Под клёном

      Девятихвостый кицуне — существо древнее. С каждым годом, пролетавшим за мгновение, когда-то яркий и удивительный для него мир всё сильнее тускнел и блекнул. Его бессмертная плоть и хищные фиолетовые глаза помнили, как рушились династии и гасли звёзды, но он всё ещё сидел в тихом туманном городке в облике удивительно красивого юноши с ласковой улыбкой и нежным голосом.              Он носил имя Дзинси, чтобы не забыть, кем был в юности, когда в нём ещё теплилось что-то человеческое. Но от прежней личности осталась только маска, которая периодически давала трещину. Всё чаще в нём просыпался дикий зверь.              Зверь и беспросветная скука.              Маомао была мертва, когда он встретил её впервые. Не дышала, не старела, не ела. И всё же, вопреки законам природы, жила, говорила, морщила курносый нос, когда чувствовала трупный запах, и смеялась так, будто смерть её никогда не касалась.              — Ты зомби? — однажды спросил он её притворно удивлённо.              — Да, я зомби. Мёртвая, но трудоспособная, — ответила она, растирая в ступке засушенные специи. — Работаю даже лучше некоторых живых.              Она жила в крохотной лавке на окраине города, торгуя настоями, мазями и странными снадобьями, которые всегда работали, но пахли затхло, излишне резко.              Дзинси не понял, когда начал к ней ходить чаще, чем нужно было.              Сначала он приносил ей травы, стремился поделиться новостями, словно не видел Маомао месяц, а не пару дней. Потом тихонько сидел рядом, преданно смотрел в глаза и к концу дня клал голову на ей колени, прикрыв глаза.              Она не спрашивала, кто он. Он не спрашивал, зачем она так упорно цепляется за жизнь.              Их связь была тихой, почти что призрачной, но крепкой.              Однажды Маомао достала тёмно-бурую кору ольховидной крушины.              — Не чувствую запаха, — призналась она.              — Ты чувствуешь только сильные, — мягко ответил Дзинси. — Слабые уходят мимо мёртвых ноздрей.              — Значит, нужно усилить ароматы.              Он смотрел, как она работает. Как руки, чуть заплесневелые, покрытые ветвистым грязно-зеленым венозным рисунком, бережно перебирали лепестки. Как бескровные губы расплывались в сардонической улыбке. Как её волосы — спутанные и ломкие — блестят в солнечном свете, будто паутина на рассвете.              Дзинси не знал, в какой момент полюбил её.              Может, в тот день, когда Маомао впервые забыла о бинтах и показала гнилое запястье, не стыдясь.              Может, в ту ночь, когда она уснула у него на плече, и он узнал, что в её груди не бьётся сердце — и прижал её ближе.              Он к ней привык, из дикого зверя превратился в преданную псину.              Он — девятихвостый. Она — зомби.              Они оба давно разучились любить. Но любовь случилась тихо, будто исподтишка, без признаний, без излишних нежностей.              У них были только спокойные посиделки и бытовые разговоры с утра до вечера.              Маомао не чувствовала боли. Это было удивительно.              — Тебе действительно не больно? — спросил он однажды.              — Только если тело начинает разлагаться слишком быстро, — пожала она плечами. — Но я умею сдерживать это. Я, знаете ли, фармацевт. Не только мёртвый, но и хорошо квалифицированный!              В её аптеке всегда пахло сушёной мятой, старым деревом, и от этого аромата в груди разливалось давно забытое тепло. Маомао почти не выходила наружу.              — Если я начну гулять при свете дня, то развалюсь прямо на глазах, — объясняла она, перевязывая себе пальцы. — И тогда Вам придётся собирать меня по кусочкам. Вы согласны на такое?              — Только если мне разрешат оставить себе прелестный язычок, — пошутил он.              — Что за дурацкие фетиши... Вы похожи на извращенца.

***

             Дзинси приносил ей дрова, воду, иногда книги из императорской библиотеки. Она никогда ничего не просила, он никогда не признавался, почему проявлял заботу.              Но однажды она засмеялась:              — Вы похожи на кота, который впервые позволил себя приручить.              И в тот вечер он остался дольше обычного: рассказал ей про себя: что он кицуне, живущий веками, что видел конец эпох, что мог бы уйти в любой миг.              — Но Вы не уходите, — сказала она.              — Потому что мне нравится наше общение.              Маомао ничего не ответила, только коснулась его щеки костяшкой пальца, холодной, безжизненной, но до смешного парадоксально живой.              Он не отстранился.              — Тебе не надоело это дряхлое тело? — спросил он, нежно целуя её пальцы. — Я могу поделиться одним из хвостов. Да хоть всеми, если пожелаешь.              — Слишком расточительно тратить их на зомби. Я бы очень расстроилась, если бы они пропали впустую.              

***

             Мрачное серое небо висело над головой, приглушая холодным светом огненные краски осенней листвы. Туман стелился по улицам, смешиваясь с дымом из печных труб, и люди шли на рынок, закутав лица шарфами. Дзинси шёл привычной тропой к аптеке. Он всегда приходил рано — раньше, чем Маомао открывала ставни.              Он нёс бычий безоар в тканевом мешочке. Маомао любила безоар — говорила, что сначала горьковатый на вкус, потом чуть сладковатый, а после его употребления во рту чувствалась лёгкая прохлада.              Дзинси открыл дверь. Колокольчик не прозвенел, ведь зомби не любила громкие звуки.              Аптека встретила его привычным запахом: ромашка, укроп, сушёная мята, гниль. Он прикрыл дверь и застыл от ужаса, увидев в дальнем тёмном углу неподвижное тело.              Маомао лежала на полу рядом с большой лужей. Разбитый глиняный кувшин валялся справа от тела, некоторые осколки виднелись из-под шкафа.              Она не подавала признаков жизни.              Дзинси тихо подошёл, сел на колени, протянул руку к её щеке.              Холодная. Холоднее обычного.              Синие глаза Маомао были приоткрыты, казалось, она смотрела сквозь потолок, на губах — застывшая полуулыбка.              Дзинси молча поднял её голову, положил к себе на колени, потрогал запястье. Пульса, разумеется, не было. Но раньше — раньше он всё равно чувствовал в ней что-то, будто остаток жизни, остаток человечности шевелился изнутри.              Сейчас он не чувствовал ничего.              Маомао умерла. Теперь окончательно.              Дзинси нашёл в углу поваленную табуретку и рядом — коробочку с сушёным шалфеем. Маомао, должно быть, пыталась достать её с верхней полки, поднялась, потеряла равновесие, поскользнувшись на пролитой воде. Упала.              Зомби, особенно давно мёртвые, очень хрупкие. У неё, вероятно, треснул череп, и всё. Мгновенная смерть.              Простой, нелепый конец.              Никаких озлобленных духов, странствующих заклинателей и прочих ужасов жизни. Только кувшин, вода, пол и табуретка.              Он сидел рядом с ней долго, до самого вечера, пока свечи не погасли в аптеке, пока запах трав не стал казаться невыносимо горьким.              Он похоронил её под кленовым деревом. Сам вырыл яму, обмотал тело Маомао свежими бинтами, которые она держала в аптечке, завернул в её любимую накидку. На похороны не стал никого звать.              Маомао не любила людей. И они не тянулись к зомби.              Он посадил над могилой анис и кинзу. На табличке написал лишь: «Маомао. Любимая травница».              Прошло три дня.              Дзинси не мог покинуть аптеку. Он сидел возле рабочего стола Маомао, листал её тетради, читал непонятные формулы. Она вела заметки с сухим сарказмом, даже в мёртвом теле оставаясь живее многих.              На седьмой день он понял, что стал забывать, как звучал её голос.              На десятый — перестал есть.              Кицуне могут долго не питаться, но не вечно.              Его хвосты начали тускнеть, один за другим исчезали, как растворяющиеся в воздухе струйки дыма.              Он всё ещё зажигал для неё курильницу по утрам, клал сушёные травы рядом с могилой, иногда рассказывал ей новости.              Но с каждым днём слова теряли смысл. Мир вокруг затихал и тускнел с новой силой. И сам Дзинси, казалось, становился всё прозрачнее.              В последнюю ночь он пришёл к ней под дерево, лёг на могилу, буквально вжавшись в землю, желая быть как можно ближе к возлюбленной.              — Маомао, — прошептал он. — Мне не нравилась жизнь до встречи с тобой. После твоей смерти она кажется мне и вовсе невыносимой.              Красные клевые листья падали, игриво щекоча его щёки, напоминая о холодных пальцах, которые гладили его лицо лунными ночами.              Дзинси не перевоплотился в лиса.              Не сбежал из этого богом забытого города.              Он остался рядом — лежал на сырой земле, пока сам в неё не впитался.

***

             Спустя годы аптечная лавка обросла мхом и сорняками. Никто туда не заходил. Люди говорили, что там жили зомби и дух, которые любили друг друга и не перестали любить даже после смерти.              А весной под огненно-красным клёном всегда цвела трава, которую никто не сажал: ромашка, бадьян, хризантема, мята.              И ветер разносил по тонкий аромат — горьковатый на вкус, вызывающий неизъяснимую грусть.              Маомао умерла просто, Дзинси — в муках. Но их любовь продолжала жить через легенду, передававшуюся из уст в уста.              Даже зомби может быть любим.              Даже кицуне может умереть, не стерпев разлуки.