Ленард мёртв?

      Комната качалась, будто всю лабораторию, в которой жила Дороти, выворачивали из фундамента. Плыла так, что она то и дело врезалась в косяки и спотыкалась об собственные ноги. Реальность появлялась кадрами: она входит в комнату, скидывает все вещи со стола, стоя в ванной, держит открытую резаную рану от разбитого стакана под ледяной водой. Смотрит в зеркало, но не может сфокусировать взгляд. Она закричала и не узнала в этом крике свой голос. Что есть силы ударила по зеркалу. Один раз, второй третий, но кровоточащая рука не отозвалась болью. Она била и била, пока стекло не стало напоминать кашу. Пока раковина не стала напоминать доску для разделки мяса.        Нос давно заложило, и дышала она тяжело, громко, каждый вдох ей давался с большим трудом. Она сделала шаг назад. Ванная комната закружилась волчком, и Дороти осела на мокрую плитку.        Ленард умер на экспедиции.        Сегодня ей прислали письмо с этим известием, и сколько времени уже прошло? Полчаса? Час? Весь день? Она вяло осмотрелась. Вода еще текла, переливаясь с разбитой керамики на пол. Колготки насквозь промокли, но она этого даже не заметила.        Еë друг. Один из самых близких ей людей сегодня умер.        Вдохи снова сорвались на рыдания.       — Нет… нет. — Шептала она. А после, с новой волной злости, закричала. Закричала так, как никогда ещë, и заколотила по полу. Брызги обрели красный оттенок. Комнату наполнил железный запах.        Он ведь знал, как это опасно. И как Дороти хотела, чтобы тот заканчивал с экспедициями и передал командование кому-то другому. Но нет, Ленард всегда был гордым и до кошмарного самоуверенным. Абсолютно всегда он смотрел на Дороти после подобных просьб с умилением, как на ребенка, не желающего отпускать маму на работу, и продолжал экспедиции вниз. Пока недра бесконечно огромного Комплекса не сожрали его.       И где же ты теперь, Ленард? Теперь бы так же смотрел на Дороти, зная, что тебя ждет?        Снова провал в памяти, и теперь она стоит в своём разгромленном кабинете, разговаривая по телефону. Ракель говорит не делать глупостей и что она скоро придет.        — Минут тридцать, не больше, только умоляю, ничего с собой не сделай.       Дороти не может ждать. Если сейчас ничего не делать, она сойдет с ума. А может, уже сошла. Перед глазами расстилалась чёрная пелена, в животе мерзко похолодело. Ей показалось, что ещё немного, и она потеряет сознание. И что тело будто уже не принадлежит ей, раз продолжает ходить по квартире, пока сама Дороти выпала из реальности. Но потом дверь открывается, и на пороге появляется Ракель, и сознание резко возвращается. Женщина подбегает, подхватывает подругу, как ничего не весящий тряпичный мешок, и Дороти обмякает, уткнувшись заплаканными глазами в еë плечо. Ракель что-то шепчет, гладит по спине, но она её не слышит. Они оседают на пол, и к горлу подкатывает новый крик.        — Долли, пожалуйста, всё будет хорошо. Ну не плачь, всё будет хорошо, я обещаю, — она коснулась губами её лба и сильнее прижала к себе.        Хочется крикнуть ей в ответ, что уже ничего и никогда не будет хорошо, но Долли не может. Сил нет. Вместо него из горла выходит глухой вой. Она бессильно прижимается к подруге, чувствуя, как та пытается чем-то перевязать руку. Но ей все равно. Мир сузился до них двоих и душащего горя, наполнившего помещение вместо кислорода.        — Мы справимся вместе, Долли. Вместе…       *      *      *       Это же произошло вчера?        В последнее время Дороти заметила у себя проблемы с памятью. А может, у времени были проблемы с Дороти. Времена, когда они шли рука об руку, минули. Стоило ей остановиться, как гордое время неумолимо побежало вперёд, оставляя еë позади.          Кровать до сих пор пахла Ленардом. Сжав в объятиях его подушку, Дороти с грустью думала, что будет, когда он выветрится. По ощущениям, она стала проводить в чужой комнате больше времени, чем где-либо ещë, и, может, не мыслями, но душой продолжала ждать, что Ленард вернется. Как обычно: она задремлет в середине дня, а он из вредности еë разбудит, и Дороти будет долго ругаться за нарушение еë привычного режима сна.        Нет, сейчас она не спала. Уже как неделю сон обходил её стороной, что порой даже со снотворным не удавалось его поймать. Но в этой комнате она могла хоть немного заглушить боль, что копошилась в сердце, как большой, отъевшийся червь.          Она перевела взгляд на аквариум, где плавали его золотые рыбки. Не те малютки, о которых обычно говорят, а уже взрослые рыбины, которых Ленард так любил.          Точно, их же надо покормить, или он будет волноваться.          Дороти помнила, как ещё в институте старый друг оставил на неë своих тогдашних рыб и отправился на экскурсию в соседний Сектор. И звонил каждый день, чтобы узнать, как там они, и дать советы по уходу. Как же тогда Ленард её бесил! А сейчас она смотрела на аквариум и понимала, что не сможет за ними не ухаживать.        Совесть не позволит.        А могут ли рыбы чувствовать?        Они понимают, что остались без хозяина? Может, в своей толще воды, не имея возможности это показать, они тоже скорбят? Вот так, тихо, незаметно, день ото дня они смотрят на пустую кровать, и, может, ещё более смелая мысль: понимают Долли.        Скорбела вся корпорация «Сенкатана», оставшаяся без третьего основателя. Но не остальные люди. Новостное поле моментально взорвалось от новости подобного масштаба, где каждая тварь желала получить долю славы за его счёт, и Долли, стиснув от обиды зубы, ждала, когда она уляжется.        «Самая жестокая смерть в зоне Искривления! Смотреть по ссылке...», «Ленард Шпеман жив? Новые подробности...», «Свежие новости: владелица «Сенкатаны» перед смертью Шпемана сняла с его счета все деньги. Как она причастна к его смерти?...», «Визуализация смерти владельца «Сенкатаны», что могло привести к инциденту в экспозиции по изучению Искривления?...».        Суки. Паршивые суки.        Надо же. Она: владелица целой корпорации, одна из самых богатых женщин своего Сектора, учëная и бог знает кто ещë, была бессильна перед стаей голодных гиен, терзающих доброе имя еë друга. Одной из причин, по которой она перестала следить за временем, было то, что еë телефон был разбит об стену ещё неделю назад. Или две?... Как она знала, Ракель со своими людьми уже занялась вопросом дезинформации в медиа, но закрывая один фейк, за ним появлялось ещë десять. Как считала Дороти, это можно только переждать.        Кровоточащую рану она щедро посыпала солью, когда снова и снова думала обо всех окруживших еë событиях. За день она могла даже ни разу не вставать с кровати и всё равно чувствовать себя измученной. Как бы она ни старалась, всё никак не могла взять себя в руки. Каждая мысль — боль. Каждое неосторожное слово — слёзы. Даже сейчас в голову будто налили свинца, а конечности не слушались, как если бы она пробежала марафон.        Перевернувшись к стене, она закрыла мокрые глаза, желая хоть немного поспать. Хоть десять минут после бессонной ночи. Но нет. У неё не было сил даже дойти до своей комнаты, да что там, даже заново открыть глаза, но сознание отказывалось покидать тело. Долли пробовала и так, и сяк, но всё было не то.        Всё ещё ворочаясь, она опустила руку между матрасом кровати и стеной и вдруг почувствовала там «что-то». С трудом разлепив глаза, она увидела в своей руке… платок, испачканный в крови.       Странно, обычно Ленард всегда следит за порядком в комнате, а тут такое. Дороти лениво повертела его в руках. Возможно, у него пошла кровь из носа, как часто бывало по утрам, но его вызвали на экспедицию и времени постирать не было. А может, он его потерял? Ленард хоть и чистоплотен, но вечно рассеян.       Пусть так. Она положила платок обратно, не желая передвигать то, что Ленард оставил на своем месте.        *      *      *        — Знаешь, — Ракель указала ножом на Дороти. — На этой ферме появился новый сорт мяса и маскот новый. Наконец-то придумали что-то оригинальное а то одни черно-белые бычки.       — Ага… — Дороти еë не слушала, только ковыряла вилкой завтрак: яичницу-болтунью с бобами, помидорами и расхваленным Рекель беконом из «чудо-нового-сорта».        Ей снова не спалось. Хотелось если не лечь на пол, то развалится за столом. Даже таже вилка с трудом держалась в руках.        Что в беконе вообще удивительного? Долли понимала ещё, если бы ферма стала производить мясо из обычного скота, а так «новый сорт» у всех мясных компаний появляется чуть ли не каждые полгода, ведь в Комплексе его выращивали на основе клонирования.        Скот путём обычного выведения мог получится непредсказуемым: врождённые болезни, гены, влияющие на мясо, индивидуальные особенности животного. С клонами было намного проще. Одна буренка могла дать неисчислимое количество нужных клонов, пока ей не найдут более «аппетитную» замену. Да и вообще, какое мясо? У неё уже неделю в животе мутит, будто тухлятины наелась, а ей рассказывают про какое-то сорт. Или не неделю. А какое сейчас число?        Дороти нахмурилась и насильно проглотила кусок бекона. Ракель всегда негодовала, когда она не ела, а в последнее время чуть ли не насильно заставляла её есть. Порой Долли казалось, что она бы уже заморила себя голодом, если бы не подруга.        — Такого бычка милого нарисовали: коричневый, с белым ухом. Говорят, мясо стало сочнее или типа того. А вообще странно, бык рекламирует говядину, скажи?       — Точно.        — Всё-таки это его собратья. К моральности маскотов мясных компаний у меня всегда были вопросы. Хотя, — она подняла вилку и покрутила её. — Хотя какая разница? Сенкатана ведь тоже не святая. Как говорится: не спрашивай женщину её возраст, мужчину его зарплату, Сенкатану об условиях работы на производстве.       И правда. Подумать только, будто бы только вчера все четыре основателя Сенкатаны лезли из кожи вон, чтобы поднять компанию на ноги, а теперь из кожи вон лезут уже за них. Все ради того, чтобы они вдвоём могли сидеть на кухне и обсуждать какой-то бекон.        Теперь вдвоём.       — Собратья? — Дороти устало подняла взгляд. — Ракель, это же одна и та же корова. Какие ещё собратья.       — Ну нет, — приободрившись, что смогла затянуть подругу в разговор, Ракель улыбнулась. — Всё-таки это разные животные.        — Почему? С биологической точки зрения они идентичны. — видя донельзя заинтересованное лицо Ракель, она поняла, что так просто отделаться от разговора не сможет. Хоть и очень хочется. Сил нет даже не него.       — Да, но все-таки это разные коровы. Один генетический код, но разные сознания.       — Да бред это. — она махнула рукой.       — Почему это?        — Потому что гены влияют на основу характера: на агрессивность, сообразительность, эмпатию, да на большинство того, что мы называем характером, так что у них одинаковая не только внешность, но и характер. Так их делает отдельными индивидами? Поставь две коровы различий не увидешь.       — Но все эти животные — отдельные организмы. Они растут в разных условиях, насколько это позволяет ферма. Заводят связи с разными коровами, в конце концов, у них разные воспоминания!       — Ну смотри. — Долли подняла вилку и нож. — Возьмем двух идентичных людей из параллельных вселенных. У них нет любимого цвета, но один из них пошел в парк и увидел там, по его мнению, прекрасный желтый цветок. Итого: два идентичных абсолютно во всем человека, но один имеет любимый цвет, а другой нет. Это разные личности?       — Нет, их ведь отличает только один фактор. Но воспоминания…       — А кто судит, сколько воспоминаний должно отличатся, чтобы считать, что те люди стали отдельными личностями?       Ракель замолчала.       — Как ни крути, это одно существо, только с разным жизненным опытом. А если жизненный опыт убрать за скобки, то и вовсе они будут илентичны.       — Но параллельные вселенные не равно клонирование.       — Так объяснить проще. Но по сути это тоже самое, только клон всегда будет младше оригинала.       Один короткий диалог, а уже всю энергию исчерпал. Будто вагоны с бетоном разгружала.       В последние дни она много спит. А если не спит, то думает о жизни, смерти и прочем дерьме, доводящем еë до белого коленья. И так день ото дня. И как же она устала. Она многое бы отдала, чтобы… нет, не стать счастливой. Просить этого было бы слишком нагло. Но просто не чувствовать эту поганую вымученность.        А теперь и эти философские изречения. Ужасно.       Расхваленный бекон плохо резался, и это раздражало. Дороти надавила на нож, злясь, что совсем перестала контролировать свою жизнь. Здоровье к черту, настроение туда же, события вокруг неё, а теперь этот сранный бекон. А потом удивилась от того, что у неё были силы злиться, но не было сил на обычный разговор.       — Долли.       Та не ответила.       — Долли!       — Да что? — В голосе была капля яда.       Сделав паузу, будто думая, как правильно выразиться, Ракель осторожно спросила:        — Ты снова спала в его комнате?       — Да, — буркнула она, и нож громко скрипнул по тарелке, оставив на ней след. Смутившись, она заправила свои длинные черные волосы и отложила нож в сторону. — Я должна там убираться.       — Но не каждый день.       — Ленард же такой чистюля. Представляешь, как его расстроит, что его комната грязная?       Ракель внимательно посмотрела на Долли, и её взгляд стал серьезным.       — Долли, надо вынести его вещи.       Одна эта фраза заставила Дороти ударить кулаком по столу, отчего тарелка с завтраком подпрыгнула. Гнев мгновенно распылился, как если бы по венам пустили кипяток, и она посмотрела на подругу и постаралась вложить в этот взгляд все эмоции, которые сейчас испытывает.       — Нет, — прошипела она и искренне понадеялась, что подруга замолчит. А потом подумала, как она вообще может так говорить? Глаза как назло намокли. Комната — это ведь единственное, что осталось от их общего друга, не считая урны с прахом. Каждая вещь, каждый сантиметр принадлежал Ленарду. Нет, принадлежит! Какая разница, жив он или мёртв, это его вещи, это кощунство — что-то с ними сделать.        — Ты что, хочешь сделать из его комнаты склеп? — Гнев Долли не произвёл на неё впечатление.       — Но это его вещи, — попыталась вразумить еë Дороти, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Губы задрожали, и она поняла, что завтрак окончательно испорчен.       — Долли… — Ракель глубоко вздохнула. Дороти знала, что та тоже переживает. Только по своему, но почему-то понять Долли не могла. — Ленарда больше нет. Ему уже не нужны эти вещи, а его упоминания только сильнее тебя угнетают. Я же хочу помочь тебе, пойми.       И Дороти, не выдержав, заплакала. Гнев угас так же быстро, как и появился. И вдруг для себя она поняла, что самые беззащитные люди — это умершие. Никто не будет защищать их собственность. Все, как стервятники, разбирают вещи, наследство, подробности, и никто уже не думает, что они кому-то принадлежат. Почему все воспринимают смерть как вычёркивание человека из жизни? Как вычёркивание его прав на жизнь. Где бы сейчас Ленард ни был, он оставил след, который надо ценить! Который надо сохранить, в первую очередь, ради него.       Стало жаль Ленарда. Она посмотрела на пустой стул, за который он сидел каждое утро. Он бы точно еë поддержал, но сейчас она чувствовала себя самой одинокой девушкой в Комплексе. Нет, она будет защищать его след, даже если придется это делать от лучшей подруги.       Та уже поднялась, обняв Долли за плечи, которая только шептала, что не сможет выполнить её просьбу, размазывая слезы об её халат.       *      *      *       Мясо все не выходило из головы.       Ракель всё-таки добралась до комнаты Ленарда и, зная, что Дороти любит в ней спать, постирала постельное бельё. Как она разозлилась из-за этого! Теперь подушка противно пахла стиральным порошком. Одна частичка Ленарда навсегда пропала. Из-за этого думалось хуже обычного, хотя до этого она думала, что хуже стать уже не может. Стирка может показаться мелочью, но Дороти считала, что если убрать из комнаты хоть маленькую деталь, то снимется тот метафорический барьер, не дающий убрать всё остальное. А если Ракель теперь подумает, что может регулярно вторгаться в комнату и что-то в ней менять?       Но больше злости она ощущала стыд. Что за владелица корпорации такая, что только лежит и плачет? Не в её ли правилах было никогда не опускать руки? А Ракель, она ведь тоже скорбит, а Дороти перетянула на себя всё одеяло. Она вообще поддерживала подругу после смерти Ленарда? С грузом тяжелее всего неба Дороти ощутила новую грусть, о которой до этого не думала. Терзания за её эгоизм, за ничтожность. Что она не способна быть как Ракель: нерушимой стеной, которая в любой ситуации знает, что делать. У которой эмоции никогда не стояли выше разума. И она пытается ей помочь, Долли только злится и огрызается, как маленький ребенок.       Она ещё раз прокрутила в голове разговор про мясо. А потом ещё раз. И ещë. И ещë.       И дала себе обещание, что всё исправит. Она не знала как, но Дороти сделает это. И наконец найдя в себе силы посмотреть в зеркало, не будет стыдится того, что там увидит.       *      *      *       Это не было спонтанным решением.       Как-никак Дороти Вилмут была учёной, а учёные никогда не делают ничего «спонтанно». Впервые за долгое, очень долгое время в её кабинете было чисто, а в глазах женщины горела страсть к работе. На всякий случай она закрыла дверь, чтобы Ракель ей не помешала. Ведь даже несмотря на негласное правило «никто не входит в кабинеты друг друга!», теперь правила изменились. Хотя, даже если бы та сейчас стала ломиться, вряд ли бы Дороти это остановило.        Она уже всё решила.       Первым делом надо было извлечь ДНК. С помощью скальпеля она отделила от платка пару фрагментов с кровью. Поместила их в пробирки с раствором лизирующего буфера — вещества, предназначенного для разрушения клеток крови и высвобождения ДНК. Затем последовало его нудное очищение от прочего клеточного мусора.       Конечно, Дороти не питала себя иллюзиями. Чтобы она сейчас ни сделала, Ленард со всеми его воспоминаниями и опытом останется мёртв. Но она сделает точную его копию. Каждый миллиметр, каждый атом повторит его строение. А если клон будет полностью идентичен, то можно будет назвать его «реинкарнацией» Ленарда? В этом ведь и суть реинкарнации: абсолютно пустое от воспоминаний сознание переселяется в новое тело. И смотря на прозрачную жидкость, но с такими ценными для неё генами, в её сердце стало тепло, будто оно лежало на вате. Кажется, это называют надеждой.       С помощью магнитных частиц, которые связывались с ДНК, позволяя отделить еë от остального клеточного шлака, она вручную перемешала пробирки и затем поместила их в магнитный сепаратор, с помощью которого магнитные частицы притягивались к стенкам пробирки, а на дне оставался ненужный материал. Она слила грязный раствор и пару раз промыла частицы.       Но всё равно она занялась этим слишком поздно. Материал успел сильно испортиться без должного хранения, и ДНК было сильно повреждено. Почему ей не хватило мозгов сразу после нахождения платка засунуть его в холодильник?       Она уже хотела со злостью скинуть что-то со стола, но вовремя себя одернула.        Нет, Дороти, нет, держи себя в руках.       Раз выхода нет, то придется прибегнуть к методу ферментативной репарации. Она добавила в пробирки ферменты, разработанные для исправления повреждений в ДНК. Эти малыши заменяли поврежденные участки ДНК правильными нуклеотидами. И наконец, когда она была очищена, Дороти с предвкушением поместила пробирки в термоциклëр. Прибор автоматически поменял температуру, запуская копирование фрагментов ДНК, и загудел. И этот гул был для неë краше любого пения. Уже через пару дней у неё будет достаточное количество ДНК. Потом ядерный перенос, культивирование эмбриона и тогда уже наконец взращивание.       Наконец она устало откинулась на колёсный стул, давая себе немного отдыха.       Конечно, это было только начало. До конца клонирования ещё очень-очень далеко. Но времени у неё было полно.