cashew

      Мурат надеется, что скоро всё закончится. Безучастный взгляд очерчивает измазанный в крови профиль (интересно, что твердит убрать безобразные пятна с кожи — мантры ОКР или жажда коснуться?), падает на искажённое страхом, но уже плохо узнаваемое лицо. Белки глаз выпучены и грозят вот-вот вывалиться; он пропускает момент, когда впадины зажмуриваются от вспышки боли и превращаются в узкие щёлочки.       Когда Давид переходит на армянский, Мурат не перестаёт его понимать. Поток речи превращается в отдалённую мешанину из слов сам по себе, Мурат мельком выхватывает из неё угрозы. Тон приказной, жёсткий, не такой, каким он привык его слышать дома.       Дом. Скорей бы домой.       Из него никчёмный consiglieri; для него загадка, в каких целях Бабаджанян взял его на работу. Что разглядел, чтоб уверенно поставить к себе в нерушимую партию и таскать с собой как на фешенебельные мероприятия, так и на самые нелицеприятные встречи.       Сегодняшнее событие скорее из числа последних. Почти рядовое.       Долговязый наконец поднимается на ноги, перебирает ими нетвёрдо, но спешно, стремясь спастись бегством, но Давид догоняет его одним точным броском. Несговорчивый контакт больше не шевелится, рухнув на пол, оставляет после себя расползающееся пятно крови от попавшего в спину лезвия.       Наверное, на этом всё.       Воцарившуюся на заброшенных руинах завода тишину нарушает только тяжёлое дыхание. Сегодня Давид ничего не принёс с собой, кроме любимого складного ножа с кожаной рукоятью — на всякий случай (и пригодился ведь); в багажнике машины, в коей сидит молчаливый водитель, есть множество инструментов, так и не понадобившихся.       Давид закуривает. Мурат молчаливо осуждает.       — Порядок? — Бабаджанян подходит не торопясь (спешка уже ни к чему), в паре шагов от него отправляя окурок на землю и небрежно вворачивая в грунт носком ботинка. Мурат поднимает глаза и неудержимо взглядом теплеет, пока осматривает ссадины.       — Бойкий сегодня попался.       Касаться боится, всегда. Знает, что не ударят, даже не поморщатся, однако жесты кажутся будто бы… лишними? Смотреть на раны поверх светлой кожи всё равно больно, щиплет в груди едва. Так и тянет убрать повреждения, коих в помине быть не должно.       Давид давится блеклым смешком — тоже устал, это чувствуется, хоть и умело прячет.       — Погнали, замёрзнешь.       Сквозь проёмы, на месте которых когда-то были то ли массивные двери, то ли стены из тёмного кирпича, на них смотрит далёкий город. Как на цыпочках, силится заглянуть, что же спряталось в самых его окраинах. Возможно, действительно зябко — это Мурат понимает, почувствовав пробежавшую по позвоночнику дрожь. Сбрасывает на контраст с трупом.

***

      Рука Давида в салоне между делом соскальзывает ему на колено. Водителю глубоко безразлично происходящее на задних сиденьях, за вопрос конфиденциальности переживать не приходится — в их деле право хранить молчание идёт рука об руку с правом на жизнь. Зеркало заднего вида предназначено лишь для прояснения обстановки позади транспорта — не пасут ли, нет ли вертлявых следов, не пора ли срезать в ближайший проулок.       Мурат прячет закравшуюся улыбку. Устал, до дома не столь далеко. Этот жест говорит о многом — о том, что уже необязательно обличать в слова.       Ладонь Исмаилова отцепляется от предплечья и кочует поверх руки Давида, пальцы надежно друг с другом сплетаются. Деловито шмыгнув носом, он изучает огни вечернего города, пролетающие в окне яркой лентой, ощущая, как тепло от пальцев Давида дополняет недособранный паззл внутри. С ним становится легче, спокойнее, можно выдохнуть и хотя бы на долю секунды расслабиться.       В кои-то веки всё на своих местах.