cashew

      Давящая тишина никак не влияет на разум. Пустые глаза, уставившиеся на подножье трона, моргают изредка, исключительно по привычке.       Смешно и нелепо. Так глупо попался. Дышал, дышал, не сводя глаз с кровавого месива под ногами. В какой-то момент руки обессиленно опустились, выполнив свою задачу без всяких мечей. Омытые кровью костяшки гудели от напряжения, но боль отзывалась лишь фоном.       Гул снаружи, кто-то схватил под мышки.       Приземление в смрадную яму, снова тяжёлый сон.       Ни единого сновидения.       — Ну, есть что сказать в своё оправдание, приблуда?       Давид не поднимает глаз, лишь едва заметно качает головой.       — Вдарьте ему разок, а то совсем задубел. Ничерта не слышит.       Рядом слышится шорох сдвинувшегося с места бугая. Запоздало проморгавшись, Давид ведёт головой и встречается с суровым взглядом советника местного старосты.       — Мне сказать нечего, вину признаю. Делайте то, что вам велит честь.       Он опускает взгляд за мгновение до того, как напротив строго сощуриваются; по толпе жителей деревни проносится волна ропота. Спина горит от взглядов полных ехидства шакалов, псов, потерявших своего главаря.       Приговор Давиду искренне безразличен, о вариантах, помимо казни, он даже не думает. С той ночи Мурат больше ни разу не появлялся во сне, не шептал наяву. Видно, его душа упокоилась с ми…       — Господин, вы не можете его казнить!       Давид замирает как вкопанный, не успев выдохнуть. Будто бы голоса показалось недостаточно, из-за плеча показывается худощавая фигура.       — Он меня спас! Вот, поглядите! — Покрутившись в изорванном в пух и прах изумрудном кафтане и потрёпанных штанах, неизвестный всплескивает руками и снова взирает на старосту. — Покалечить меня хотел этот демон! Но сударь ведьмак со всем разобрался.       Давид не может поверить в то, что слышит, сами слова ускользают прочь, задевая разум лишь вскользь, по касательной. Общий смысл доходит, но притягательный до боли знакомый фон отвлекает, безнадёжно замыкая на себе всё внимание. Повернуться нет сил, тело каменное; глупо застыв истуканом, Давид не замечает, как Мурат успевает замять уже не столь мрачное положение, и, обаятельно улыбнувшись, поднимает его с земли и уводит прочь.       Не говорит ничего, слышен лишь шум шагов. Давид покорно идёт рядом, не смея взглянуть, боясь то ли окончательно убедиться, то ли разочароваться в правдоподобной иллюзии. И то, и другое угрожает свести с ума.       — Твоя молчаливость пугает, Давид. — Фигура не первый раз за весь путь на него оборачивается. — Ну, знаешь, было бы круто услышать что-нибудь вроде: «Спасибо, Мурат»… Но это так, мысли вслух.       Собрав последние остатки решимости в кулак, Давид поднимает глаза, и рука на его предплечье, прежде исправно его придерживавшая во избежание потери равновесия, вдруг оказывается как нельзя кстати.

***

      — Час от часу не легче…       Бурчание Мурата будит одновременно с проклюнувшимся рассветным солнцем. Вопрос, сколько часов занял сон, превращается в лепёшку под ударом кувалды от осознания, что Исмаилов, ворчащий у стола с травами и методично работающий ступкой, вполне себе из плоти и крови.       Тот, едва услышав шевеление, оборачивается на звук, и доброе недовольство сменяется ступором. Секундной ошарашенностью.       — Выгляжу как… бес, да? — Язык плохо слушается, но Давид с усилием сглатывает, чувствуя необходимость прервать молчание первым. Получается естественно, настолько, что шлейф остановившегося времени, подёрнувшись, опадает, отразившись в осторожной, но мягкой улыбке Мурата.       — Как лихо лесное.       Оставив ступку в покое, он подходит к кровати и садится рядом на край, одним «тш-ш» пресекая импульс Давида подвинуться. Метнувшаяся лечь на бок, чтобы остановить движение, рука на пару секунд застывает в воздухе, чтобы затем аккуратно опуститься на голову Давида, погладить по волосам, впутаться в тёмные пряди.       От непривычки ведьм сперва застывает, не зная толком, как реагировать, но затем удовольствие от прикосновения расплывается по сонному телу тёплой волной. Давид невольно прикрывает глаза и поворачивает голову навстречу касаниям, не замечая, как улыбка Мурата становится шире. Радостнее.       Но понемногу тускнеет.       — Я же просил без глупостей.       Давид открывает глаза и встречает спокойный, серьёзный взгляд. Мурат хочет сердиться, но не может. Шумно вздохнув, ведьм прижимается щекой к его ладони, прикладывает руку к тыльной стороне.       — Если мне теперь суждено такое наказание, я с радостью его приму.