Мы встретимся летом

— Перестань, — не дал договорить старший Новак, нахмурившись. — У всех по-разному. Если решишься, то сам же и узнаешь. — Ладно-ладно, — недовольно проворчал Джек и отвёл взгляд. — Расскажешь, что было потом? Несколько тяжёлых и долгих мгновений Кастиэль не шевелился и молчал, словно бы не расслышал вопроса или вовсе погрузился глубоко в себя, решив остаться в прошлом. Посчитав, что отец снова где-то не здесь, Джек уже собирался повторить, но в итоге дождался ответа. — Утром я во всём сознался, — сипло выдал тот. — И в любви к нему, юноше света, и в помолвке с твоей матерью. Я… не скажи я этого, всё вышло бы иначе. — Пап, ты… — До самого отъезда Дин не попадался мне на глаза, избегал меня. Дин был… зол. И очень расстроен, хотя это я понял гораздо — гораздо — позже. Я считал, что только мне плохо, но совсем не задумывался, каково же ему… На какие только ухищрения не шёл Дин, чтобы не оставаться с ним один на один. То встанет раньше всех и пропадёт за работой, то уедет в город выполнять какие-то поручения Соло, которых раньше избегал из-за желания побыть с Касом или на которые, наоборот, уводил Каса с собой, то просто исчезнет. На завтраках почти не появлялся, в обед — тем более. Лишь пару раз Кастиэль застал его за ужином, но и тогда Винчестер не сидел рядом с ним, не смотрел на него. Игнорировал. Так, будто бы Кастиэль — призрак. Так, будто бы Каса не существует. Говорил с кем угодно, вёл тихую беседу с хозяином и его супругой, но только не с ним. Это сильно задевало и злило, целиком и полностью портя настроение. Касу казалось, что он сидит на качелях. То взлёт вверх, когда сердце порхает, моля найти обладателя зелёных глаз и солнечной улыбки, то болезненное падение в пропасть, когда настигают мысли о своей ненужности, навязчивости и трясине обмана, в которую его загнал Винчестер. Вот только никакого обмана никогда не было. В день отъезда все радовались, что наконец-то смогут окунуться в блага цивилизации и увидеться с родными — один лишь Новак вновь выделился среди товарищей, напоминая блёклую оболочку себя прежнего. Оболочку, которой всё равно. И лишь где-то глубоко внутри ему было больно и тоскливо, что заставляло неосознанно сжимать челюсти и постоянно хмуриться. Все прощались, радовались, улыбались. Свобода. Кто-то, конечно же, бурчал о скором начале учебного года и необходимости писать отчёт по летней практике, но это всё ерунда. А Кас всё стоял и глядел пустым взором в сторону Дина, которому пришлось выйти вместе с людьми Соло и проводить их группу. Зелёный взгляд глядел куда-то вбок, абсолютно не замечал и не реагировал на что-либо. Дин не говорил, не улыбался. Превратился в статую. В красивую такую статую, при виде которой начинало щемить сердце, а в голове зарождалась скулящая мысль: «Подойти, Кас, обними его». «Он наверняка обнимет в ответ». «Ему наверняка тоже плохо и больно». «Пожалуйста, исправь всё». Но ничего из этого Новак не сделал. Абсолютно ничего. Лишь помозолил Дина взглядом, насупился и отвернулся, одним из первых забираясь в шаткий автобус. Кастиэль не оглянулся, когда мистер Тёрнер в очередной раз напомнил им об отчёте, вызвавшем волну разочарованных вздохов. Не оглянулся и тогда, когда дверь в салон закрылась. Не оглянулся и… В самый последний момент, когда колёса успели сделать несколько оборотов и путь назад был отрезан, Кастиэль всё же обернулся. Порывисто, в волнении. Даже пальцы до скрипа вцепились в спинку кресла, а взгляд — в небольшую толпу людей посредине дороги. Постепенно толпа редела — люди расходились, а в салоне начал подниматься недовольный бубнёж насчёт жары, с которой стоило бы свыкнуться. И пока дорога не вильнула в сторону, уводя автобус за редкие деревья, Кастиэль всё смотрел назад. И продолжал смотреть вдаль даже после того, как крыша винодельни окончательно скрылась за макушками деревьев, холмами, дорогой. Даже после получаса езды он, сидя в самом конце, всё ещё глядел в ту сторону. Глядел туда, где остался стоять человек, разлука с которым заставляла сердце скулить. И Дин действительно стоял там, покуда полуденное солнце не коснулось макушек деревьев и его не позвала супруга Соло. Кастиэль чувствовал себя разбитым зеркалом — смотреть можно, но уже совсем не то. Сколыши мешают составить полноценное изображение, трещинки искажают восприятие. Некрасиво. Убого и невозможно нелепо. И очень-очень пусто. Кастиэль чувствовал себя пустым, опустошённым. Бесполезным и ненужным. Дома обрадовались его возвращению, что-то воодушевлённо щебетали и спрашивали, а он мог только смотреть, натянуто улыбаться и сухо отвечать, что ничего интересного не случилось. Совсем. Никто, кажется, и не заметил, что с ним что-то не то. Никто и не обратил внимания, что краешки губ в вынужденной улыбке дрожат, глаза пусты, а челюсти накрепко сжаты. Порадовались, повосхищались, что их ребёнок смог побывать в Европе, и принялись вовсю упоминать Ронду Такер, которая едва ли не на ежедневной основе гостила у них, пока один из Новаков пропадал среди полей винограда. Когда же настало время писать дурацкий отчёт, означающий окончание лета, Кастиэль даже не представлял, чем наградить лист бумаги. Одной из историй мистера Тёрнера? Да он и не мог упомнить, что же такого тот рассказывал… Вернее, мог. Просто не хотел, потому что там присутствовал тот, из-за кого сердце протыкали незримые иглы, живот сводило, а челюсти сами по себе сжимались, грозя однажды раскрошить зубы. Кастиэль мог сидеть часами, тупо пялясь на бумагу, пока в его черепушке калейдоскопом плясали осколки лета. Самого лучшего лета в его никчёмной жизни. Или, напротив, ужасного. Часы напролёт его взгляд оставался пуст, а поза едва ли менялась, но в конечном итоге, несмотря на рой воспоминаний, ни одна слезинка так и не скатилась по загорелой щеке. Он бы не позволил. Он ничего не… потерял. Совсем. К концу недели ему всё-таки пришлось вспомнить одну из легенд, рассказчиком которой являлся Винчестер, и начать более бессмысленное времяпровождение, за которое в последующем он получил «Отлично». О чём там Кас думал и говорил в самом начале? Лгал о том, как сильно любит историю и как жаждет поступить на исторический факультет, чтобы работать бок о бок с незримыми трупами людей и культур? Хах, однако… А ведь он ещё планировал оторваться этим летом, познать себя, найти цель жизни и прочую ересь. Но что же в итоге? Ни с одной девчонкой так и не потусил — совесть из-за наличия невесты не позволяла. В себе запутался, опустел. И никакой цели тоже не нашёл. Хотя… Кастиэль кое-что приобрёл. Разочарование. Сердце продолжало ноюще болеть, а в мыслях витал образ парня из солнечного городка Италии. Время шло. В октябре Новаку исполнилось семнадцать, родители и семья Фреда Такера устроили небольшое застолье, а в конце вечера Касу пришлось принять ещё один подарок в виде поцелуя в щёку от Ронды. И в тот же вечер, стоя в тени домашней лестницы, Кастиэль вдруг очутился в пыльной кладовой Терра-ди-Солеро — всё из-за глаз невесты, чей серо-зелёный цвет напомнил о Нём. В тот вечер Кастиэль позволил себе согрешить, для себя стерев личность невесты и возведя на её место другого. И сам же поцеловал маленькую дурочку, которая в большей степени считал за сестру, но никак не спутницу жизни. Сказать, что Ронда не помнила себя от счастья и смущения, ничего не сказать. Кастиэль же ощущал себя невозможно убогим лицемером. Ближе к Рождеству, когда школьники бесились на улице, укрытой пушистым снегом, и привносили атмосферу праздника, Кастиэль всё своё время проводил в холодной библиотеке, исследуя мифы и легенды. Причём по собственной воле. Либо, возможно, под некоторым влиянием мистера Тёрнера, который всеми правдами и неправдами пытался заграбастать Новака в историю. Среди громадных стеллажей к нему подошёл такой же, как и он, ботаник, но с более лучшими перспективами на жизнь. То был худощавый парень, о чьей одарённости любили трещать преподаватели в учительской — Новак не раз слышал о нём, когда приходилось забегать к Тёрнеру с очередным докладом. Сэм Винчестер. Ранее Кас и видел этого парня, и знал его имя, и даже класс — всего-то на год младше его, — но только сейчас пришло озарение, обратив Новака в камень. Спустя парочку долгих мгновений, за которые загорелое лицо исказилось сложной гримасой, он припомнил, что у Дина действительно имелся младший брат. И по некой причине тот стоял прямо перед ним. Особого сходства Кастиэль не отметил и уже мысленно усомнился в своей догадке, но Сэм продолжил безответное приветствие, добавив о своём старшем брате. Как раз таки Дине. В тот момент Кастиэль испытал и некий ужас, и невозможное облегчение. Была и радость о том, что его помнят, о том, что его нашли. И невозможный страх из-за грядущей нехорошей вести. Благо, все тревоги Новака улетучились буквально через несколько неловких секунд, окончание которым стало всунутое в руки письмо. Чуть мятое, плотное, с кучей марок и не самым лучшим почерком, хотя линии твердили о том, как отправитель старался, чтобы никто не посмел перепутать адрес доставки. А адресом отправления являлась же… Кастиэль думал, что более не сможет ни дышать, ни говорить, стоя с распахнутыми глазами. Беллавита. В тот день он, спешно затолкав все учебники и книги в сумку, помчался домой, даже ни поблагодарив, ни спросив, ни попрощавшись. Кастиэль просто нёсся домой, весь путь держа конверт в крепкой хватке пальцев. Вернувшись домой и вбежав по лестнице наверх, Кастиэль закрылся ото всех в своей комнате, даже не поздоровавшись с матерью, которая не заметила его, будучи увлечённой готовкой и музыкой местного радио. Рюкзак полетел на пол, а сам Новак в верхней одежде завалился на кровать, прижимая письмо к груди. Сердце билось необычайно быстро, но мысли оставались пусты. И кругом страх о том, что может находиться в конверте. Извинения? Слова ненависти? Или о том, что Кас действительно не забыт и всё ещё… любим? Он же был любим?.. Что могло крыться в конверте, за тонкими стенками которого притаилось нечто объёмное, в несколько листов? Что-то, что ввергнет в ужас? Или снова разобьёт сердце? Или нечто тёплое, что сможет подарить надежду и тепло в зимний день? В конце концов, у Каса ушёл целый час на душевные терзания, и только после этого, кусая губы, решился осторожно надорвать конверт. Сложенные в пару раз тетрадные листы посыпались на кровать. Из всех семи нашёлся лишь один белоснежный, когда остальные — мягкие, чуть желтоватые и, похоже, полностью исписанные ручкой. Едва дыша, Кастиэль наклонился и опёрся на локоть, подбирая второй рукой желтоватый лист и осторожно разворачивая его. «Девушка у озера» — гласила надпись почти что по центру в самом верху. И следуя за строчками колючего почерка, который не получалось разобрать с первого раза — хотя его владелец, очевидно, старался, — Кастиэль принялся напряжённо вчитываться. Изложение оказалось суше изюма. Но всё же смогло задеть и заставить парня искусать губы, проглатывая улыбку в память о прошедшем времени. Перед ним оказалась та самая история, с которой началось их знакомство. А следом другие, и все их Кастиэль помнил, ведь когда-то жадно поглощал голос рассказчика, желая запомнить его до последней нотки. Но нашлась и парочка новых легенд — о неком маковом поле забвенья, которое пришлось искоренить, но каждое полнолуние оно возвращалось, позволяя призрачным цветам насладиться милостью луны; и о мальчишке, что посмел влюбиться в божество-птицу, которая вскоре покинула его, выбрав бескрайнее небо вместо короткой человеческой жизни. И то ли показалось, то ли что, но Кастиэль уловил параллель в последней истории, которую быстро отмёл. Не замечая тоскливой улыбки, Кастиэль отложил очередной жёлтый лист и взял последний — аккуратно сложенный несколько раз, как и предыдущие, но более чистый, новый. И без кучи текста, как на других. «Привет, Кас», — ударила по глазам первая строчка, отделённая от остальных широким отступом. И при упоминании собственного имени Кастиэль невольно вздрогнул. Дин дал ему возможность подумать. И вместе с тем ждал от него храбрости опустить взгляд пониже. Сколько потребовалось времени на такой рисковый шаг — Кас не ведал. Просто мозолил взглядом своё имя, выведенное Его рукой. И всё. Дальше никак не мог решиться. Боялся. Но чего именно — тоже не знал. Зато сердце хорошо так питалось его страхом, замедляя свой шаг и растягивая его. В конечном счёте Кастиэлю пришлось взять себя в руки, и это стоило ему непрошенных слёз. Дин писал мало. Очень грамотно для того, кто, как считал Новак, бросил школу, но так мало… Однако эти строчки смогли вызвать переполох в мальчишеской душе. «Прости за мою обиду, Кас. Ещё с самого начала я думал, что ты связан серьёзными отношениями с кем-то, поэтому и не пытаешься подцепить девчонку. Эд тоже говорил про какую-то невесту, но я проигнорировал их, просто не поверив. Ведь ты, Кас… Ты не казался скучающим вдали от любимой парнем. Ты был одинок. Твоё сердце точно пустовало. И поэтому я позволил себе думать иначе. Я должен был спросить. Прости, Кас. Это лето было самым лучшим в моей жизни, ведь тогда ho incontrato un piccolo angelo, a cui ho dato il mio cuore.» Кастиэль не знал итальянского и в тот момент очень пожалел об этом. Невозможно жалел. Однако смог попытаться прочесть и на слух узнать несколько слов, которые слышал от Дина: «ангел» и «моё сердце». В итоге ему потребовался ещё один поход в библиотеку, чтобы отыскать потрёпанную книжку-переводчик. И уже к обеду он, сидя за столом, упал на руки в попытке сжаться до крошечной точки и сдержать всхлипы. Он узнал перевод. Даже сумел прочесть фразу голосом Дина в своей голове. И от этого стало так больно, что Кастиэль просто не выдержал столь тоскливых и любящих чувств — позволил себе заплакать. Совсем тихо, почти что бесшумно. Чтобы никто не смел полезть к нему. И вместе с тем слабо. Кас был слабаком. Всегда. «… я встретил маленького ангела, которому отдал своё сердце». После зимних каникул Кастиэль сумел найти того долговязого парня — причём совершенно случайно. Ранее он пытался наткнуться на Сэма Винчестера, но тот словно и не существовал вовсе, хотя в их школе числился и продолжал вызывать восторг у учителей. Причём Кас не ошибся — Сэм действительно оказался всего лишь на год младше него… И если припомнить рассказы Дина, то он был старше брата на четыре года, и уже после этой простой арифметики Кастиэль пребывал в некоторой прострации. Всё-таки Дин не просто казался старше всех ребят в компании, но и являлся таковым по факту. Разница в возрасте сперва напугала. В голову закрались не самые лучшие мысли о том, что им попросту воспользовались, решив скоротать время, но эти тёмные тучи быстро истлели, стоило вспомнить солнечную и мягкую-мягкую улыбку, дарованную лишь ему одному. Только ему. И все те касания, смех, взгляды, слова… Всё было настоящим. От постоянного желания прикоснуться к нему, Касу, до заботы в мелочах. Дин был… искренним. И от картин прошлого сердце снова болезненно сжималось. Касу потребовалось слишком много времени, чтобы застать ботаника, сумевшего передать ему ценную весточку. Вернее, не он нашёл, а сама случайность свела их в библиотеке. И Сэм, пожалуй, совсем не ожидал, что его будут искать. Поговорить не вышло — Винчестер грубовато ответил, что спешит на урок, однако что-то в отчаянном взгляде Новака заставило его задержаться и с неохотой предложить встретиться на обеде. Те два часа тянулись десятком лет. И после фантомного десятка, чувствуя себя едва ли не иссохшей от тревог мумией, Кастиэль узнал совсем другую истину, о наличии которой даже не подозревал. Дин — тот ещё сказочник. Не совсем врун, но… много чего наплёл с непонятными намерениями: то ли действительно не желал делиться своей истинной историей, то ли хотел оградить Каса, преподнеся всё в облегчённой форме. Сердце тянулось ко второму. Родители Винчестеров действительно когда-то уехали из Америки в Европу, и их мать погибла, будучи сбитой каким-то малолеткой. С тех пор жизнь всей оставшейся семьи пошла под откос: отец принялся беспросветно бухать и постоянно где-то пропадать, а его дети закрылись в себе — лишь семилетний Сэм позволял себе всхлипывать, когда Дину приходилось стискивать зубы и двигаться дальше. Нормальных похорон миссис Винчестер не удостоилась — обычное сожжение, а прах был развеян с живописного холма, где, по словам Сэма, алели бесчисленные цветы. Однако голодные времена и воровство Дина — правда. И Сэм был в курсе тёмных дел ради простого выживания. Правдой оказалось и то, что братья Винчестеры ошивались не только в Беллавите, а Дин не раз и не два во что-либо встревал, чтобы прокормить брата. И тогда им попался синьор Соло, проявивший благосклонность, как и его супруга. Будучи ещё ребёнком, Сэм быстро свыкся с новой жизнью, а Дин, пускай и был благодарен, продолжал напоминать пойманного волчонка — ходил в напряжении, постоянно молчал, но хотя бы не огрызался. Дин злился. Говорил брату, что злится на отца, на обстоятельства. На всё. Но когда Джон вернулся, то Дин стал первым, кто воспротивился воссоединению семьи, крича и называя отца предателем. — Но почему Дин остался в Италии? — никак не мог взять в толк Кас. — Как ваш отец вообще согласился на это? Сэм неловко потёр шею, пряча взгляд за длинной чёлкой. — Мой брат вёл себя весьма… бойко, — совсем сконфузился Сэм, точно выдавливая из себя слова. — Настолько выбесил отца, что тот даже не раздумывал, оставляя его там. Ну, знаешь, как наказание. — Оставить собственного ребёнка в другой стране? По-твоему это… Сэм раздражённо вздохнул, тем самым перебив его и вынудив Новака опустить взгляд, хотя тот никак не мог найти причину для злости Винчестера. — Семья Соло поладила с нашим отцом, поэтому возникла договорённость, — буркнул Сэм и снова уткнулся в контейнер с недоеденным салатом. — Дядя Соло приглядывал и продолжает приглядывать за Дином, раньше докладывал отцу об его успехах в учёбе, сейчас — в прочих делах. Как бы… Да и мы видимся с Дином каждое Рождество, хотя он напрочь игнорирует существование отца, — сдавленно усмехнулся Винчестер, морща нос. Кастиэль же остался сидеть со сложным выражением лица, и могло показаться, что его брови попросту склеились на переносице. Но в конечном итоге уголки бровей сползли вниз, придав лицу тоски. — А Дину… нравится там жить? — совсем тихо спросил Кас. — И он там даже… учится? Сэм усмехнулся, бросив на него косой взгляд. — Ещё в том году закончил местную школу, — с толикой издёвки ответил парень, чья интонация была успешно проигнорирована. — Не с отличием, но закончил. И Дин… Дин тот ещё баран — невозможно упрямый. Если уж решил, то решил, и от своего ни за что не отступится, — уже более добродушно, но всё же ворчливо хмыкнул Сэм. — Но ему правда нравится жить там, в тепле. Там, где, ну… осталась наша мама, — понизив голос, добавил Винчестер. — Но почему всё так… не знаю, странно? В чём подвох? На этот вопрос Сэм не ответил. Лишь долго смотрел на него, словно бы решая, но в конечном итоге Кас услышал одно лишь: «Нет никакого подвоха. Просто нам повезло познакомиться с семьёй Соло, а Дину уйти из одной трясины в другую» и получил клочок бумаги с почтовым адресом. И эту бумажку Кастиэль возжелал выжечь на подкорке. Первое письмо далось не сразу. Кастиэлю потребовалось целых две недели, чтобы понять, что он хочет рассказать Дину. О чём хочет поделиться, в чём хочет признаться. «Привет, Дин» — заполнили первые строчки лист, и на пару дней повисла тишина. Все эти два дня Кастиэль думал о письме, переваривал в себе чувства. Нашёл, что написать, но нужно ли это? Извиниться за то, что не рассказал о невесте? За то, что даже не попытался поговорить с ним? Сказать, что невозможно тоскует по его голосу, глазам, губам и телу? «А изменит ли это что-то?» — крутился вопрос в голове. Кастиэль не знал. Но позже понял, что не хочет доверять свои чувства бумаге, потому что… Бессмысленно. Его ждёт женитьба после школы или, если повезёт, после университета, и тогда солнечный парень из Италии останется далёким воспоминанием о первых чувствах. Следующей ночью Кастиэль не смог сомкнуть глаз. Лежал так, пока стрелка часов не достигла пяти утра, а после взялся за ручку и брошенный лист. «Я люблю тебя, безумно переживаю и скучаю» — эти слова пришлось задушить. «Твои истории очень помогли мне, спасибо. Получил максимальный балл. И теперь знаю немного больше о тебе» — досталось листу. «Я такой трус, Дин. Как бы я хотел иметь хоть толику твоей смелости, чтобы настолько сильно изменить свою жизнь» — вновь остались лишь в собственных мыслях. «Я скучаю. Давай встретимся летом?» — робко поползли буковки по бумаге. И на этом пришлось закончить свою пытку. Мало, сухо, но это всё, чем он мог поделиться, чтобы не давать ложных надежд. Конверт с письмом полетел в почтовый ящик в тот же день, и Кастиэль всё утро прождал пухлого старичка, пока собственными глазами не увидел, как его конверт летит в такую же пухлую сумку. Именно так началась их переписка. — Вот только тем летом мы так и не смогли встретиться, — болезненно хмурясь, остановился Кастиэль. Вздохнув, мужчина зажмурился на пару секунд, а после со скрипом поднялся с кресла. — У тебя завтра пары, Джек. Иди спать, — не глядя на сына, который жадно поглощал его краткую историю, устало произнёс Кас и поплёлся из кабинета. — Пап, — в последний момент окликнул Джек, и Кастиэлю пришлось взяться за дверной косяк и обернуться через плечо. Сглотнув и волнительно облизнув губы, парень всё же решился спросить: — Ты сильно жалеешь, что выбрал нас с мамой, а не его? Не прошло и лишней секунды, как Кастиэль легонько улыбнулся и качнул головой. — Никогда. — Но… почему? — никак не мог взять в толк младший Новак. — Я бы на твоём месте испытывал ненависть и постоянное раздражение, разве не так? Казалось, улыбка отца, освещённая одним лишь светом с кухни, стала ещё мягче. — Ты стал нашей радостью, Джек. Моей радостью. И я действительно был рад твоему появлению, — искренне ответил Кастиэль. — Но… — Джек, — уже строже прервал Кас, стерев улыбку, — я давно оставил прошлое, поэтому закроем тему. Будь я смелее, твоя мать была бы счастлива, как и я, но всё вышло иначе. А тот человек… — Синий взгляд метнулся в сторону, а голос понизился и будто бы треснул: — Того человека больше нет.