Три недели.

Прошло три недели. Три недели с сотрясающих улицы криков, битых стёкол витрин, сверкающих в закатном солнце ножах и грязного закупольного воздуха, от дыхания которым хотелось промыть лёгкие хлоркой (и, может, вернуть хотя бы им привычную стерильность). Брут соврет, если скажет, что хорошо это помнит. Яркие картины дрожали в подсознании потускневшими нитями разорванных холстов, и собирать их приходится больше по новостным сводкам, сухим фактам и отголоскам ощущений. Иногда он закрывает глаза, сидя на одном месте, чтобы пройти по своему прошлому, как будто это так же просто, как утром дойти от машины такси до офиса. Правда, когда он идёт на работу, запястье обычно не ноет тупой болью от взрывающихся в браслете электрических сигналов, поэтому зачастую эти погружения остаются рваными, почти комично образными. Вот он только закрывает глаза, и слышит смех: совсем рядом звучит мужской, более шебутной, почти по-детски забавный своей резкостью, а чуть подальше, будто обнимая первый, переливается женский, мягкий, но не менее шутливый. Совсем отдаленно слышит и третий, но он доносится не где-то со стороны, а будто изнутри — Брут пару раз ловил себя на мысли, что, возможно, так смеётся он, но сравнить каждый раз оказывается не с чем, а без доказательной базы он не может назвать суждение истинным, потому приходится идти дальше. А дальше оказывается холодная дрожь в потеющих пальцах, неприязненное чувство чесотки под холеной кожей и взволнованный голос, слишком похожий на тот, женский, заливисто смеющийся в начале пути. Брут слегка мотает головой, безуспешно пытаясь найти источник, успокоить, сказать, что она не одна в своём горе, что ему тоже тревожно, но полоска металла на запястье напоминает о себе покалыванием в суставе, в легком жжении, что доносится до него откуда-то из реальности. Хочется открыть глаза, вернуться в офис, стыдливо выдохнуть и постараться выкинуть из головы обрывок собственной истории, пока никто не узнал, что она у него есть.. Следующие образы затягивают его в хоровод ярких вспышек. Это начало его нелюбимой главы — возможно, тогда была кульминация, а сейчас он проживает свой эпилог, в котором должен расставить все точки над и, мысленно завершить все сюжетные линии и закрыть, наконец, книгу, написанную на неизвестном ему языке, книгу, последнюю страницу которой его заставляют читать снова и снова, пока он силится осмыслить закрученный сюжет. Опять жжется.. точно, кульминация. Брут сжимает кулак и всё-таки ныряет в толпу пляшущих символов, призрачных ощущений и силуэтов. Гул повторяющих друг друга, как цирковые щенки, голосов доносится где-то сбоку, пока уже знакомый, резвый мужской голос выкрикивает что-то совсем рядом. Сразу после — вперёд вышел человек, вызывающий слишком легко ощущаемый страх и напряжение, и все образы вокруг вдруг замолкают, дав ему пробубнить что-то тяжёлое и роковое, такое, будто в черепушку Брута кто-то вбивает по гвоздю на каждом слоге. Дальше — снова пустота, отдаленные выкрики, грохот.. Темп воспоминаний становится резче, грубо мотая его из стороны в сторону, крутя между размытыми локациями. Рука на плече, резкая легкость, слёзы. Приказ. Стол под бедрами, чьё-то дыхание на губах. Просьба. Трепет собственных ладоней, тяжесть, повернутый спиной невысокий силуэт. Мольба. А потом наступает тишина. Ни женского, ни мужского голосов, ни крика толпы.. никого. Брут резко дергается в кресле, будто просыпаясь от очень беспокойного сна, дыша, как загнанная кляча, цепляясь за испещренные царапинами резиновые подлокотники. В кабинете также нет присутствующих, кроме него самого, как было десять, двадцать и тридцать минут назад. Как было вчера, позавчера, неделю или две назад. Но не три. Бледные ладони отрываются от несчастных подлокотников с пугающим рвением, и Брут сгибается пополам, вкручивая пальцы в уложенные волосы с такой силой, будто желает через них вырвать горькое осознание: С ним больше никого нет. В сдержанном молчании офиса корпорации “Тесей” разносится истерический, задыхающийся смех. Его.