Парфюмер

Клинок скальпеля медленно скользил по лепесткам сумерской розы, оставляя за собой тончайшие полупрозрачные пластинки, источающие густой, пьянящий аромат. В полумраке лаборатории, освещенной лишь холодным светом электрических ламп, фигура в белом халате склонилась над рабочим столом, усеянным стеклянными колбами и медными трубками дистилляционного аппарата. Дотторе – Второй Предвестник, некогда Зандик из Академии Сумеру – растирал лепестки между пальцами, вдыхая их сладкий запах с болезненной жадностью.        — Еще немного масла бергамота... — прошептал он в пустоту лаборатории, добавляя несколько капель в емкость. — Она всегда любила этот оттенок свежести поверх розового благоухания.        Воспоминание накрыло его с привычной болезненностью – как Алия склонялась над его плечом в той старой лаборатории Академии, наблюдая за процессом создания духов. Ее салатовые волосы щекотали его щеку, а теплое дыхание касалось шеи, заставляя сердце биться чаще. "Зан, а что будет, если добавить больше жасмина?" – спрашивала она тихим, мелодичным голосом, и он объяснял ей каждый нюанс, каждую химическую реакцию, наслаждаясь ее искренним интересом и тем, как она доверчиво слушала его объяснения.        — Солнце мое... — выдохнул Дотторе, сжимая в руке пробирку с готовой эссенцией. — Мое проклятое, мертвое солнце.        Это стало его ритуалом – каждое утро, пробуждаясь в своих покоях в крепости Фатуи, он первым делом отправлялся в лабораторию. Не к экспериментальным столам, не к клонам или механизмам – к этому небольшому столику в углу, где хранились его запасы сумерских роз. Четыре года прошло с тех пор, как он покинул Сумеру в изгнании, четыре года, как Алия умерла в его руках, и каждый день он воссоздавал ее аромат заново. Словно боялся забыть хоть одну ноту ее естественного запаха – того сладкого, едва уловимого благоухания, что исходило от ее кожи, смешиваясь с духами, которые он для нее создавал. Его привычки стали механическими, почти ритуальными. Подъем в шесть утра, черный кофе без сахара – такой горький, что обжигал рот, но он не чувствовал боли. Душ, во время которого он позволял горячей воде смывать с кожи следы ночных кошмаров, где Алия умирала в его руках вновь и вновь. Затем – работа в лаборатории, где между экспериментами он неизменно возвращался к этому проклятому столику.        — Двенадцатый экземпляр... — пробормотал он, бросив взгляд на операционный стол в центре помещения. — Может быть, на этот раз получится.        Навязчивая мысль жила в его голове, как паразит, питаясь его рассудком и не давая покоя ни днем, ни ночью. Воссоздать Алию. Не просто ее внешность, не просто копию – создать ее. Ту самую девушку с мягкой улыбкой и добрыми глазами, что называла его Заном и доверяла ему больше, чем кому-либо еще. Ту, что смеялась над его шутками, даже когда они были злыми и саркастичными. Ту, что засыпала на его плече во время долгих ночей в библиотеке, изучая анатомические атласы.        Дотторе поднес маленький флакон к носу и глубоко вдохнул. Аромат сумерских роз смешался в его воображении с запахом ее волос – того особого, теплого запаха, что всегда исходил от салатовых прядей, когда она наклонялась к нему слишком близко. Он закрыл глаза, и на мгновение почудилось, что она здесь, рядом, живая и настоящая.        — Зан? — словно услышал он ее голос. — Что ты делаешь?        Глаза распахнулись – лаборатория была пуста, если не считать нескольких сегментов, работающих в дальнем углу над механическими деталями. Никого. Только его разыгравшееся воображение и флакон с духами, зажатый в дрожащих пальцах. Он открутил крышечку и нанес несколько капель на запястья, затем на шею. Аромат окутал его, словно невидимые объятия, и на губах появилась горькая усмешка.        — Какой же я жалкий, — прошептал Дотторе, вдыхая запах, что когда-то принадлежал ей. — Нюхаю духи умершей возлюбленной, как старая дева.        Но даже говоря это, он не мог заставить себя смыть аромат. Это было все, что у него осталось от нее – воспоминания да этот запах, воссозданный им до мельчайших деталей. Иногда, в особенно тяжелые дни, он мог поклясться, что чувствует его даже тогда, когда не наносил духи. Словно Алия стояла за его спиной, наблюдая за его работой с той же мягкой улыбкой, что согревала его сердце в дни их студенчества.        Звук открывающейся двери прервал его размышления. В лабораторию вошел один из его сегментов – тот, что отвечал за подготовку биологических образцов.        — Господин, двенадцатый экземпляр готов к активации, — доложил сегмент ровным, лишенным эмоций голосом.        Дотторе выпрямился, убирая флакон в карман халата. Его лицо вновь приняло привычное выражение холодной сосредоточенности, но сердце забилось чаще от предвкушения. Двенадцатая попытка. Двенадцать раз он пытался воссоздать не просто ее тело, но ее саму – ее манеру говорить, ее улыбку, ее нежность. И двенадцать раз терпел неудачу. Он подошел к операционному столу, где лежала фигура под белой простыней. Даже через ткань были видны контуры женского тела – стройного, изящного, точно скопированного с того образа, что навсегда запечатлелся в его памяти. Дотторе медленно стянул простыню, обнажая лицо клона. Дыхание застряло в горле. Каждый раз – каждый проклятый раз – это зрелище заставляло его сердце останавливаться. Перед ним лежала Алия. Не копия, не подобие – она. Те же салатовые волосы с черными прядями, те же нежные черты лица, те же длинные ресницы, хвост, уши. Даже родинка на левой скуле была воспроизведена с математической точностью.        — Инициировать процесс пробуждения, — приказал он сегменту, не отрывая взгляда от лица клона.        Машины загудели, и в тело на столе потекли питательные растворы, активирующие нервную систему. Дотторе наблюдал, как веки начинают трепетать, как грудь поднимается и опускается в ритме дыхания. Его руки сжались в кулаки – он знал, что сейчас произойдет, знал, чем это закончится, но не мог заставить себя отвернуться.        Глаза клона открылись – те самые карие глаза с зеленым градиентом, в которые он когда-то смотрел с обожанием. Она моргнула несколько раз, фокусируя взгляд, затем медленно села на столе.        — Где... где я? — прозвучал ее голос, и Дотторе едва не застонал от боли. Тот же тембр, та же мелодичность. Даже немного хрипловатый после пробуждения, точно так же, как у настоящей Алии по утрам.        — Ты в безопасности, — сказал он, приближаясь. — Ты помнишь меня?        Клон наклонил голову, изучая его лицо. В ее взгляде была та же мягкость, что и оригинала, но не было... не было узнавания. Не было той искорки, что загоралась в глазах Алии, когда она видела его.        — Я... — она нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. — Вы мой…        — Говори, — выдохнул Дотторе, шагнув ближе. Его сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Кто я?        Клон посмотрел на него с той же доверчивой мягкостью, что была присуща Алии, и произнес:        — Создатель.        Что-то треснуло в груди Дотторе. Он отступил на шаг, дыхание участилось. Нет. Нет, нет, нет. Это не она. Это просто кукла, биологическая машина, созданная его руками. Ярость вспыхнула мгновенно, ослепляющая и жгучая, заполняя все его существо болезненной злостью. Рука метнулась к инструментальному столику, схватила первое, что попалось – скальпель – и прежде чем клон успел что-то понять, лезвие вошло ей в горло.        — ТЫ НЕ ОНА! — закричал он, вонзая скальпель снова и снова. — ОНА МЕРТВА! МЕРТВА! А ТЫ ПРОСТО ЖАЛКАЯ ПОДДЕЛКА!        Кровь брызнула на белый халат, на руки, на лицо. Клон издал булькающий звук, пытаясь что-то сказать, но из горла лилась только кровь. Ее глаза. Ее глаза – смотрели на него с удивлением и болью, и это сходство было настолько мучительным, что Дотторе продолжал наносить удары, пока тело не перестало двигаться. Он стоял над трупом, тяжело дыша, покрытый кровью своего творения. В двенадцатый раз он убил лицо своей возлюбленной. В двенадцатый раз смотрел, как жизнь уходит из глаз, похожих на ее глаза.        — Уберите это, — сказал он сегменту ровным голосом, словно ничего не произошло. — И подготовьте материалы для тринадцатой попытки.        — Слушаюсь.        Дотторе отошел к умывальнику и принялся смывать кровь с рук. Холодная вода стекала розовыми ручейками, смешиваясь с остатками того, что когда-то должно было стать Алией. Он смотрел на свое отражение в зеркале над раковиной – бледное лицо, запавшие глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Когда он в последний раз выходил из лаборатории? Когда ел что-то, кроме питательных растворов? Когда спал больше двух часов подряд?        — Дотторе.        Он обернулся. В дверях лаборатории стоял Панталоне – Девятый Предвестник, в своем безупречном костюме и с привычной улыбкой на губах. Но сейчас эта улыбка казалась вымученной, а глаза за очками выражали что-то похожее на беспокойство.        — Регратор, — кивнул Дотторе, продолжая мыть руки. — Что привело тебя в мои скромные владения?        Панталоне медленно обошел операционный стол, где сегменты уже убирали останки клона. Его взгляд скользнул по лужам крови, по окровавленным инструментам, по самому Дотторе.        — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он тихо. — Четырнадцатая попытка, Доктор? Или уже пятнадцатая?        — Двенадцатая, — поправил он, вытирая руки полотенцем. — И что с того?        — То, что пора остановиться.        Дотторе усмехнулся – звук получился горький и лишенный всякого веселья.        — Остановиться? Интересная идея. А что, Панталоне, не хочешь ли ты также посоветовать мне забыть? Двигаться дальше? Найти себе новое увлечение?        — Я хочу посоветовать тебе перестать медленно убивать себя, — сказал Панталоне, снимая очки и протирая их. — Посмотри на себя. Когда ты последний раз ел нормальную пищу? Когда спал? Ты бледнее своих собственных трупов, а от тебя пахнет лабораторией и... — он принюхался, — женскими духами?        Дотторе инстинктивно дернул воротник халата выше, пытаясь скрыть запах сумерских роз на шее.        — Моя личная гигиена – не твоя забота, Регратор.        — Моя забота – наша общая проблема, когда ты начинаешь пропускать совещания и игнорировать приказы Ее Величества, — Панталоне надел очки обратно и посмотрел на него серьезно. — Дотторе, она мертва. Четыре года назад. Пора отпустить.        — Отпустить? — Дотторе обернулся к нему, и в его глазах полыхнула ярость. — Легко говорить тому, кто никого не терял. Ты хоть раз держал в руках мертвое тело человека, которого любил больше жизни? Чувствовал, как его кожа становится холодной, а сердце больше не бьется?        — Нет, — признал Панталоне. — Но я видел, как ты превращаешься в призрака. Ты не ешь, не спишь, не выходишь из этой проклятой лаборатории. Когда ты последний раз видел солнечный свет?        — Мое солнце умерло, — прошептал Дотторе, и голос его стал вдруг очень тихим, почти детским. — Зачем мне другое?        Панталоне вздохнул и подошел ближе. Он положил руку на плечо коллеги, и Дотторе не отстранился – слишком уставший, чтобы сопротивляться.        — Она бы не хотела видеть тебя таким, — сказал банкир мягко. — Эта девочка... Алия, так ее звали? Я уверен, она бы хотела, чтобы ты жил. По-настоящему жил, а не существовал среди трупов и воспоминаний.        — Ты не знал ее, — Дотторе отстранился, и его голос вновь стал холодным. — Не смеешь говорить от ее имени.        — Тогда скажи мне о ней, — предложил Панталоне. — Расскажи, какой она была. Может быть, если ты выговоришься…        — Выговорюсь? — Дотторе засмеялся, и смех этот звучал как стекло по металлу. — Хочешь, чтобы я рассказал тебе о том, как она смеялась над моими глупыми шутками? О том, как засыпала на моем плече в библиотеке? О том, как доверчиво смотрела на меня, когда я объяснял ей принципы алхимии? О том, как я так и не успел сказать ей, что люблю?        Последние слова прозвучали сломанно, и Панталоне увидел, как в глазах Дотторе блеснули непрошенные слезы.        — Она умерла, не зная, — продолжал тот почти шепотом. — Умерла, думая, что я всего лишь друг. А я... я был трусом. Боялся разрушить то, что у нас было. Боялся, что она отвернется от меня, если узнает правду.        — И теперь ты пытаешься вернуть ее, чтобы сказать то, что не успел?        — Я пытаюсь вернуть ее, потому что не могу жить без нее, — признался Дотторе. — Эти клоны... они не она, я знаю. Но на мгновение, когда они открывают глаза, я почти могу поверить…        Он не договорил, обернувшись к окну лаборатории. За стеклом была видна крепость Фатуи, покрытая снегом, и серое зимнее небо.        — Знаешь, что самое смешное? — сказал он после долгой паузы. — У меня есть воспоминания о ней даже в сегментах. Я словно заразил собственные творения своей болью.        Панталоне молчал, не зная, что сказать. Он видел Дотторе злым, холодным, безжалостным – но никогда таким сломленным.        — Есть еще кое-что, — вдруг произнес Дотторе, и в его голосе появились новые нотки – стыд и отвращение к самому себе. — То, о чем я никому не рассказывал.        Панталоне поднял брови, ожидая продолжения.        — Один из первых клонов... номер четыре... — Дотторе сжал кулаки. — У него была генетическая аномалия. Голосовые связки не сформировались правильно. Она не могла говорить. И знаешь, что я сделал?        Молчание растянулось между ними, тяжелое и давящее.        — Я... я воспользовался ею, — прошептал Дотторе. — Как самым обычным объектом. Потому что она не могла назвать меня "создателем". Потому что молчала, и я мог притворяться, что это она.        Панталоне отшатнулся, но Дотторе продолжал, словно исповедуясь:        — Я вколол ей афродизиак – лошадиную дозу. Смотрел, как она возбуждается. Как ее тело реагирует на химию. — голос его сорвался.        — Дотторе…        Доктор закрыл лицо руками.        — Я убил ее на следующий день. Не смог больше смотреть на то, что сделал.        Панталоне не знал, что сказать. Он был свидетелем многих жестокостей, сам совершал их во имя целей Фатуи, но то, что сейчас рассказывал Дотторе, выходило за рамки даже его понимания.        — Ты сходишь с ума, — сказал он наконец.        — Уже сошел, — усмехнулся Дотторе. — Четыре года назад, когда держал ее мертвое тело на руках.        Панталоне еще немного постоял рядом, затем направился к выходу. У двери он обернулся:        — Скоро тебе поручат новое задание. В Сумеру. Может быть, смена обстановки поможет.        — Сумеру? — Дотторе поднял голову. — Зачем?        — Гнозис Дендро Архонта. Ее Величество хочет заполучить его, а у тебя есть план с этим... кукольным мальчиком.        — Скарамуччей, — кивнул Дотторе. — Да, план практически готов.        — Тогда готовься к отъезду. И Дотторе... — Панталоне помедлил у порога, — попытайся не умереть там от собственных демонов.        Когда Регратор ушел, Дотторе остался один в лаборатории. Он медленно подошел к столику с парфюмерными принадлежностями и вновь взял в руки флакон с духами Алии. Несколько капель на запястье, и аромат сумерских роз заполнил его ноздри. Он закрыл глаза и позволил воспоминаниям унести его прочь – туда, где они были молодыми студентами Академии, где она была жива, где между ними еще была надежда на счастье.        Библиотека Академии была почти пуста в этот поздний час – лишь несколько особо усердных студентов корпели над книгами в дальних уголках. Зандик сидел за своим обычным столом у окна, изучая трактат по биологической алхимии, когда тонкие пальцы мягко коснулись его плеча.        — Зан? — тихо позвала Алия. — Можно я сяду рядом?        Он поднял глаза от книги и улыбнулся – одной из тех редких искренних улыбок, что предназначались только ей.        — Конечно, солнце мое. Изучаешь анатомию?        Она кивнула, устраиваясь на стуле рядом с ним и раскрывая толстый атлас. Ее салатовые волосы тут же рассыпались по плечам, источая тот самый теплый аромат, от которого у Зандика кружилась голова.        — Мне никак не дается строение нервной системы, — призналась она, указав на схему в книге. — Все эти нервы, синапсы... как ты все это запоминаешь?        — Хочешь, я объясню? — предложил он, и когда она кивнула, пересел ближе. Настолько близко, что их плечи соприкасались, а он мог чувствовать тепло ее тела.        Час пролетел незаметно. Зандик объяснял, показывал, рисовал схемы на полях ее конспекта, а Алия слушала с тем самым восхищенным вниманием, что заставляло его чувствовать себя самым умным человеком в мире. Постепенно ее голова склонилась к его плечу, глаза стали закрываться.        — Алия? — тихо позвал он.        — М-м? — промурлыкала она, не открывая глаз.        — Может, пойдешь спать? Уже поздно.        — Не хочу, — пробормотала она в его плечо. — Здесь хорошо. Ты пахнешь... пахнешь домом.        Сердце Зандика пропустило удар. Он осторожно погладил ее по волосам – мягким, шелковистым прядям салатового цвета, что так часто снились ему по ночам.        — Спи, — прошептал он. — Я позабочусь о тебе.        И она действительно заснула на его плече, доверчиво прижавшись к нему всем телом. А он сидел неподвижно до самого утра, боясь пошевелиться и разрушить этот момент счастья.        Дотторе открыл глаза, и боль накрыла его с новой силой. Четыре года. Четыре года, как ее больше нет, а он все еще помнит запах ее волос, тепло ее тела, мягкость ее голоса.        — Четырнадцатая попытка, — пробормотал он, возвращаясь к операционному столу. — На этот раз точно получится.        Но даже говоря это, он знал, что лжет самому себе. Потому что то, что он искал, нельзя было воссоздать в лаборатории. Душу невозможно клонировать.        Еще одно воспоминание нахлынуло на него очередной холодной волной – на этот раз в его собственной маленькой лаборатории, которую Академия выделила ему для практических занятий.        Алия сидела на высоком табурете, наблюдая, как он перегоняет эфирные масла из лепестков роз.        — Почему именно розы? — спросила она, покачивая ногами. — Можно ведь делать духи из жасмина, лаванды, множества других цветов.        — Потому что роза – королева цветов, — ответил он, не отрывая взгляда от процесса дистилляции. — Ее аромат сложен, многогранен. В нем есть и сладость, и горечь, и свежесть. Как у... — он запнулся, покраснев.        — Как у кого? — улыбнулась Алия, и в ее глазах плясали озорные искорки.        — Как у тебя, — тихо признался он, наконец набравшись смелости посмотреть на нее. — Ты тоже многогранная. Нежная, но сильная. Мягкая, но упрямая. И прекрасная... всегда прекрасная.        Алия покраснела, опустив глаза.        — Зан... ты так говоришь...        — Правду говорю, — он подошел к ней, держа в руках первый флакон готовых духов. — Хочешь попробовать?        Она кивнула, и он осторожно нанес несколько капель на ее запястье. Алия поднесла руку к лицу, вдыхая аромат.        — Это прекрасно, — прошептала она. — Пахнет... пахнет любовью.        — Потому что создано с любовью, — сказал он, и их глаза встретились.        На мгновение показалось, что между ними проскочила искра – что-то большее, чем дружба. Но потом дверь лаборатории распахнулась, и вошел Тигнари с недовольным выражением лица.        — Алия! — строго сказал он сестре. — Я ищу тебя полчаса. Ты забыла о встрече с профессором Нанивином?        — Ой! — Алия спрыгнула с табурета, схватила книги. — Совсем забыла! Прости, Зан, мне нужно бежать.        Она поцеловала его в щеку – быстро, легко, дружески – и выбежала вслед за братом. А Зандик остался стоять в пустой лаборатории, прикасаясь к тому месту, где ее губы коснулись его кожи.        — Идиот, — пробормотал он себе под нос. — Еще немного, и ты бы признался ей в любви.        Но тогда ему казалось, что у них еще есть время. Что он сможет найти подходящий момент, правильные слова. Что она не исчезнет из его жизни так внезапно, оставив лишь воспоминания и флакон духов.        Дотторе сжал кулаки, прогоняя воспоминания. Прошлое причиняло боль, но и настоящее было не лучше. Он взглянул на часы – время готовить тринадцатый клон.        Но сначала…        Он подошел к шкафу в углу лаборатории и открыл один из ящиков. Внутри лежала стопка писем – старых, пожелтевших от времени. Письма, которые Алия писала ему во время каникул, когда они не виделись неделями. Он взял одно наугад и развернул, узнавая знакомый почерк:        Дорогой Зан! Надеюсь, твои эксперименты идут хорошо, и ты не взорвал еще ни одной лаборатории. Тигнари передает привет и говорит, что скучает по твоим саркастичным комментариям на лекциях профессора Алатама. А я скучаю по... по многому. По нашим долгим разговорам в библиотеке, по запаху духов что ты делаешь, по тому, как ты объясняешь сложные вещи простыми словами. Жду не дождусь возвращения в Академию.       

Твоя А.

       — Твоя, — прошептал он, перечитывая последние строки. — Если бы ты знала, как сильно я хотел, чтобы ты действительно была моей.        Письмо затрепетало в его руках – он и не заметил, как они задрожали. Четыре года, а боль была все такой же острой, режущей изнутри, как в тот день, когда он нашел ее в зоне увядания.        То утро началось как обычно – с лекции по практической алхимии. Зандик сидел на своем обычном месте в аудитории, время от времени поглядывая на пустой стул рядом с собой. Алии не было уже второй день, и это было странно – она никогда не пропускала занятия без веской причины.        После лекции он подошел к Тигнари, который собирал свои записи.        — Ты не видел Алию? — спросил Зандик, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.        Тигнари нахмурился.        — Нет, — ответ был коротким, но в голосе Тигнари слышалась тревога. — Я думал, она с тобой. Вчера вечером она сказала, что идет в библиотеку, но домой не вернулась. Я думал, может, она вновь осталась ночевать с тобой у книг в библиотеке…        — А к утру?        — К утру ее тоже не было. Зандик, мне кажется, что-то случилось.        Они искали ее всю вторую половину дня – сначала в общежитии, потом в библиотеке, в лабораториях, в парке у Академии. Спрашивали у других студентов, у профессоров, но никто не видел Алию с позапрошлого вечера. К ночи поиски переросли в панику. Тигнари метался по коридорам общежития, расспрашивая всех подряд, а Зандик пытался думать логически – куда она могла пойти? Что могло привлечь ее внимание настолько, чтобы она забыла о времени?        — Зона увядания, — вдруг сказал он.        — Что? — Тигнари остановился как вкопанный.        — Помнишь, на прошлой неделе она спрашивала профессора Нанивина о влиянии энергии зоны увядания на рост растений? Он сказал, что это слишком опасно для студенческого проекта, но она могла…        — Она не могла быть настолько глупой! — в голосе Тигнари звучала паника.        — Могла, — мрачно сказал Зандик. — Ты же знаешь, какая она упрямая, когда что-то заинтересует.        Они побежали к зоне увядания – проклятому месту в нескольких милях от Академии, где древняя магия исказила саму природу. Растения там росли неправильно, а воздух был пропитан странной, удушливой энергией. Зона была достаточно огромной, и они искали ее повсюду, надеясь, что до нее не добрались монстры. С каждым часом тревога нарастала, превращаясь в панику. Но вместе с этим они немного успокаивались, не находя Алию в зоне увядания.        Но все же, они нашли ее на рассвете. Алия лежала у самой середины зоны, рядом с опрокинутой корзинкой и рассыпанными образцами почвы. Ее салатовые волосы были растрепаны, на одежде – пятна грязи и крови. Но хуже всего было ее лицо – мирное, спокойное, словно она просто спала.        Дотторе добежал до нее первым. Упал на колени рядом, схватил ее руку. Кожа была холодной, восковой. Пульса не было.        — Алия! — Тигнари упал на колени рядом с сестрой. — Алия, проснись!        Зандик сидел как окаменевший, не в силах двинуться с места. Он видел, как Тигнари тормошит сестру, пытается найти пульс, слушает дыхание. Видел, как лицо лисьего юноши меняется – от надежды к отчаянию.        — Она... она не дышит, — прошептал Тигнари. — Зандик, она не дышит!        Только тогда Зандик смог пошевелиться. Он наклонился над телом Алии, приложил ухо к ее груди. Тишина. Ужасная, всепоглощающая тишина.        — Нет, — прошептал он. — Нет, это не может быть правдой.        Он схватил ее на руки, прижал к себе, и холод ее кожи обжег его, как лед. Она была такой легкой, такой хрупкой в его объятиях – и такой ужасно неподвижной.        — Алия, — позвал он, качая ее тело. — Солнце мое, проснись. Пожалуйста, проснись.        Но она не отвечала. Не открывала глаза, не улыбалась ему той самой мягкой улыбкой. Просто лежала в его руках, холодная и безжизненная.        — ПРОСНИСЬ! — закричал он, и голос его сорвался. — Ты не можешь умереть! Я еще не сказал тебе... я не успел...        Тигнари плакал рядом, но Зандик не слышал его. Весь мир сузился до этого мертвого тела в его руках, до лица девушки, которую он любил больше жизни. Он качал ее, шептал ее имя, умолял вернуться.        — Алия, мое солнце, — шептал он. — Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй меня одного.        Но солнце его погасло навсегда.        Дотторе сложил письмо и убрал обратно в ящик. Воспоминания о той ночи все еще причиняли физическую боль – словно кто-то вонзал раскаленную кочергу прямо в сердце.        После смерти Алии он не спал трое суток, проводя время в библиотеке, изучая все возможные трактаты о воскрешении мертвых. Нектромантия, алхимия, древние ритуалы – он поглощал знания с маниакальной жадностью, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Первые эксперименты были примитивными – он пытался оживить мелких животных, умерших естественной смертью. Крысы, птицы, кролики. Некоторые действительно возвращались к жизни, но это была не жизнь, а жалкая пародия на нее. Они двигались как марионетки, глаза их были пусты, а через несколько часов тела начинали разлагаться с удвоенной скоростью. Но Зандик продолжал. Он крал трупы из морга, похищал подопытных животных из других лабораторий, проводил эксперименты все более чудовищные и аморальные. И каждый раз, когда кто-то из профессоров делал ему замечание, он огрызался, что делает это во имя науки.        На самом деле он делал это ради нее.        — Зандик, что ты творишь? — Тигнари ворвался в его лабораторию в одну из ночей, когда запах химикатов и разложения стал слишком сильным.        На столах лежали полуразложившиеся туши животных, подключенные к странным аппаратам. В углу стояли колбы с неизвестными растворами, пузырящимися и меняющими цвет. А сам Зандик, худой и обросший, склонился над свежим трупом кота, вскрывая ему грудную клетку.        — Эксперимент, — не поднимая головы, ответил Зандик. — Изучаю процессы, происходящие в организме после смерти.        — Это не эксперимент, это кощунство! — Тигнари подошел ближе, и его лисьи уши прижались к голове от отвращения. — Зандик, ты же понимаешь, что тебя исключат за такое?        — Пусть исключают.        — А Алия? Она бы хотела, чтобы ты разрушил свою жизнь из-за нее?        Только тогда Зандик поднял голову, и Тигнари отшатнулся от выражения его глаз – безумного, одержимого, полого.        — Не смей произносить ее имя, — прошипел Зандик. — Ты ничего не понимаешь. Я найду способ вернуть ее. Обязательно найду.        — Мертвых не воскрешают, Зандик. Это невозможно.        — Для науки нет ничего невозможного! — взорвался Зандик, отбрасывая скальпель. — Если я смогу понять, что именно происходит в момент смерти, изучить каждый процесс, каждую реакцию, то смогу и обратить их!        — А пока что ты просто оскверняешь мертвых, — сказал Тигнари с отвращением.        — Я спасаю единственного человека, который имел для меня значение!        Тигнари смотрел на него долго и грустно.        — Она уже не вернется, Зандик. А ты убиваешь в себе того человека, которого она любила.        — Она меня не любила, — горько усмехнулся Зандик. — Я был для нее просто другом. Хорошим товарищем. Не более.        — Ты ошибаешься.        — Что?        Тигнари вздохнул и достал из кармана сложенный лист бумаги.        — Она писала это в ночь перед... перед тем, как ушла в зону увядания. Я нашел на ее столе.        Зандик взял письмо дрожащими руками и развернул. Почерк был знакомый – тот самый аккуратный, округлый почерк Алии.        Дорогой Зан, не знаю, найду ли я в себе смелость отдать тебе это письмо, но должна наконец признаться. Я думала, что то, что я чувствую – это просто дружба, привязанность к умному и интересному человеку. Но сегодня, когда ты объяснял мне строение сердца, и твоя рука случайно коснулась моей, я поняла, что это нечто большее. Зан, я думаю, что люблю тебя. И мне страшно это осознавать, потому что я не знаю, что ты чувствуешь ко мне. Но я больше не могу держать это в себе. Завтра я отдам тебе это письмо и, возможно, навсегда испорчу нашу дружбу. Но если есть хоть малейший шанс, что ты чувствуешь то же самое...       

Твоя навсегда,

Алия.

       Зандик прочитал письмо, перечитал, и с каждым словом боль в груди становилась все сильнее.        — Она любила меня, — прошептал он.        — Да. И умерла, так и не успев сказать тебе об этом.        — Почему... почему ты не показал мне это раньше?        — Потому что знал – ты сойдешь с ума, — грустно сказал Тигнари. — Как и произошло.        Зандик сжал письмо в кулаке, и слезы наконец прорвались – горячие, жгучие, полные боли и сожаления.        — Она любила меня, — повторил он сквозь рыдания. — А я... я даже не попытался спасти ее. Просто сидел и смотрел, как она умирает.        — Ты не мог знать, что она там, — мягко сказал Тигнари.        — Мог! Я знал, что она интересовалась зоной увядания, знал, что она упрямая и любопытная. Должен был догадаться раньше!        Он рухнул на колени среди своих чудовищных экспериментов, плача как ребенок. Тигнари молча смотрел на своего бывшего друга, пытаясь найти слова утешения, но их не было. Что можно сказать человеку, который потерял единственную любовь всей своей жизни? Особенно когда этот человек медленно сходил с ума от горя, превращаясь в монстра.        — Зандик, — осторожно начал он, протягивая руку к плечу друга. — Ты должен остановиться. Это... это не то, чего бы хотела Алия.        — НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧЕГО ОНА ХОТЕЛА! — взорвался Зандик, отшатываясь от прикосновения. — Ты понятия не имеешь! Никто не имеет понятия!        Его глаза были красными от бессонных ночей и слез, волосы взлохмачены, а халат покрыт пятнами химикатов и крови. На столах вокруг него лежали останки его экспериментов – животные, которых он пытался воскресить, человеческие конечности, украденные из морга, колбы с неизвестными субстанциями, пузырящимися зловещими парами.        — Я найду способ, — пробормотал он, поднимаясь с колен и хватая шприц. — Обязательно найду. Должен же быть способ вернуть мертвых. Должен!        Тигнари с ужасом наблюдал, как Зандик склонился над очередной жертвой – на этот раз это была крыса, которую он убил час назад для эксперимента. Его руки дрожали, когда он вводил иглу с неизвестным раствором прямо в сердце грызуна.        — Давай, — шептал Зандик, наблюдая за телом. — Давай же! Оживи! ОЖИВИ!        Но крыса оставалась мертвой, и Зандик с яростью швырнул шприц в стену.        — Это не работает, — прошептал он, хватаясь за волосы. — Ничего не работает! Почему ничего не работает?!        — Потому что мертвых не воскрешают, — тихо сказал Тигнари. — Зандик, ты должен это принять.        — НЕТ! — закричал тот, оборачиваясь к другу с безумными глазами. — Я не приму! Я не могу! Понимаешь? Я не могу жить без нее!        Он схватил Тигнари за плечи, и тот почувствовал, как сильно дрожат руки Зандика.        — Она была всем для меня, — прошептал Зандик, и в его голосе звучало такое отчаяние, что у Тигнари сжалось сердце. — Единственным светом в моей жизни. Единственной причиной просыпаться каждое утро. А теперь... теперь я просто существую в пустоте.        — Зандик…        — Нет, ты не понимаешь! — он отпустил Тигнари и отшатнулся. — Ты никогда не понимал! Ты всегда думал, что я просто развлекаюсь с твоей сестрой. Но я любил ее! Люблю! И буду любить до конца своих дней!        Слезы снова потекли по его щекам, смешиваясь с грязью и химикатами на лице.        — Я проводил с ней каждую свободную минуту, — продолжал он, обращаясь больше к себе, чем к Тигнари. — Изучал выражение ее лица, когда она смеялась. Запоминал каждую интонацию ее голоса. Вдыхал аромат ее волос, когда она засыпала на моем плече в библиотеке. Я мог часами смотреть, как она работает, как морщит нос, когда сосредотачивается, как покусывает нижнюю губу, когда думает…        Тигнари слушал, чувствуя, как в горле встает ком. Он никогда не видел Зандика таким – сломленным, уязвимым, человечным.        — А теперь всего этого больше нет, — прошептал Зандик. — И никогда не будет. Она никогда не узнает, что я чувствовал. Никогда не услышит слов, которые я так и не решился сказать.        Он рухнул на стул возле рабочего стола, зарывшись лицом в ладони.        — Я трус, — сказал он глухо. — Жалкий трус. Если бы я был смелее, если бы сказал ей о своих чувствах раньше... может быть, она не пошла бы в зону увядания. Может быть, она осталась бы со мной в ту ночь.        — Ты не мог знать…        — МОГ! — снова взорвался Зандик. — Она всегда была импульсивной, любопытной. Я знал это лучше всех! Должен был следить за ней, защищать!        Он схватил с полки флакон с недоделанными духами – теми самыми, что создавал для Алии – и швырнул его об пол. Стекло разбилось, и воздух наполнился ароматом сумерских роз.        — Эти проклятые духи, — прошептал он, глядя на осколки. — Последнее, что я сделал для нее. А она так и не успела их попробовать.        Тигнари подошел ближе, осторожно ступая среди осколков.        — Зандик, послушай меня. Алия любила тебя. Она написала это в письме, которое я тебе показал. Но она бы не хотела, чтобы ты разрушил себя из-за нее.        — А что мне остается? — Зандик поднял на него красные от слез глаза. — Как мне жить дальше, зная, что я мог ее спасти? Что если бы я был лучшим другом, лучшим человеком, внимательнее следил за ней, она была бы жива?        — Ты не виноват в ее смерти.        — Виноват! — он ударил кулаком по столу, опрокидывая колбы. — Виноват во всем! В том, что не признался ей в любви, в том, что не уследил за ней, в том, что не смог спасти!        Последующие дни превратились в кошмар. Зандик полностью погрузился в свои эксперименты, забывая о еде, сне, гигиене. Он воровал трупы из морга, покупал подопытных животных у сомнительных торговцев, создавал все более чудовищные комбинации химикатов и магии. Профессора начали жаловаться на запах, исходящий из его лаборатории. Студенты обходили стороной крыло здания, где он работал. Слухи о его экспериментах распространялись по Академии как лесной пожар.        — Мальчик совсем спятил, — шептались преподаватели в коридорах. — Играется с мертвечиной, как больной.        — Говорят, он пытается воскресить ту девушку, что умерла в зоне увядания, — добавляла одногрупница, покачивая головой. — Совсем рассудок потерял от горя.        Тигнари пытался его остановить, приходил каждый день, умолял прекратить это безумие. Но Зандик его не слушал, полностью поглощенный своей навязчивой идеей.        — Я почти добился результата, — бормотал он, склонившись над очередным экспериментом. — Еще немного, и я смогу вернуть ее.        А через неделю после смерти Алии, его исключили из Академии за проведение запрещенных опытов.        Зандик стоял в кабинете декана, не слушая скучную речь о морали и этике. Слова лились мимо него, как вода по стеклу, не задерживаясь в сознании. Единственное, что он видел перед собой – это лицо Алии в тот последний миг, когда он держал ее холодное тело на руках. Единственное, что он слышал – это тишину, вместо биения ее сердца.        — ...немедленно покинуть территорию Академии и Сумеру, — донесся до него голос декана. — Ваши исследования переходят все границы приличия, господин Зандик. Осквернение мертвых, использование запрещенных реагентов, создание биологических аномалий…        — Я искал лекарство от смерти, — тихо перебил его Зандик, наконец подняв взгляд. В его глазах плясали огоньки безумия, но голос звучал удивительно спокойно. — Разве это не благородная цель?        — За счет кощунственных экспериментов над трупами? — декан поморщился. — Вы превратили лабораторию в мясобойню, молодой человек. Ваши сокурсники жалуются на запах разложения, профессор Нанивин нашел в своем кабинете части человеческих органов…        — Все во имя науки.        — Во имя науки? — декан встал из-за стола, его лицо покраснело от возмущения. — Или во имя мертвой девчонки, которую вы пытаетесь воскресить?        Зандик напрягся, кулаки сжались.        — Не смейте говорить о ней.        — Алия была хорошей студенткой, — продолжал декан, не обращая внимания на предупреждение. — Но она мертва, господин Зандик. И никакие ваши извращенные эксперименты не вернут ее к жизни.        — ЗАМОЛЧИТЕ! — взорвался Зандик, ударив кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, расплескав содержимое по документам. — Вы ничего не понимаете! Она была... она была всем! А теперь ее нет, и мир погрузился во тьму!        Декан смотрел на него с смесью отвращения и жалости.        — Молодой человек, вам нужна помощь. Психологическая помощь, а не изгнание. Но ваши поступки... они переходят все границы. У вас есть час, чтобы собрать вещи и покинуть Академию. Навсегда.        Зандик собирал свои скудные пожитки в общежитии, когда в комнату вошел Тигнари. Лисьи уши были прижаты к голове, а хвост нервно подергивался. В руках он держал небольшую коробку.        — Это ее вещи, — сказал Тигнари, ставя коробку на кровать Зандика. — Думаю, ты... ты захочешь их забрать.        Зандик замер, не решаясь прикоснуться к коробке. Внутри были ее записи, книги, несколько писем... и тот самый первый флакон духов, который он создал для нее.        — Почему? — спросил он хрипло. — Почему ты мне это даешь?        Тигнари долго молчал, глядя в окно.        — Потому что, несмотря на все, что ты натворил... она любила тебя. И ты любил ее. Это не оправдывает твоих поступков, но... — он вздохнул. — Но она бы хотела, чтобы у тебя что-то от нее осталось.        — Тигнари, я…        — Уходи, — тихо сказал юноша. — Просто уходи. И больше никогда не возвращайся.        Зандик взял коробку и направился к двери. На пороге он обернулся:        — Я найду способ вернуть ее. Обязательно найду.        — Нет, — покачал головой Тигнари. — Не найдешь. И знаешь почему? Потому что ты убиваешь в себе того человека, которого она полюбила. А того монстра, которым ты становишься, она бы возненавидела.        Зандик покинул Сумеру в тот же день, не оглядываясь назад. В кармане лежало письмо Алии, в котором она признавалась ему в любви, а в руках – коробка с последними осколками их общего прошлого. Он не оглядывался назад, не смотрел на башни Академии, где провел лучшие годы своей жизни. Все это осталось в прошлом, в той жизни, где существовала Алия.        Первые месяцы изгнания были адом. Зандик скитался от города к городу, от деревни к деревне, не в силах найти себе место. Он пытался устроиться алхимиком, лекарем, даже простым рабочим – но слухи о его экспериментах опережали его. Везде, где он появлялся, его рано или поздно узнавали и изгоняли. Но быстро приспособившись, он продолжал скитаться по миру, перебиваясь случайными заработками и продолжая свои эксперименты в заброшенных руинах и пещерах. Деньги быстро заканчивались, еда тоже. Он ел раз в день, а иногда и вовсе забывал о пище, полностью поглощенный исследованиями. Тело худело, глаза проваливались, но руки не дрожали, когда он держал скальпель. И даже в самые тяжелые моменты он не переставал думать о своих исследованиях. В голове крутились формулы, схемы, идеи о том, как можно победить смерть.        Иногда по ночам ему снилась Алия. Она приходила к нему, улыбалась, протягивала руку. Он тянулся к ней, но она всегда исчезала, оставляя его одного в пустоте.        — Вернись, — шептал он в темноту. — Пожалуйста, вернись ко мне.        Но рассвет неизменно приносил жестокую реальность – он был один, Алия мертва, а будущее представлялось бесконечной чередой страданий.        Пьеро нашел его в одной из заброшенных лабораторий на окраине Мондштадта. Изгнанник выглядел ужасно – худой, обросший, в грязной одежде. Но глаза его все еще горели тем самым безумным огнем, что так заинтересовал Предвестника.        — Интересный экземпляр, — пробормотал Предвестник, глядя на измученного юношу, склонившегося над очередным трупом в заброшенной лаборатории. — Говорят, тебя изгнали из Академии Сумеру за... неортодоксальные методы исследования?        Зандик даже не поднял головы, продолжая вскрывать грудную клетку мертвого волка.        — И что с того?        — Фатуи всегда найдется место для талантливых ученых, — продолжал Пьеро, не обращая внимания на холодность в голосе юноши. — Особенно для тех, кто не связывает себя устаревшими моральными предрассудками.        — Не интересно.        — Даже если мы предложим тебе ресурсы для твоих... личных исследований? Ресурсы, лаборатории, неограниченные материалы для экспериментов?        Только тогда руки Зандика замерли. Он медленно поднял голову, и Пьеро увидел в его глазах тот самый огонек, который искал.        — За какую цену?        — Службу, — просто ответил Пьеро. — Ее Величество Царица нуждается в ученых, способных мыслить за пределами обычной морали. В обмен на твою преданность ты получишь все необходимое для своей работы.        Зандик посмотрел на труп под своими руками, потом на свои окровавленные ладони. Он молчал долго, размышляя. Фатуи имели дурную репутацию – их считали агрессивной военной организацией, готовой на любые жестокости ради достижения целей Снежной. Но что его это волновало? Его уже считали монстром, изгнанником, еретиком.        — А какую работу от меня будут требовать? — спросил он наконец.        — Исследования. Эксперименты. Создание новых видов оружия, технологий, лекарств. Все то, чем ты занимался в Академии, но без лицемерных ограничений.        — И я смогу продолжить поиски способа воскрешения мертвых?        Пьеро внимательно посмотрел на него.        — Твоя личная мотивация нас не касается. Главное, чтобы ты выполнял поставленные задачи.        Зандик снова замолчал. Выбора у него действительно не было. Без ресурсов, без лаборатории он никогда не сможет довести свои исследования до конца. А значит, никогда не вернет Алию.        — Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен.        Пьеро улыбнулся – холодно, хищно.        — Добро пожаловать в Фатуи, Доктор.        Так Зандик умер окончательно, уступив место Дотторе – в будущем Второму Предвестнику Фатуи, Доктору, чье имя станет синонимом ужаса и безжалостных экспериментов. Но даже получив практически неограниченные ресурсы, он не оставил своей главной цели. В глубине души, под слоями цинизма и жестокости, все еще жил юноша, который любил девушку с салатовыми волосами и мечтал вернуть ее к жизни.        Годы в Фатуи прошли как в тумане. Дотторе поднимался по иерархической лестнице, зарабатывал репутацию безжалостного гения, создавал ужасающие изобретения. Он экспериментировал на людях, животных, создал сегментов – копии самого себя разного возраста. Его лаборатории наводили ужас даже на других Предвестников. Но каждое утро он просыпался с одной и той же мыслью: «Еще один день без Алии». И каждый вечер засыпал, вдыхая аромат духов, которые создавал в память о ней. За эти годы он создал сотни формул, пытаясь воспроизвести ее образ. А после принялся за клонов. Каждый раз он надеялся, что именно этот экземпляр окажется идеальным.        Воспоминания о настоящей Алии становились все более размытыми с каждым годом, но боль от ее потери не утихала ни на мгновение. Она жила в каждом вдохе аромата сумерских роз, в каждом звуке, напоминающем ее смех, в каждом сне, где она приходила к нему живой и счастливой.        За несколько лет клоны Алии становились все совершеннее. Первые были грубыми копиями, едва напоминавшими оригинал. Но с каждой попыткой он улучшал технику, добавлял новые детали, корректировал недостатки. К десятому клону он научился воссоздавать не только внешность, но и манеры, голос, даже особенности походки. И каждый раз, когда клон называл его "создателем" вместо "Зан", Дотторе убивал его в приступе ярости.        — Тринадцатая попытка, — пробормотал он, склонившись над новой формулой.        На этот раз он решил изменить подход. Вместо того чтобы создавать полностью искусственное тело, он взял за основу реальный человеческий организм – девушку-добровольца из рядов Фатуи, близкую по комплекции к Алии. Процедура была мучительной для донора, но Дотторе уже давно перестал задумываться о чужих страданиях.        — Инициировать процесс трансформации, — приказал он сегменту, наблюдая, как питательные растворы проникают в тело на столе.        Кожа девушки начала менять оттенок, волосы светлели, приобретая салатовый цвет. Черты лица медленно перестраивались под воздействием генетических модификаторов, а на голове проклевывались маленькие ушки, точь-в-точь как у настоящей Алии. Процесс занял несколько часов. Дотторе не отходил от стола, контролируя каждый этап трансформации. Когда все было закончено, перед ним лежала точная копия его возлюбленной – такая же прекрасная, такая же хрупкая.        — Активировать сознание.        Глаза клона открылись – те самые карие с зеленым градиентом. Она села на столе, огляделась вокруг с мягким удивлением.        — Где... где я? — прозвучал знакомый голос, и сердце Дотторе пропустило удар.        — Ты дома, — хрипло сказал он, подходя ближе. — Ты помнишь меня?        Клон наклонил голову, изучая его лицо. В ее взгляде была та же доверчивая мягкость, что и у оригинала.        — Я... — она нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. — Зан?        Дыхание застряло в горле Дотторе. Впервые за тринадцать попыток клон назвал его правильным именем. Неужели наконец получилось?        — Да, — выдохнул он. — Это я. Твой Зан.        Клон улыбнулась – той самой мягкой улыбкой, что согревала его сердце в студенческие годы.        — Зан, — повторила она, протягивая к нему руки. — Как долго я спала?        — Очень долго, солнце мое. Слишком долго.        Он обнял ее, прижал к себе, и впервые за четыре года почувствовал что-то, похожее на покой. Она была теплой, живой, настоящей. Ее сердце билось у него под ухом, а дыхание щекотало шею. В момент по его щекам покатились слезы.        — Я так скучала по тебе, — прошептала она. — Мне снились кошмары... я была в каком-то темном месте, а ты не мог меня найти.        — Теперь все хорошо, — успокоил он, гладя ее по волосам. — Ты со мной. Я больше никогда не позволю тебе уйти.        Несколько дней Дотторе жил в эйфории. Клон – нет, Алия, она была Алией – вела себя в точности как оригинал. Та же мягкость, та же любознательность, тот же способ склонять голову, когда она задумывалась. Они проводили время в его покоях, разговаривали о науке, о воспоминаниях, о будущем. Но постепенно Дотторе начал замечать мелкие несоответствия. Алия любила читать романы, но клон отдавал предпочтение научным трактатам. Настоящая Алия боялась грозы, но копия с любопытством наблюдала за молниями. Мелочи, которые мог заметить только тот, кто знал оригинал до мельчайших подробностей.        — Расскажи мне о нашем первом поцелуе, — попросил он однажды вечером, когда они сидели в библиотеке.        Клон замерла, словно пытаясь что-то вспомнить.        — Это было... — она замолчала, нахмурившись. — Прости, Зан, но я не могу вспомнить. Голова такая тяжелая после долгого сна.        Но никакого первого поцелуя не было. Это была проверка, и клон ее не прошел.        — Конечно, солнце мое, — мягко сказал Дотторе. — Не страшно. Память вернется.        Той же ночью он убил ее во сне – быстро, милосердно, тихо введя ей яд. Она даже не проснулась.        — Уберите тело, — приказал он первому попавшемуся сегменту. — И готовьте материалы для четырнадцатой попытки.        Но сегмент не двинулся с места, что было странно – обычно они беспрекословно выполняли приказы.        — Господин, — сказал сегмент, — поступило срочное задание от Ее Величества.        Дотторе обернулся, заинтересованно выгнув бровь.        — Какое задание?        — Вы должны отправиться в Сумеру и заполучить Гнозис Дендро Архонта. План с искусственным богом готов к реализации.        Дотторе застыл. Сумеру. Место, где все началось и закончилось. Где он потерял Алию и где начал свой путь монстра.        — Когда отбытие? — спросил он ровным голосом.        — Через три дня. Транспорт и экипировка будут готовы.        — Понял. Можешь идти.        Когда сегмент удалился, Дотторе подошел к окну лаборатории и посмотрел на заснеженные просторы Снежной. Через три дня он вернется туда, где все началось. Возможно, там, среди знакомых мест, он наконец найдет покой – или окончательно сойдет с ума.        Он достал из кармана флакон с духами Алии и нанес несколько капель на шею. Аромат сумерских роз окутал его, принося болезненное утешение. Завтра он начнет готовиться к отъезду, но сегодня... сегодня он позволит себе еще одну ночь с воспоминаниями.        Три дня пролетели как миг, наполненные лихорадочной подготовкой. Дотторе проверял и перепроверял каждую деталь плана превращения Скарамуччи в искусственного бога, изучал последние разведданные о текущей ситуации в Сумеру, подготавливал необходимое оборудование. Он работал практически не спя, заглушая тревожные предчувствия об этой поездке бесконечной активностью. Путешествие до Сумеру заняло две недели – достаточно времени, чтобы его нервы напряглись до предела. С каждым днем пути воспоминания становились все ярче, все болезненнее. Он видел во сне Алию – живую, смеющуюся, зовущую его по имени. Просыпался в холодном поту, сжимая в руке флакон с ее духами.        Когда корабль Фатуи наконец причалил к порту Ормос, Дотторе почувствовал, как что-то сжалось в груди. Этот запах – смесь соли, пряностей и цветов пустыни, этот шум торговцев на причале, эти знакомые до боли очертания города вдали... Ничего не изменилось за четыре года, а ему казалось, что прошла целая вечность. Он сошел на берег в своей узнаваемой маске Предвестника. Длинный черный плащ развевался на ветру, а под ним был виден безупречно белый костюм. Обычные жители шарахались от него в стороны, узнавая отличительные знаки Фатуи, но он не обращал на них внимания. Дотторе медленно шел через базар, изучая изменения в городе. Новые лавки, новые лица торговцев, но суть оставалась той же – шумный, пестрый, живой порт, где смешивались запахи специй, благовоний и человеческого пота. Он остановился у лавки с эфирными маслами, вдыхая знакомые ароматы, и на мгновение ему показалось, что среди всех этих запахов он уловил что-то до боли знакомое…        — Не желаете купить что-нибудь, господин? — спросил торговец. — У меня лучшие масла во всем Сумеру!        Дотторе молча покачал головой, собираясь уйти, когда что-то заставило его обернуться. Легкий, едва уловимый аромат цитруса и пряностей, который показался смутно знакомым…        И тут он увидел ее.        Алия стояла у соседнего лотка, рассматривая какие-то травы. Те же салатовые волосы, заплетенные теперь в аккуратную косу, те же нежные черты лица, те же аккуратные ушки и пушистый хвост. Она была одета просто – в светлое платье медика из местной больницы – но для него она была прекрасна как богиня.        Дотторе почувствовал, как ноги отказываются слушаться, как мир вокруг становится нереальным. Это невозможно. Он держал ее мертвое тело в руках, чувствовал, как стынет ее кожа. Она мертва, мертва, мертва…        — Нет, — прошептал он, отступая назад. — Это еще одна галлюцинация. Очередной бред изможденного разума.        Но Алия повернулась, словно услышав его голос, и их глаза встретились.        Время остановилось.        Она узнала его сквозь маску – ту самую заостренную маску Предвестника. Узнала несмотря на все изменения, которые принесли годы.        — Зандик? — тихо позвала она, и сердце его пропустило удар.        — Нет, — он продолжал пятиться, панично качая головой. — Нет, ты не можешь быть здесь. Ты мертва. Я знаю, что ты мертва, потому что держал твое холодное тело, слушал тишину в твоей груди…        Люди вокруг начали обращать внимание на странного человека в маске, который бормотал что-то себе под нос и отступал от безобидной девушки. Но Алия не обращала внимания на их взгляды. Она медленно подошла к нему, и в ее глазах читалось понимание и безграничная нежность.        — Зан, — повторила она мягко, и это простое слово разрушило все его защиты.        Мир перестал существовать. Остались только ее глаза, ее голос, ее присутствие. Дотторе почувствовал, как реальность трещит по швам, как все его убеждения рассыпаются в прах. Она была здесь. Живая, настоящая, дышащая.        — Это невозможно, — прохрипел он. — Я схожу с ума. Четыре года экспериментов, бессонных ночей, клонов... Я окончательно потерял рассудок.        Алия медленно подняла руку и коснулась его щеки – той части лица, что оставалась открытой под маской. Ее пальцы были теплыми, живыми, настоящими. И когда между ними просочилась одна непрошенная слеза, она осторожно стерла ее большим пальцем.        — Ты не сходишь с ума, — прошептала она. — Я здесь. Я жива.        И тогда она улыбнулась – той самой фирменной улыбкой, мягкой и теплой, что согревала его сердце в студенческие годы. Улыбкой, которую он пытался воссоздать в тринадцати клонах и каждый раз терпел неудачу.        Сердце Дотторе упало в пятки. Ноги подкосились, и он едва не рухнул прямо на мостовую базара. Единственное, что удерживало его на ногах, – это ее рука на его щеке, теплая и реальная.        — Алия, — выдохнул он. — Мое солнце... Как это возможно?        — Пойдем отсюда, — тихо сказала она, оглянувшись на любопытные взгляды торговцев. — Нам нужно поговорить.        Она взяла его за руку и повела прочь от базара, к тихой набережной у реки, где рыбаки забрасывали свои сети в неспешной размеренности повседневной жизни. Здесь было спокойно, вдали от любопытных глаз и ушей. Дотторе позволил ей усадить себя на деревянную скамью под раскидистым деревом. Он по-прежнему не мог поверить в происходящее, боялся моргнуть, чтобы не разрушить эту грезу.        — Позволишь? — мягко спросила Алия, коснувшись края его маски.        Он колебался секунду, потом кивнул. Ее пальцы осторожно сняли маску, обнажая его лицо – бледное, изможденное, с глубокими тенями под глазами. Четыре года бессонницы и одержимости оставили на нем свой отпечаток.        — О, Зан, — прошептала она, разглядывая его усталые черты. — Что ты делал с собой все эти годы?        — Искал способ вернуть тебя, — хрипло ответил он. — Изучал некромантию, создавал клонов, экспериментировал с оживлением тканей... Я стал монстром, Алия. Чудовищем, которое убивает невинных ради науки.        Алия слушала молча, не прерывая, и в ее глазах не было ни осуждения, ни ужаса. Только грусть и понимание.        — Я знаю, — тихо сказала она наконец.        — Что? — Дотторе резко поднял голову. — Откуда ты можешь знать?        Алия грустно улыбнулась.        — Тигнари и Коллеи старательно скрывают от меня все, что касается тебя. Брат думает, что защищает меня от болезненных воспоминаний. Но у меня есть свои источники информации.        — Какие источники?        — Сайно, — призналась она. — Каждый раз, когда приходят новости о Предвестниках Фатуи, я подкупаю его редкими картами "Призыва семерых". А он, даже зная, что Тигнари убьет его за проболтавшийся язык, все равно рассказывает мне. Потому что понимает – я имею право знать.        Дотторе смотрел на нее ошеломленно. Значит, она знала. Знала о его преступлениях, об экспериментах над людьми, о том чудовище, которым он стал. И все равно сидела рядом с ним, держала его за руку, смотрела с прежней нежностью.        — Но как ты жива? — спросил он. — Я чувствовал, как твое сердце перестало биться. Ты была холодной, не дышала…        — Летаргический сон, — объяснила Алия. — Зона увядания погрузила мой организм в состояние, неотличимое от смерти. Все процессы замедлились до минимума. Для внешнего наблюдателя я действительно выглядела мертвой.        — Но сколько времени ты так пролежала?        — Неделю, — тихо ответила она. — Я очнулась в тот самый вечер, когда тебя исключили из Академии. Буквально на несколько часов позже. Если бы я проснулась чуть раньше…        Она не договорила, но Дотторе понял. Если бы она очнулась раньше, он не сошел бы с ума от горя. Не стал бы продолжать те ужасные эксперименты. Не был бы изгнан. Не превратился бы в монстра.        Дотторе закрыл лицо руками. Какая жестокая ирония судьбы – всего пару часов. Пару проклятых часов отделяли его от счастья.        — Я искала тебя, — ответила Алия. — Но ты уже исчез. Растворился, словно привидение. Никто не знал, куда ты ушел.        Они сидели в тишине, переваривая всю горечь упущенных возможностей. Четыре года. Четыре года боли, одиночества и безумия – и все из-за нескольких часов.        — Алия, — наконец заговорил Дотторе, — я больше не тот человек, которого ты знала. Я стал тем, кого следует бояться. Моими руками убиты десятки невинных. Я провожу эксперименты на живых людях, создаю оружие массового уничтожения…        — Знаю, — тихо перебила она.        — Тогда почему ты здесь? Почему не бежишь от меня прочь?        Алия повернулась к нему, и в ее глазах он увидел ту же безусловную любовь, что читал в ее письме много лет назад.        — Потому что под всеми этими масками и именами ты остаешься моим Заном, — сказала она. — Тем самым мальчиком, который создавал для меня духи из сумерских роз и называл меня солнцем.        Его глаза расширились от удивления, а в груди что-то болезненно сжалось.        — Зан, — мягко сказала она, — я не стану просить тебя бросить Фатуи. И не прошу отказываться от того, кем ты стал. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Но позволь мне быть рядом.        Дотторе смотрел на нее долго и молча. В ее словах не было лжи, не было желания изменить его или спасти. Только безусловное принятие и любовь.        — Ты можешь пожалеть об этом решении, — предупредил он.        — Четыре года я жалела о том, что не успела сказать тебе главного, — ответила Алия. — Не хочу больше жалеть о несказанных словах.        Она взяла его лицо в ладони и медленно наклонилась к нему. Их губы встретились в поцелуе, который четыре года существовал только в его снах. Она была теплой, живой, настоящей. И впервые за все эти годы Дотторе почувствовал, что его мертвое сердце снова начинает биться.        Когда они оторвались друг от друга, мир вокруг казался совершенно другим. Солнце светило ярче, воздух пах слаще, а будущее не казалось бесконечной чередой экспериментов и смерти.        И вдруг до него дошло – она пахла. Не теми сумерскими розами, что он помнил, а чем-то другим. Пряным, цитрусовым, с нотками бергамота.        — Ты изменила духи, — сказал он.        — Пришлось, — улыбнулась Алия. — У меня больше не было личного парфюмера.        Дотторе замер, а потом достал из кармана маленький флакон – тот самый, с которого начиналось каждое его утро в крепости Фатуи.        — У меня есть, — сказал он хрипло.        Алия взяла флакон, открыла и вдохнула.        — Сумерские розы, — прошептала она. — Точь-в-точь как те, что ты делал для меня.        — Я делаю их каждый день, — признался он. — Четыре года подряд. И ношу на себе, чтобы чувствовать твой запах.        Слезы заблестели в ее глазах.        — Мой глупый, милый Зан, — прошептала она. — Ты носишь мои духи, а я думала, что ты забыл о нас.        Она нанесла несколько капель на запястья, и знакомый аромат окутал их обоих. Дотторе закрыл глаза, впервые за долгое время чувствуя что-то, похожее на покой.        — Что теперь? — спросил он.        — Теперь мы живем, — просто ответила Алия. — Вместе.