О жажде крови

И без того длинные ресницы Усоппа, подкрашенные кажутся Дофламинго паучьими лапками, усиками паучьей лилии, тянущимися от век к бровям. Дофламинго смотрит на них долго, слишком долго; наблюдает, как они трепещут, как моргает Усопп, как двигаются под веками его глазные яблоки. И всё ждет, когда же ресницы зашевелятся, явят свою истинную сущность. Ресницы не шевелятся. Усопп улыбается. На его крупных, растянутых в улыбке губах блестит сок персика, только что умятого парнем — вон на тарелке появилась ещё одна крупная кость. Усопп не боится. Может быть где-то в глубине души побаивается самую малость, может быть голос разума порой робко мямлит — что-то не так в этом замке, в этом человеке напротив, в этой ситуации. Может быть порой даже вспоминает, что он «заложник». Но это не пугает его, нет, а лёгкого напряжения, возникающего время от времени мало. Усопп боится /недостаточно/. Конечно вина в этом была самого Дофламинго. Разбаловал, был мягок. Потому что это было весело, чертовски весело узнать, как быстро этот неуверенный в себе мальчишка поведётся на доброту и ласку. Окружить, почти задушить (подтолкнуть к этой границе, но не переходить её) искренней или искусно сыгранной заботой. Поправлять одеяло, целовать в лоб, говорить нежно и осторожно, восхищаться глупыми историями и красивыми картинками. Мальчишка — глупая овечка с большими глупыми глазами и пушистыми ресницами — открыт для Дофламинго, как детская книжка с парой страниц. Сам показывает, куда и с какой силой давить. Он повёлся слишком быстро, настолько, что это было почти неинтересно. Теперь смотрит так влюбленно, и на его лице такое бестолковое выражение, что Дофламинго хочется впечатать длинный нос в глупую черепушку кулаком. И выдавить красивые большие глазки с расширенными зрачками. Усопп облизывает свои пухлые губы, и в груди Дофламинго шевелится какая-то древняя безумная ярость. Хочется разбить эти губы, превратить в кровавое месиво, а потом поцеловать. Целовать так долго, что Усопп начнет задыхаться; слизывать кровь, текущую по подбородку; чувствовать его трясущуюся мокрую от пота ладошку на своём члене. Но Дофламинго не шевелится. Даже если ему хочется снова увидеть ужас в глазах мальчишки. Потому что гораздо веселее видеть этот трепет и совершенно тупую веру в искренность бывшего шичибукая. Но воспоминания об ужасе, который был в начале их «близкого знакомства» Дофламинго вспоминает с нежностью. Ужас был естественный и ожидаемый. Потому что Усопп кое-что о Дофламинго знал, потому что Дофламинго притащил Усоппа еле живого, избитого, изломанного, изрезанного нитями. Дофламинго даже не нужно было стараться. Усопп пытался слиться со стеной, ещё до того, как Дофламинго появлялся на пороге клетки — парнишка чувствовал его приближение заранее. Его ужас был осязаем, и так сладок, что Дофламинго хотелось больше, хотелось держать этот неиссякаемый источник в напряжении вечно. Но это было бы скучно. Дофламинго хотел играть. Он давил, давил, давил на все больные места, на все слабости. Выхаживал изранененного, мерил температуру, прижимаясь губами ко лбу, ночами дремал в кресле у кровати пленника (разумеется /не/ потому что его самого мучали кошмары, как только он оставался один). Носил фрукты, кормил с ложечки и байками о собственной честности. Усопп ведь знал историю только со стороны Ло, не так ли? А Ло предвзят, потому что Дофламинго убил человека, которого тот любил. Да, Дофламинго убил своего брата, но это была вынужденная мера. Он просто не мог оставить в живых предателя, тем более на глазах у всей своей команды. Да и Дрессроза при нём процветала, в отличие от времён, когда у власти был король Рику, и бунтарей он даже не казнил, всего лишь превращал в игрушки. А действия Цезаря? Так Дофламинго ничего о них не знал. Для каждой капли дерьма, что он когда-то делал, у него была припасена газетка — прикрыть так, будто ничего там не было. И Усопп вёлся. Не может же человек, чьи объятия так согревают, быть дьяволом во плоти. Он, конечно, опасен, но он пират, ему нужно быть жёстким и опасным, верно? Но до того, как мысль о разлуке стала казаться Усоппу невыносимой, он пытался сбежать несколько раз. В последний раз лишился двух пальцев — нет, нет, не от рук Дофламинго. Какой-то подчиненный отстрелил. Дофламинго тогда пришёл в бешенство, потому что «нельзя так обращаться с гостем», и подчиненного наказал со всей жестокостью. Но не намекнул, а прямо сказал, что в следующий раз пуля может попасть в голову. И мысль, которую Дофламинго вдалбливал в голову Усоппа, была очевидна, как день — веди себя хорошо и тебя никто, ни одна душа не посмеет тронуть. А то, что приказ стрелять был отдан им самим — секретик. Дофламинго говорит: «ты мой гость, Бог Усопп». Практически честно говорит — ты моя гарантия. Мол Луффи пока не тронет Дофламинго, а когда будет готов заключить договор, тогда Дофламинго и вернёт ему Усоппа. Что Дофламинго задумал на самом деле, Усоппу знать не нужно. О том, как Дофламинго мечтает намотать шикарные кудри Усоппа на кулак и бить его лицом о пол, пока лицо не превратится в черно-бордовую кашу, которую хочется влажно облизать, Усоппу тем более знать не надо. В глазах Усоппа всё меньше тоски по морю. Он, конечно, все еще скучает. По морю, но особенно по друзьям. А Дофламинго вкрадчиво спрашивает — зачем тебе жизнь в постоянной опасности? Зачем тебе жизнь на корабле под флагом, который как мишень, как красная тряпка для всех пиратов Гранд Лайн? Разве тебе здесь плохо? В роскоши и достатке. И главное — в безопасности. И когда в разуме Усоппа начинает прорастать мысль о том, что он и правда сорвал куш — безбедную спокойную жизнь в небольшом замке на личном острове, Дофламинго смешно. И когда в больших глазах Усоппа мелькает очевидная мысль при взгляде на Дофламинго, когда в его списке плюсов появляется ещё один пункт, Дофламинго раздирает от хохота. Это пиздец как весело. Так ведь? Тогда почему чёрная звериная ярость бурлит, как кипящая лава? Дофламинго смотрит на Усоппа, и его кроет, как под тяжёлым наркотиком. Усопп податливый, мягкий, он сладко стонет, выгибаясь на белой простыне, когда Дофламинго берёт его — по взаимному согласию, конечно, Дофламинго делал много дерьма, но насильником себя не считал. Усопп кончает ему в рот, и Дофламинго раздирает уже от бешенства, когда его пьяный от кайфа, нежный, удивленный взгляд падает вниз, и ладонь как-то сама находит щёку Дофламинго. Усоппа мажет по кровати, его глаза совершенно ошалелые, бестолковые. Он смущен и возбужден, гладит щёку Дофламинго, когда тот выпускает крупный, чуть обмякший член из своего рта, и вытирает большим пальцем каплю спермы с губы. Дофламинго почти рычит от унижения — хотя сам встал на колени, сам снял с Усоппа эти глупые розовые трусы, которые сам же и подарил недавно, и сам отсосал мокро, грязно, глубоко. Нарушил первое правило — не сосать у заложников. Собственный член теперь стоит колом в брюках, и ширинка давит на него так болезненно, что выносить невозможно. Дофламинго терпит. И зачем-то склоняет голову, чтобы потереться щекой о такую маленькую, по сравнению с его, ладонь. Нечто звериное, мерзкое, вооруженное клыками, когтями и щупальцами, ворочается в груди и животе, и Дофламинго больно сдерживать желание впиться зубами в эту мягкую ладонь. Впиться и оторвать кусок плоти, мягкой, горячей, кровавой. Но ещё больнее сдержать желание поцеловать эту ладонь. Поцеловать мягкое основание большого пальца, которое так и просит о клыках Дофламинго, поцеловать костяшки с парой старых шрамов и давно затянувшиеся белые полосы на запястье. Внутренняя безымянная тварь скалится и воет, когда Дофламинго идёт на компромисс, цепляет зубами мякоть ладони, вдавливает их недостаточно сильно, а потом зализывает неглубокие вмятинки. Отпустив ладонь, он обхватывает губами ещё слишком чувствительную после оргазма головку, и хмыкает от того, как Усоппа ломает. Мальчишка скулит, но Дофламинго не позволяет ему отползти, вдавливает пальцы в бедра, удерживая их на своих плечах. Маленькая месть за то, что Усопп заставляет Дофламинго чувствовать. И в голове набатом мысль — «доигрался ты, старый дурак». Он напоминает себе, как это весело. Весело, весело, весело! Увидеть лицо Ло, который поймёт, что привёл малолеток в опасную игру, лицо Мугивары, когда тот, ради которого было пролито столько крови, почему-то не счастлив освобождению, лицо Усоппа, которому нужно сделать выбор. Но вместо злорадства его накрывает алая ярость. Иногда Дофламинго вспоминает, что отец Усоппа в команде йонко, и думает, будут ли у него проблемы из-за этого. Но про Шанкса как обычно почти ничего не слышно. Только про долбанного Мугивару. Соломенный мальчишка теряет контроль над собой, рушит Гранд Лайн и тоже творит дерьмо. Усоппу этого знать не надо. Хотя тот и так не верит, что Луффи мог бы его бросить, но спасения ждёт всё меньше. Спасения от чего? От толпы слуг и горничных, от охраны, от поцелуев перед сном и лучшего секса? Правда покидать остров Усоппу «пока» нельзя, да и территорию замка только по разрешению и осторожно, но люди Дофламинго развлекают его, как короля, и восполняют тоску по свободе. Дофламинго следит за Усоппом, за его точеной фигуркой в костюмах от лучших портных, и что-то гложет мертвый комок мышц в груди, который другие зовут сердцем. И это что-то говорит — нужно мальчишку убить до того, как ему надоест золотая клетка. А ему надоест. В конце концов розовые очки разобьются, и Усопп зачахнет, если не выпустить его в море. Усопп кажется ему розой — розой под колпаком, как у маленького принца. И конец у них будет одинаковый. Эта мысль заставляет Дофламинго крушить свой кабинет. Ночью он сжимает руки на шее Усоппа. Чуть крепче обычного. Усопп хватает воздух сухими губами, и в его широко распахнутых глазах страх. Вот оно, вот оно! Дофламинго хрипло стонет, толкаясь в туго сжатую задницу, и кайф расползается по телу от того, как Усопп бьётся под ним. Но он не заканчивает начатое, резко останавливаясь, и целует пульсирующую жилку на виске Усоппа. Усопп хрипло дышит, его грудь вздымается, но он /в порядке/. Дофламинго знает множество способов, как навредить — и почти также хорошо знает, как /не/ навредить. Но очень хочет сломать Усоппу рёбра и вытащить испуганное сердце, которое бьётся громче церковного колокола. — Прости, принцесса, — вместо этого шепчет мужчина и в его голубых глазах что-то плещется. Что-то, что заставляет Усоппа замереть, проглотить любое недовольство. И почему-то простить. Дофламинго приходит в комнату Усоппа спустя несколько дней. Забирается под одеяло и крепко прижимается грудью к спине сонного, мягкого и теплого парня. Усопп такой крохотный по сравнению с ним. Его хочется сломать, и одновременно с этим так страшно, так страшно сжать его тело чуть сильнее, страшно, что одно неаккуратное движение, и хрупкий стебель розы треснет. Усопп чувствует тепло Дофламинго сквозь сон. От мужчины пахнет кровью, алкоголем и горьким отчаянием. Он целует шею ещё дремлющего Усоппа, и как-то странно жарко дышит, стараясь прижаться так близко, как это возможно, чтобы касаться своим телом и спины, и зада, и бёдер, и даже ступней парня. Усопп чуть шевелится в объятиях, балансируя между сном и реальностью, и Дофламинго целует его ещё раз. — Я так хочу убить тебя, — шепчет Дофламинго, и по телу Усоппа проходит лёгкая дрожь. Объятие Дофламинго становится крепче, воздух выходит из его лёгких с хрипом, и обжигает кожу на шее парня. — Я хочу убить тебя, — повторяет Дофламинго — нет, Усоппу не показалось. Он раскрывает глаза, застывший, как изваяние, боящийся пошевелиться. Дофламинго обхватывает губами мочку уха Усоппа и влажно посасывает, а потом дует на ушную раковину, заставляя поёрзать. — Мне хочется разорвать тебя на части и сожрать. Ты бы хотел, чтобы я съел тебя, пташка? Усопп не отвечает, но Дофламинго не ждёт ответа. С его губ срывается то ли хрип, то ли стон, он трется членом о заднюю поверхность колен Усоппа и ловит языком капельку пота, бегущую по его виску. Усоппу кажется, что воздух потрескивает от электрического напряжения, кажется, что мужчину за его спиной потряхивает от возбуждения. Дофламинго зарывается носом в волосы Усоппа и вдыхает со стоном, чуть толкаясь вперёд. Шампунь у Усоппа тот, что покупали для него слуги Дофламинго, как и гель для душа или мыло, и его одежду стирают тем же, чем одежду самого Донкихота. Но почему, почему только от Усоппа пахнет так сладко, так соблазнительно и наркотически. Дофламинго прижимается носом к коже Усоппа, ведёт им ниже, туда, где испуганно бьётся венка. — Хочу укусить, Усопп, — нежно мурчит мужчина и вылизывает взмокшую шею, чуть царапая клыками кожу. — Вонзиться зубами, пить твою горячую кровь, пока ты не обмякнешь у меня в руках. Ах, мой маленький снайпер, — Дофламинго влажно проводит длинным языком по дрожащему плечу, его пальцы дразняще скользят по вздымающейся груди, животу к паху Усоппа, под резинку пижамных штанов и обхватывают член. — Какое бы у тебя было лицо? Я так хочу видеть твоё лицо, когда жизнь покидает твое маленькое тело. Хочу убивать тебя очень медленно, чтобы мы оба всласть этим насладились. — М-может обойдёмся без этого? — пищит Усопп дрожащим голосом. Дофламинго вытаскивает руку из штанов и переносит её на подбородок Усоппа, вынуждая его посмотреть назад. У Усоппа в глазах страх — ожидаемо. Его длинные паучьи ресницы трепещут, даже кончик длинного носа трясется, а пухлые губы чуть распахнуты — так призывно. И Дофламинго не хочет бороться с некоторыми из желаний. Он приближается, сжимая подбородок цепкими пальцами чуть сильнее, и пару мгновений ловит губами дрожащее дыхание Усоппа, перед тем как лизнуть его приоткрытый рот. Целует он слишком медленно, как-то подозрительно мягко, трепетно, как невесту в первую брачную ночь, и когда он отрывается и смотрит сверху, в его глазах ничем не прикрытое безумие. И что-то ещё. То, что Усопп не может описать словами. — Ты был бы так красив, умирая, — шепчет Дофламинго таким тоном, каким обычно шепчут о самой сильной и нежной любви. Он целует щёки Усоппа, его дрожащие веки, проводит языком по дорожкам солёных слёз. И между поцелуями он пьяно бормочет: — Я не убью тебя. Пока не убью. Но это не значит, что я не хочу увидеть, как ты захлёбываешься своей кровью. Руки Дофламинго стягивают штаны с Усоппа, и Дофламинго смотрит на чуть привставший член парня. На его лице с парой свежих ссадин расцветает ухмылка. — Ты извращенец, — говорит он и шевелит пальцем, чтобы подтянуть к себе бутылочку со смазкой. Целует он Усоппа глубоко и мокро, засовывая длинный язык прямо в горло Усоппу, и разрабатывает скользкими пальцами его зад. Когда он вытаскивает язык изо рта запыхавшегося парня, Дофламинго продолжает лихорадочно бормотать. — Я бы хотел посадить тебя на цепь возле себя. Хочу, чтобы ты принадлежал мне. Он приподнимается, отодвигается и садится. Пальцы Дофламинго царапают его же грудь, оставляя алые полосы на загорелой коже. — Я бы вшил твои останки себе в грудь, Усопп, — Дофламинго откидывает голову назад и хрипло выдыхает, словно мысленно смакуя свою идею. — Перевернись на живот, принцесса, и раздвинь ягодицы руками. Покажи всё папочке. Усопп колеблется пару мгновений, пока Дофламинго не опускает голову. Его сумасшедший взгляд, в котором видно даже не чертей — самого Дьявола, устремляется на парня. И Усопп разворачивается и ложится на живот — только потому что не может выдержать взгляд Дофламинго. Его щёки горят от стыда, когда он выполняет второй приказ мужчины, и удовлетворенный вздох Дофламинго за его спиной самую малость успокаивает. Ногти Донкихота царапают чувствительную кожу бёдер и ягодиц Усоппа мучительные десять секунд, перед тем, как он накрывает парня своим горячим телом, прижимаясь близко-близко. — Ты будешь скучать по мне, малыш, — шепчет Дофламинго, медленно растягивая зад Усоппа. Тот почти задыхается от переполняющего чувства, от неторопливого скольжения, а от толчка, ударившего по простате, его голос срывается в звонкий стон. — Никто не сможет доставить тебе такого же удовольствия. Никто не будет относиться к тебе так, как я. Дофламинго берёт его так нежно, как думал, что не умеет, потом наращивает темп, целует глубже, крепче. Кончает глубоко в него, и заставляет кончать Усоппа раз за разом, до изнеможения. Останавливается он только когда Усопп то ли засыпает, то ли отключается от усталости. Уже светает. Дофламинго долго смотрит на трепещущие ресницы Усоппа, на его усталое лицо и опухшие от поцелуев губы, и наклоняется, чтобы поцеловать парня в лоб. Идёт в душ и долго-долго моется, надевает чистую одежду и шубу, и выходит на крышу. Солнечный свет медленно рассеивают ночную тьму, и касаются лица Дофламинго. Он снимает очки и прикрывает глаза, подставляясь под лучи. Улыбка появляется на лице, когда к нему подходят члены его семьи. — Готовы? — Конечно, Доффи. На горизонте, следуя за солнечными лучами, появляется солнечный корабль.