. — Это не самый приятный комплимент для женщины, — немного тише прошипела под нос Ларак, делая глоток отвара. Тепло разлилось по горлу и груди. — Когда в прошлый раз я видел в тебе женщину, ты попросила больше не подходить. Но потом сама набросилась в гостиничном дворе. Кто бы знал, что сама Изабель Ларак может быть не только холодной статуей? — Ничего людское мне не чуждо, — парировала дэва, вспоминая под чем она была, когда ворвалась в комнату главы.   Проведя с ним время, она удалила жажду, мучившую какое-то время. Молодое тело иногда не поддавалось разуму, будто вызывая животные инстинкты, и женщину это злило. Она слишком сильно любила держать всё под контролем, а та слабина показала начальнику новую грань ее личности, постичь которую она и сама бы не хотела. Только глава больше не интересовался в каких-либо отношениях. Уже поздно. У него есть жена, и, что самое важное, наследник. Остальные связи для него были просто способом хорошо провести время без всяких обязательств. — Ты бы могла чаще показывать это людское в себе, но… — Но я сделаю вид, что не слышала это, — раздражение и остаток гнева на главу не хотели слышать продолжения. Если бы он даже взял сейчас ее здесь на столе, то не принес бы себе удовольствия. Только ушёл с хорошим ушибом, да явной обидой на Ларак. Она не шлюха с радужного дома, без желания или выгоды не ляжет с ним в постель. — Если бы ты хотела слышать чуть больше, то сейчас бы занимала не пост советницы. — Но тогда бы это была не я, — повернувшись спиной к главе и лицом к столу, шёпотом сказала она. — Тогда бы это была не ты, — повторил за ней, соглашаясь, див. Кровь семьи Сорель была очень сильной, но выгодные партии с хорошим генофондом никогда не пресекались. У этой женщины был шанс, но она его игнорировала и ни о чем не жалела.   Изабель вновь села писать свой дневник сеансов. В будущем он поможет Айвен в изучение дела матери. Она описывала все, вплоть до платонических чувств пациентов: легкое покалывание, похожее на ощущение затекшей конечности. В отличие от нее, Айвен сможет сразу обучаться по хорошим материалам. С ними ей будет легче познать все тонкости. — Орден Меча и Справедливости вновь на совете выделился, — перевел тему разговора в другое русло глава. — Предложил провести переговоры с теневыми. Хочет, чтобы отряды были смешанные, но выходили из одной обители. Иными словами, предпочел, чтобы светлые обители принимали к себе теневых и отправляли светлых к ним для обмена. — Он себе третью жену решил взять? Только теперь теневую? — с иронией спросила женщина. — Не удивлюсь. Но его поддержали несколько крупных обителей. Ты же советница, Бель, советуй, что делать нашей обители.   — А что Вы хотите? — Промолчать. Если мы не согласимся, то люди и король могут подумать, что на их жизни нам плевать, а единственное, что мы ходим — статус. На благословенность короля можно не надеяться. Но это же теневые! Соглашаться на эту авантюру я тоже не собираюсь. — Молчать нельзя. Мы один из крупнейших орденов. Если будем отмалчиваться, то потеряем всякое влияние. Что размер, если голос наш перестанут слышать? Так и скажите: мы не можем этого допустить. Всем известна история ордена Хранителей. Чего они хотят этим добиться? Да и к тому же, рано или поздно такие обмены неизбежно приведут к запретным связям, а после и союзам. Светлые и теневые должны жить на одной территории в одном случае: когда проходят обучение в Академии Снов. А глава Мечей и Справедливости просто спятил. Сам не понимает, что творит. Его и в собственной обители за идиота принимают. Не понимаю, кто ему слово вообще на советах глав дает.  — Ты права, — лишь согласился глава, обдумывая всё сказанное.   Что ему нравилось в советнице, так это её умение находить доказательства правильности нужной ей позиции в одну секунду. С ней никто и никогда не мог спорить долго, ведь в конечном итоге это бесполезно. В спорах с Ларак можно просто было выйти дураком. На эту авантюра однажды попался и глава. Тогда-то она и завоевала его уважение.   Через двадцать минут всё же привели ещё одного пациента, уже находящегося под ведией. Женщина сначала не обратила внимание на того, кого привезли. Но, повернувшись, она увидела даэва, который совсем недавно чуть не увел Айвен куда-то за собой. Она перевела взгляд с него на главу и обратно. Не ожидала дэва, что возмездие придет так быстро.   Радужки её глаз потемнели, изменив цвет с пыльно-зелёного на тёмно-изумрудный. Ярость и жажда наказать глупого дива вспыхнули в обычно безразличным ко всему сердце. — Давайте по легенде скажем, что он упал лицом об камень? — яростно процедила дэва. — Что, прости? — Можно я ему нос разобью? — задала с горящими глазами уже конкретный вопрос Изабель. — Он недавно очень сильно передо мной провинился. — Это ты руку Эйвару сломала? — Он покушался на жизнь моей дочери. Что я ещё должна была сделать?   Она подошла за к столу и размяла руку. Попыталась просчитать наиболее выгодный угол удара. — Изабель... ты бы... Советница уже со всего размаха ударила его по лицу, вызывая носовое кровотечение. — Хуже уже не будет, клянусь, — смотря в глаза главе, сообщила дэва. —Мне как-то легче даже стало, — радостно, несмотря на головную боль, произнесла она.   Глава смотрел на нее в недоумении, но возражать не стал. Видел, что у советницы состояние уже не самое лучшее, она не ведает, что делает.   Ларак поправила перстни на пальцах, последний раз потерла собственный лоб, будто это поможет избавиться от мигрени. Естественно, не помогло. Но начинать процедуру уже было нужно. Она резко, не церемонясь, ворвалась в его сознания, не боясь нарушить связи в мозге. «Он все равно им не пользуется», — в голове прокрутили мысль Изабель.   Див перед принятием ведии знал, в отличие от предыдущих посетителей лаборатории, что его ждет. Ларак сама пришла в темницу и сказала ему об этом, насмехаясь над ним. Единственное, что она не учла, так это то, что его приведут именно в этот вечер.   Пройдя все оболочки сознания, она увидела его мысли, прошлое, сны. В дымке вспыхивали и пропадали картинки, заменяясь новыми, будто помогая Изабель выбрать, какая нужна именно ей. И вот, один из последних снов очень привлек ее внимание. Там она увидела себя (а именно эта деталь и привлекла внимание) обездвиженную невидимой силой. Недолго думая, советница перенаправила русло энергии именно в этот сон.   За свою практику она видела себя в чужих снах от силы раза три. Один из них, к её сожалению, был для детских глаз. Именно поэтому она старалась не выискивать подобное в сознание других. Некоторые вещи лучше не знать.   Но в этот раз все поменялось. Изабель прекрасно знала, что этот даэв искренне желает ей зла. И вот, картина раскрылась: там была не только она, но и не дочь, над которой див издевался. Айвен была вся в крови и слезах. Она кричала с невыносимой силой, такой, что Изабель через барьер собственной магии услышала эту отчаянную мольбу пред матерью. Звук эхом пронесся в голове, вызывая неприятную вибрацию по костям черепа.   А эта бестолочь улыбалась, нанося одно за другим повреждения на теле ребенка. Ему нравилось смотреть на то, как Ларак мучилась от собственного бессилия. Изабель понимала, он действительно способен на нечто настолько ужасное. И если бы эта злоба была направлена на саму женщину, она бы это пережила. Но тут речь шла о беззащитной и маленькой дочери. Не зря она отдала ей один из самых острых из зачарованных ножей.   Её сердце как-то несвойственно сильно сжалось и подскочило в груди. Дрожь сковала в бессилие все тело. Руки тряслись. Изабель услышала звон в ушах. Стало настолько плохо, что головная боль отступила на второй план. Она потеряла нить сознания, понимая, что не видит больше ничего, а просто блуждает по чужому сознанию, теряя при этом собственное. Ей было достаточно того, что она уже увидела. Упиравшись в край операционного стола, где лежала голова, которую ей очень хотелось отсечь от тела, она попыталась прийти в себя. Нужно было всё заново начать. Однако Ларак поняла, она не сможет. Перед глазами рассеялась не только картинка чужого сознания, но и поплыла реальность. Через гул в ушах она слышала, что див, находящийся с ней в лаборатории, пытался что-то говорить. — Бель, отпусти его волосы, — стало единственной понятой фразой. Она опустила глаза на руки, они действительно вырвали клоки волос, оставляя кровяные подтеки на месте. — Изабель, пошли, присядем. На сегодня достаточно.   Она разжала длинные пальцы с кольцами, чувствуя, как мужская рука опустилась к ней на поясницу. По позвоночнику прошла дрожь. Ноги подкосились, и она с позором упала на руки главы. Глаза стали устремлены в потолок, освещённые яркими лампами с соком глимы. Мгновением ей почудилось, что так пройдут последние в её жизни секунды. В лаборатории, с глазами, устремленными на обшарпанный потолок. Спустя секунду она закрыла и очи, впадая в забытие.   Когда женщина открыла глаза, над ней стоял врачеватель. Он поднёс к её носу склянку с нюхательной солью. Сильный кашель сотряс грудь советницы, от чего её чуть не стошнило. Дэву сковало какое-то мерзкое чувство, будто подсознание твердило, что это ещё не все. — Сядьте, — скорее не попросил, а приказал врачеватель. Приказы врачевателя слушали всегда и все. Не важно какой у тебя возраст, статус и сколько у тебя звёзд.   Старик в фиолетовой мантии прижал два пальца к женской шее, измеряя пульс. Между бровей пожилого дива пролегла складка, что-то ему не понравилось. — Слабое сердцебиение? — предположила Изабель с хрипотцой в голосе. — Очень слабое. Валерьян? — Он. — Мигрени? — Да.   Обменялись фразами два даэва, понимая друг друга чуть ли не с полуслова. Всё же основы врачевания в любом месте почти ничем не отличалось. — Нельзя использовать дар так часто. — Выхода нет.   Див замолк. Он понимал, чей приказ выполняла Ларак. — Тогда без валерьяны. Не самый безопасный способ справляться с болью. — Для меня важна действенность.   Врачеватель лишь развел руками. Изабель и сама прекрасно всё знала, он это понимал. — Ничем больше помочь не могу. Доброй ночи, — вышел див в фиолетовой мантии прочь, забирая свою небольшую сумку с лекарствами.   Ларак осталась одна. Тело даэва забрали, главы не было. Её бросили будто на произвол судьбы. Если бы после молодости в ней остались слёзы, она бы, возможно, заплакала. Но нет. В груди что-то измучено сжималось. Каменное сердце, которое редко, но больно покалывало. Она уже думала просто лечь обратно и попытаться переварить всю ситуацию, но глава всё же отворил эту проклятую дверь. — Что это было? — Не рассчитала силы, — отчасти правду сказала Изабель. Если бы она злилась на пациента в более стабильном состоянии, такого бы не произошло. Его жену она покалечила, когда тоже находилась в плохом состоянии. Тогда она забыла закрыть дверь, что являлось высшей степенью безрассудства, и отвлеклась на дочь. Поэтому ту дэву свела с ума именно Ларак. Когда на кану стоит чужая жизнь, нужно быть внимательнее. Первое, чему учили врачевателей — не навреди. Но Изабель была советницей, ученым, воином. Не врачевателем. Могла ли она нарушать клятву врачевания? Наверное, нет. Но столько раз нарушив, она не могла остановиться. — Нет, тут кроется что-то еще, — подловил на недоговоренности глава. — Я видела его сон. Он пытал мою дочь и улыбался. Представьте, глава, если бы Вы узнали, что на жизнь Вашего сына хотят покуситься, — посмотрев в безразличные глаза, она попыталась найти хоть каплю понимания. — А на Айвен он уже пытался напасть! — будто под звук метронома отчеканила женщина. — Я его убить хочу, а не память стереть. — Никогда, Изабель, слышишь, никогда не ставь свои обиды и интересы в один ряд с работой. Он не тот, кого можно было убить. Если твоя дочь станет чьей-то жертвой, то только по твоей вине.   В тот момент Изабель очень хотелось возразить главе, наорать на него. Ведь это из-за его приказа ей пришлось стереть память того дива. Из-за его приказа этот подонок возненавидел Ларак и её дочь. — Я не успела восстановить его мозговые связи, — поборов гнев, с виной призналось она. — Он не очнётся, пока я не доделаю всё, — сообщила дэва, понимая, что сглатывает слезы. Она чувствовала себя словно не в своем теле. Будто она и вечно ноющая дочь поменялись местами. — Мне нужен час, я все переделаю. — Поздно, его уже казнили, — отрезал глава. — Иди домой и подумай, нужна ли тебе твоя должность.   Глава вновь вышел. Дэва сделала нечто противоестественное для самой себя. Она заплакала. Сама не поняла от чего, она злилась на себя, главу и обитель в целом. Ненависть и гнев стали выплескиваться через чуть слышный вой. Изабель не узнавала саму себя и это раздражало её. Женщина сама не понимала своего поведения, его ничем нельзя было оправдать. Она просто сглупила. Очень сильно сглупила. Её чувства и переживания не должны отражаться на обители. Главное — доказать свою верность, а остальное никого не интересует.   Советница успокоилась, обдумала все. Она пришла к выводу, что с поста советницы её сможет сместить только смерть. Отныне она просто перестанет показывать всё живое в себе при главе, но с должности не уйдет добровольно.   Посмотревшись в небольшое зеркало, она увидела слегка покрасневшие глаза, контрастирующие с темно-зелеными радужками, и синяки под глазами, будто её держали в этом подземелье без солнечного света год. Волосы, собранные шпилькой, были растрёпаны, мантия немного мятой. Она выглядела очень жалко и болезненно, какая из нее советница? Глава был прав.   Умывшись прохладной водой, обдающей лёгкой свежестью, Ларак погасила свет и вышла прочь с подземелья. На улице свежий воздух обкатил её лицо своей прохладой. Никого не было видно, это стало для Изабель хорошим знаком. Она, словно пьяная, неуверенно зашагала домой. Ей просто хотелось взглянуть на Айвен, словно один её вид способен облегчить страдания. Конечно, способен. Смотря на дочь, дэва понимала, для чего все её страдания.   Она открыла дверь в дом. С порога почувствовала аромат лавра, которые они вместе с дочерью высаживали пару месяцев назад.   В доме было подозрительно тихо. Слышимость в нескольких небольших комнатах всегда оставалась хорошей. Дочь непременно должна заметить прибытие матери. Так обычно и было, но в этот раз Изабель даже запереживала. Вдруг мертвый и глупый Эйвар смог достать ее наследницу? Но все обошлось.   Айвен тихо сидела и пыталась читать книгу “Большая энциклопедия о физиологии и анатомии животных”, привезенную для нее матерью из столицы. Она нависла над столом так, что своей головой загораживала половину света. Девочка для своего возраста поразительно хорошо читала, хотя бы в этом её ставили в пример для Фредерика и остальных, даже если маленькая дэва никогда и не желала выделяться.   Изабель осторожно подкралась к дочери со спины, ненароком ее напугав. Та немного вздрогнула, но слова не сказала. — Сядь хорошо, осанку испортишь, — не желая нарушать таинство, вызванное тишиной, шепотом попросила мать у дочери. — Тебе нужно ходить с гордо поднятой головой. Ты особенная в своем роде, Айвен.   Ребенок не отреагировал. Её хваленые особенности только звучали как нечто хорошее. На деле же от них почти никогда не нужно ожидать чего-то приятного. Но маму младшая Ларак послушалась — села ровно, как того потребовала взрослая дэва.   Мать Айвен даже не поняла, почему дочь не отрывается от книги. Обычно девочка встречает её, чуть ли не падая в ноги. Тут же почти не обратила на ее приход внимание. Самолюбие старшей Ларак немного пострадало. Она заглянула через детское плечо на страницу. “Размножение” выделялся заголовок. Изабель несколько удивил подобный выбор темы, которая притом находилась в конце учебника. Женщина всегда считала, что естественно, то не безобразно. На все вопросы Айвен, касающиеся строения организма и физиологии, отвечала абсолютно открыто. Но подобными темами ее дочь до этого вечера ещё не увлекалась.   Советница не стала лезть. Она знала, если Айвен что-то захочет спросить — она спросит. Волшебным образом Изабель приучила дочь тому, что девочка всегда сама бежала спрашивать и рассказывать ей обо всем, что она узнала.   Женщина пошла заниматься своими делами. В один момент её взор упал на бутыль вина. Про себя Ларак подумала, что было бы неплохо встретиться со своей приятельницей из ордена Вечной Зелени и обсудить всё накипевшее за бокалом, а может и бокалами, креплённого вина. К тому же и Айвен будет приятно повидаться с ее подругой Ирис. Девочек познакомили, когда тем было по два года, с тех пор при каждой встречи они не разлей вода.   Моментом в голове Изабель даже промелькнула мысль, что вино можно выпить и одной. Но потеря сознания её настораживала сильнее желания забыться от алкоголя, поэтому она пошла наводить мелиссу.   Пока чай заваривался, отдавая свои соки воде, советница решила помыться. Печать разогрела воду. Изабель, сняв все кольца со своих пальцев, изящно проверила температуру. Обжигающе горячая. Ей нравилось ощущать чуть ли не кипяток на теле. Опустив всю кисть, она несколько секунд подержала её там, привыкая. Потом вытащила. Кожа покраснела, множество шрамов почти слились с ней.   Сбросив с себя всю одежду, она повернулась к зеркалу.          Многочисленные звезды на молодых ключицах сияли и переливались от лампы с соком глимы в полутьме. Изабель Ларак была очень красива. Среди даэвов это вовсе не было редкостью, но всё же умный, пленяющий и от этого немного хищный и надменный взгляд на абсолютно феминном лице околдовывал многих. Если бы не её желание достичь всего самой, дэва могла бы стать завидной невестой для любого высокопочтенного главы. К ней действительно много раз приходили с вопросом о замужестве. Руку и сердце ей предлагали хорошие персоны, принявшие отказ достойно, и мерзавцы, что обвиняли дэву во всех смертных грехах. Своим “нет” в былые годы она смогла разбить не одно сердце. Но за красотой тела, на которую она мало обращала внимания, скрывалась слишком целеустремленная натура. И эту натуру ей не хотелось портить клеймом в виде обручального кольца.   Айвен имела очень много общих черт с матерью, и Изабель нравилось проводить параллели с собственной дочерью. Однако, в отличие от себя, советница допускала, что её наследницу дара в будущем можно будет выдать замуж. Слишком Айвен добросердечная. Не сможет она ходить по головам, а это плохо.   Изабель вышла из мыслей. Лёгким движением руки она вытащила шпильку из волос. Копна кудрей рассыпалась по плечам. Утром, когда Изабель вошла в кабинет главы, не успев собрать волосы, див обратил на это внимание. После ора и обвинений в некомпетентности он посмотрел на неё загадочным взглядом. — У тебя очень красивые волосы, — поэтому Ларак всегда их и заплетала. Ей хотелось, чтобы смотрели на ум, а не красоту. Но в тот момент в сердце ее стало стучать чуть чаще. Глава сказал это слишком низким голосом, будто пытаясь добиться внимания. После он достал для нее серебряную шпильку, которую Изабель держала в руках, стоя перед зеркалом ночью. Она обещала её вернуть. Глава лишь ответил, что пожелал бы сам вытащить её из волос женщины. А она бы хотела напомнить ему о жене, но знала, ему и, что самое противное, ей было плевать. Советница в ту секунду лишь прикрыла глаза, пытаясь выбросить из головы, как глава может быть нежен в иных обстоятельствах.     Дэва вспомнила обо всем, что случилось с самого утра. Она будто бы покрылась ещё одним слоем нечистот. Поэтому сразу после принялась смывать с себя всю грязь и весь позор, скопившиеся за день. По телу постепенно проступало ощущение чистоты и свежести, одновременно с тем, как мысли высвобождались.      Горячая вода заставляла кожу краснеть. Изабель не любила просто тёплую воду. Ей нужно было обжигаться. Не важно, об лед или огонь. Ей нравилось испытывать такую боль. Именно поэтому после горячей воды она смыла с себя пену ушатом холодной. Она будто бы ещё час провела с главой, меняющим эмоции от горячих до холодных чуть ли не каждую минуту. Бель поняла, необузданная природная сторона вновь начала брать свое. Она ненавидела это. Ненавидела так же, как мягкие и нежные поцелуи Господина Сорель. Ненавидела так же, как его лёгкие касание. Как тепло его кожи. Как эйфорию, что испытала однажды по глупости и теперь нуждалась в ней слишком часто. Она ненавидела себя за то, что являлась очередной любовницей, и за то, что, несмотря на все это моменты, возвращалась в объятия главы вновь и вновь, не вытерпивая больше нескольких месяцев. Она ненавидела себя и главу за обожания всего этого. Тело начало управлять эмоциями и действиями. Не разум. И это же даже не любовь, это просто ужас. Животные потребности.   Разгоряченное тело в миг покрылось мурашками. Плечи немного сковало льдом, ореолы грудей стали тверже, а голову начало отпускать. Женщина испытала легкость и удовольствие. Будто всю тяжесть с плеч убрала.   Накинув на плечи легкий муслиновый халат, похожий на мантию, она вышла в основную часть дома. Отпив мелиссовый отвар, успевший, как и она, остыть, Изабель присела на кресло из дорого дерева и бархатной обивки. Ей очень нравились эти минуты безмятежного спокойствия. Дочь уже перебралась в свою комнату.   С кружкой чая она пошла проверить Айвен. Девочка лежала в кровати, повернувшись лицом к стенке. Только Ларак хотела уйти, как юная дэва впервые за вечер произнесла хоть слово: — Мама, — позвала она тихо женщину. — А ты видела главу?   Изабель её слова ввели в ступор. Редко дочь спрашивала за него. — Конечно, — спокойно ответила она, отпивая свой чай. — Он сильно расстроился? — Почему он должен был расстроиться? — в непонимании спросила она. Айвен в недоумении посмотрела на мать, та лишь высказала то, что первое пришло ей в голову: — Из-за того, что я сегодня опоздала? — Нет же, — тяжко, переняв манеру Долорес, вздохнула девочка. — Ты не знаешь, что сегодня случилось страшное горе? — с огромными распахнутыми глазами спросила девочка у матери.   Изабель присела на край кровати дочери, слушая её дальше. Та тоже стала сидеть, укутавшись одеялом. — Любимая лошадь главы должна была сегодня родить жеребенка. Но Долорес потом сказала, что она умерла. Айвен и Фредерика, естественно, не подпустили посмотреть на труп окровавленной лошади. Жеребёнок перевернулся неправильно, из-за чего его ноги спутались. Из обессиленной лошади его доставали уже частям. Это не помогло. Слишком много внутренних травм ей принесли во время этой непростой процедуры. Лошадь умерла спустя полдня. Облепленная слепнями, испачканная собственной рвотой. Заражение крови прошло мгновенно. Лошадь могли бы лишить жизни сразу, забирая страдания. Но никто не стал этого делать. Природа жестока. — Вот как, — одновременно с этим советница смогла объединить все события в одну картину. Вот почему во второй половине дня глава стал особенно раздражительным, хотя это могло и показаться ей, ведь она была не менее злой.  Как бы то ни было, лошадь действительно была дорогой и выносливой. — Надеюсь, ты не опозорила меня и не заплакала? — Даже тогда Изабель не стала жалеть никого. Главное, чтобы дочь сохраняла лицо. — Нет, хотя мне было грустно. По секрету тебе скажу, Фредерик расстроился сильнее, он когда-то с отцом на ней тренировался ездить. Вот он даже плакал, но недолго, — открыв огромную тайну, свернулась в клубок Айвен. — Ты поэтому читала книгу? Хотела найти что-то, да? — Да, Долорес не захотела объяснять, почему лошадь умерла. Но и в книге я ничего не нашла. Там было про то, как развивается эмби... — Айвен пыталась вспомнить слово. — Эмбрион. Это ещё нерождённый организм. — Да! — согласилась девочка. — Но почему лошадь могла умереть, написано не было.   В душе Изабель раздалась дилемма. Она не знала, стоит ли удалять интерес Айвен резко или лучше претвориться, что она сама не понимает, в чем причина смерти лошади. — В природе такое часто бывает, — сказала она, понимая, что этого недостаточно. — Часто одна жизнь губит другую. — Но разве это правильно? Это же лошадь была мамой жеребенку. Почему он так с ней? — Знаешь, Айвен, процесс родов очень болезненный, особенно для прямоходящих, то есть нас и людей. Чтобы ребенок появился на свет, будущей матери приходится пройти через огромную боль. Такие жертвы необходимо терпеть, чтобы популяция не вымерла. — Мама, а тебе тоже было больно?   Взрослая дэва на миг подняла глаза вверх, будто вспоминая прошлое. Такое далекое, но такое близкое. Она как наяву ощутила ту родовую агонию и животный страх перед собственной погибелью. Ей не хотелось умирать именно так, поэтому она каждый раз находила в себе силы продолжать дышать.   — Я, как та лошадь, чуть не умерла. — Поэтому ты так часто на меня злишься? — невинно и с непониманием спросила Айвен, вызвав у Изабель ком в горле. У женщины в животе будто связали огромный жгучий узел, тянущий и сгибающий. — Потому что я чуть не убила тебя? — на все вопросы дочери дэва могла найти ответ. Но на этот… на этот — нет. — Мама, прости, я бы, если знала, ни за что бы не родилась. — Нет, Айвен. Родилась бы. Я сама хотела, чтобы у меня была дочь. Некий эксперимент, вышедший за пределы лаборатории. — Но сейчас ты постоянно уходишь от меня. — Ухожу. Но ты получилась хорошим экспериментом, просто я не лучшей экспериментатор, — призналась Изабель. — Поэтому приходится скрывать от тебя многое. Но, когда придет время, я всё равно расскажу тебе все тонкости моей работы. Сначала ты будешь моей помощницей, потом напарницей, а после, когда сама начнешь изучать дело сомниумов на фундаментальном уровне, моей наставницей. Если я доживу, конечно.   Последняя фраза матери заставила Айвен напрячься. Изабель очень часто упоминала смерть в их разговорах, но в таком ключе она с дочерью еще никогда не говорила. — Мама, но почему ты можешь не дожить? — Ты знаешь сама, очень многие хотят меня убить. Возможно, когда-нибудь у этим многим присоединишься и ты. — Почему? Я же люблю тебя, мама. — Потому что я была, есть и буду злой, — спокойно призналась она.   Изабель сделала последний глоток чая и стала накрывать одну за другой лампы с соком глимы. — Спокойной ночи, Айвен.