nienawiść, miłość

Стояло адское пекло. Солнце жарило, как в преисподней, небо резало глаза голубизной — ни единого блядского облачка. Руслан стоял в тени какого-то дерева — как оно называлось, он не знал, да и было плевать. Прислонился спиной к стволу, сквозь мокрую от пота футболку чувствуя каждую неровность коры. В руке — открытая банка «Колы» без сахара, тёплая, с которой он так и не сделал ни глотка. Быть здесь он не хотел. Концертная площадка, фестиваль для ноунеймов, но его вытащили — типа, «проветриться». Ему это было нахуй не нужно. Он бы прекрасно провёл время дома, распивая виски-колу со льдом и залипая в комп. Но вот он здесь. Окинул взглядом разношёрстную толпу, поднял руку, сжал переносицу. Как же его всё заебало. Жара, шум, новости, которыми родственники огорошили его с утра — будто вылили не ушат ледяной воды, а ведро концентрированного пиздеца. Открыл глаза — и наткнулся на того, кого видеть сейчас не хотел. Гребаный Данила Кашин, собственной персоной, стоял у ларька с оверпрайс закусками и пивом. Этого только не хватало. Руслан отвел взгляд, развернулся, намереваясь уйти. Пошёл в противоположную сторону, но заплутал в толпе, встрял в пробку из людей. Проклиная всё на свете, остановился перевести дух — и в него врезались. Тёплая кола выплеснулась на руку. Руслан уже приготовился крыть матами уёбка, который не смотрит под ноги, но… перед ним стоял Даня. — Эй, осторожнее нельзя? — начал тот, но, узнав Руслана, осекся. Голос стал холоднее стали. Освежало в такую жару, ничего не скажешь. — Проходи, не мешаю, — глухо ответил Руслан, сжимая банку так, что затрещал алюминий. Но Даня не сдвинулся с места. Замер, окидывая его взглядом — нарочито медленно, неприятно, скользя по мятой футболке, джинсам с дырами на коленях, тёмным кругам под глазами. Остановился на руках, сжимающих банку так, будто от неё зависела жизнь. — Что, опять крышак потек? — насмешливо спросил Даня. — Депрессуха? Или алкашки не хватило? Руслан слушал. Слушал до самого конца, выжидая секунду, не захочет ли он сказать что-то еще. Внутри что-то сломалось. Ну за что? Просто, ну за что, этот уебок вдруг возникает перед ним и решает вылить на него ушат говна? — Заткнись! — голос сорвался на высокой ноте. Несколько человек обернулись. — Ты не имеешь права у меня это спрашивать! Ты нихуя не знаешь! Даня приподнял рыжую бровь, не отводя взгляда. — О, ну началось. Давай, вылей на меня свои сопли, как обычно. Руслан весь задрожал. Заходил ходуном, как провода, натянутые меж домов под силой ебучего ветра. Только дрожать его заставлял совсем не ветер, а всепоглощающая разум ярость. Она смывала на своем пути весь его здравый смысл и какие-либо мысли. — Бабушка моя умерла, мудак, — процедил сквозь зубы. Даня замер. Взгляд, как рентген, сканировал лицо Руслана, ища ложь. — Ты же не общался с ней годами, — пробует он, нащупывая слабину. Что-то внутри щелкнуло и с хрустом развалилось. Мир перекосился. Белая вспышка где-то в висках, такая яркая, что слепит хуже солнца, и такая же горячая, как огненный гигант. Челюсти сжались до хруста, казалось, еще чуть-чуть, и покрошатся зубы. Ладони сжались в кулаки с такой силой, что стало больно от впившихся в кожу ногтей. Прямо сейчас больше всего на свете Руслан хотел начистить ему ебало. — Ты… — шагнул вперёд, но тело перестало слушаться. Рука повисла плетью. — Ты… конченный мудак… Голос сорвался на хрип. Началось, блять. Приступ. Когда-то он видел старый запрещённый фильм — там человек забивал себе в череп гвозди, чтобы избавиться от мигрени. Руслан ощутил, будто его собственную голову пробивает стальными, раскалёнными добела иглами. Спазм, окутавший — словно одеяло — всё его тело, довёл до состояния "не-состояния". А потом — темнота, такая прохладная, спасительная, после нескольких часов на пекле. Кажется, он больно ебнулся об землю. Тело Руслана решило избежать конфликта и отправить его в нокаут. Как же сильно он, блять, ненавидел это. — Руслан! — услышал он голос, как сквозь толщу воды. «Пошел ты нахуй», — подумал про себя Руслан, но сказать, конечно, ничего не мог. Рот наполнился кровью от прокушенного языка и розовой пены. Он не мог ничего сделать, но все чувствовал. И, к сожалению, слышал. — Руслан! Слушай меня, блять! Дыши! — голос с прорезавшимися нотками страха и начинающейся истерики. Руслан подумал, что сдохнуть назло ему прям здесь было бы заебато. Ну а пока... мышцы сводило и сжимало с такой силой, что хрустели кости, будто по нему живьем проезжает каток для укладки асфальта. Во рту — кровь. Его переворачивают набок, не давая крови и пене стечь дальше, чтобы он начал захлебываться. Кажется, Даня прям так, руками, пытается разжать ему челюсти. Плохая идея. — Скорая где?! — снова этот голос, такой до смешного напуганный. А ведь минуту назад кто-то строил из себя королька. — Да смотри же ты, блять, на меня! «Да не трогай ты меня, нахуй», — думал про себя Руслан. А после этого — все. Тишина. Очухался Руслан много позже в карете скорой. Ему все было так же душно и хуево, но уже лучше. Он осоловело помотал головой, стараясь скинуть с себя остаточные чувства после приступа, и вдруг наткнулся взглядом на рыжую мразь, сидевшую напротив, рядом с фельдшером в синей форме. — Ну и че ты тут? — устало спросил он, еще еле ворочая языком. Глаза его закатывались и закрывались, и он решил не сопротивляться этому, сжимая веки. Даня не отвечал. Он сидел, локтями упираясь в бедра, ладони в замок, спина сгорблена, взгляд прыгал с Руслана на небольшой открытый участок окна, за которым виднелись пролетающие пейзажи города. — Я не мог тебя бросить, — наконец выдавил он. Фельдшер тактично отвернулся от них, делая какие-то пометки в бумагах касательно пациента. Руслан открыл глаза, в упор посмотрел на него. Лица на Даниле не было, было что-то серое, со следами испуга и каким-то тихим — не то отчаянием, не то смирением. Смотрит ниже и видит его ладони, все в каких-то кроваво-красных корках. Видно, что уже обработали. А ведь знал, что пытаться разжать ему челюсти голыми руками — плохая идея, и все равно сделал. Руслан хмыкнул. Кажется, Кашин пересрал и не слабо. Возможно, этот приступ стоил того, чтобы вывести этого мудака хоть на какой-то диалог, потому что молчать дальше уже было невыносимо. И делать вид, что они не знакомы и никогда не были — тоже. Он скучал. — Соси ты хуй, Кашин, — пробормотал Руслан, — Вооот такой, — и развел в стороны плохо слушающиеся его руки, расстоянием между ладонями показывая, на хуй какого размера стоит усадить ему свою жопу. — Прости, — говорит Даня в ответ, тихо и скомкано, будто слова из себя пришлось выдавливать против воли, — я не хотел тебя доводить, само как-то получилось. Руслан закрыл глаза. Извинения были хоть и натужными, но вполне себе искренними. Он кивает, надеясь, что Даня смотрел на него в этот момент, и видел, что он не решил его игнорировать, а выразил все жестом. Говорить не хотелось, не получалось. Его вдруг берут за руку. — Мне правда жаль, и за бабушку тоже прости, — продолжает говорить он, сжимая его ладонь. Руслан ощущает неровности от укусов, ему даже немного жаль. Он чуть сжимает пальцы в ответ. Вот так что-то вдруг сломалось. Но вместе с этим что-то началось.