Прошу,не пиши мне..

Софа Кришман — девушка, привыкшая к одиночеству. Холодная, язвительная, уверенная в себе, она держит всех на расстоянии, играя с чувствами поклонников, как кошка с мышью. Ее не пугают прозвища вроде "стерва" или "ледяная королева" — она давно решила, что любовь не для нее. Но есть один человек, который не сдается. Том Каулитц — харизматичный, упрямый, местами грубоватый музыкант, который, вопреки всему, влюблен в нее до безумия. Он не боится ее колючек, не убегает от сарказма, а лишь терпеливо ждет, когда же она позволит себе "почувствовать". Их история начинается с пьяного звонка ночью, случайного объятия, первой трещины в броне Софы. Она привыкла "управлять", но не привыкла "доверять". Он же готов на все, лишь бы она перестала мучить его — и себя. Губы сами собой скривились в привычную насмешливую ухмылку, когда твой телефон завибрировал на тумбочке. *"Солнце".* Хах. Пафосный идиот. Ты заставила себя прочитать его утреннее сообщение до конца, ощущая, как внутри что-то теплое и липкое пытается пробиться сквозь лед. *"Безумно соскучился".* Кошки в душе заурчали и тут же вцепились когтями. Любовь. Эта дурацкая, нелепая, опасная штука. Ты отшвырнула телефон, как раскаленный уголь. «Не получится». Два слова. Ледяные, отточенные, как клинок. Идеальный щит. Весь день ты носила их как доспехи, повторяя про себя мантру: *"Не люблю. Не могу. Не нужно. Я – остров. Острову не нужны материки, особенно такие навязчивые и… преданные".* Ты издевалась над его чувствами раньше, и это было легко. Почему сейчас это давит на грудь, мешая дышать? Сейчас час ночи. Тени на потолке пляшут в такт бессмысленному видео на ноутбуке. Мысли – сплошной белый шум, сквозь который прорывается только одно имя. Том. Его упрямая улыбка. Глаза, которые светятся, даже когда ты выливаешь на него ушат сарказма. Его глупая, нелепая, *настоящая* готовность быть твоим… чем? Песиком? Рабом? Ты сжала кулаки под одеялом. *Нет.* Это что-то другое. Что-то, от чего бегут мурашки по коже и сводит желудок. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы вывели короткое, безликое: «Спишь?)». Предательский знак вопроса. Слабость. Ответ пришел мгновенно, будто он дежурил у экрана, затаив дыхание. > **Том:** Прошу, милая, не пиши мне. Ты же знаешь, я прибегу к тебе как верный пёс, если ты позовешь меня хоть раз. Горло сжалось. *"Милая".* Он продолжал. Сквозь цифры прорывалась его боль, его зависимость – пьянящая и пугающая. > **Том:** Всё-таки хочешь, чтобы я пришел? Ты мучаешь меня. И в правду мучаешь. И я не знаю почему, мне это нравится. Только скажи, чтобы я пришел, и я тут же прибегу к тебя. Экран поплыл перед глазами. *"Мучаешь".* Он знал. Знает. И ему… *нравится*? Безумец. Полнейший, законченный безумец. Внутри разгоралась война. Острый, ядовитый сарказм рвался наружу: *"Что, Каулитц, соскучился по пинкам? Иди спи, надоел"*. Но что-то глубже, темное и дрожащее, кричало другое. Кричало о пустоте этой огромной кровати. О том, как тепло было его дыхание на шее. О том, как его руки, сильные и привыкшие ломать, становились невероятно нежными, когда касались тебя. Страх был физическим, как удав. Привязаться – значит стать уязвимой. Стать нужной – значит дать оружие. Любить – значит потерять контроль. Все твои правила, вся твоя броня – все это рушилось перед его упрямой, слепой, *безусловной* преданностью. Он не сбежал. Он *все еще* здесь. Готовый прибежать по первому, даже самому жестокому зову. Я резко вдохнула. Воздух обжег легкие. Пальцы дрожали, когда они набирали сообщение. Каждое слово давалось с боем, сквозь стиснутые зубы, сквозь паническое желание все стереть и послать его куда подальше. > **София:** Приходи. Сейчас. Не смей бульдозером врываться, постучи нормально. И… (пауза казалась вечностью, буквы расплывались) …и возьми то вино. Красное. Которое в прошлый раз. Я нажала "отправить" и швырнула телефон на подушку, как будто он укусил. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Лицо горело от стыда и… чего-то еще. Я вцепилась в одеяло, пытаясь подавить дрожь. *"Идиотка. Что ты наделала? Теперь он точно подумает…"* Но было поздно. Где-то за окном, в ночи, уже ревел мотор его мотоцикла. Он летел. Как тот самый верный пес. Твоя самая сладкая, самая опасная слабость. И впервые за долгие годы ледяная королева почувствовала не страх, а дикое, первобытное *предвкушение*. Скоро он будет здесь. И я… я не знала, что буду делать. Может, снова начнешь грубить? Оттолкнешь? Или… Я закрыла глаза, прижав ладони к горящим щекам. Битва только начиналась. И враг был не он. Враг был внутри. Имя ему – страх. А Том… Том был просто Томом. Твоим безумцем. Твоим псом. Твоей… единственной непобежденной территорией. Лязг замка, глухие шаги в прихожей – он *действительно* примчался, как угорелый. Софа не шевельнулась, уткнувшись лицом в подушку, притворяясь спящей. Слышно, как он осторожно ставит бутылку на стол, снимает куртку. Запах ночного ветра, бензина и *него* – теплый, знакомый, навязчивый – заполнил комнату. – Соф? – Голос низкий, хрипловатый от скорости или волнения. – Спящая красавица? Или просто игнорируешь? Я не ответила, напрягая каждую мышцу. Шаги приблизились к кровати. Матрас прогнулся под его весом где-то у твоих ног. Он не сел, просто пристроился на краю, молча. Это молчание было громче любых слов. Оно давило. Я чувствовала его взгляд на своей спине, сквозь одеяло, будто физическое прикосновение. – Вино принес, – наконец произнес он. – То самое. Которое ты в прошлый раз назла "слишком сладким для такого кисляя, как ты". – В его голосе сквозила слабая, но упрямая улыбка. Я резко перевернулась, откинув одеяло. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, пальцы сплетены. В полумраке его профиль казался резче, глаза горели тем странным огнем, который пугал и притягивал одновременно – огнем абсолютной, безусловной преданности. – Я не кисляй, – выпалила ты, стараясь вложить в голос привычную ледяную колкость, но получилось скорее сипло. – И не прикасайся ко мне. Просто сиди. Тихо. Он кивнул, не споря. Просто смотрел. Этот взгляд... Он разъедал броню, как кислота. Ты потянулась за телефоном, делая вид, что проверяешь что-то важное, лишь бы отвести глаза. Но экран был пустым пятном. – Зачем? – сорвалось у тебя, резче, чем планировалось. Ты жестами показала на него, на бутылку, на всю эту абсурдную ситуацию. – Зачем ты это делаешь? Я же... Я отшиваю тебя. Постоянно. Грублю. Играю. Почему ты не ушел, как все нормальные люди? Том медленно выдохнул. Он не стал отвечать сразу, его взгляд скользнул по твоему лицу, будто читая каждую микроскопическую трещинку в твоем привычном выражении презрения или безразличия. – Потому что ты не играешь, Соф, – сказал он наконец, тихо, но с какой-то железной уверенностью. – Ты боишься. Страшно боишься. Вот и прячешься за эти свои колючки, думая, что всех обманула. – Он наклонился чуть ближе, не нарушая твоего "не прикасайся". – А я вижу. Вижу, как ты замираешь, когда я говорю тебе что-то... настоящее. Вижу, как кошки скребутся у тебя внутри прямо сейчас. Это не игра. Это паника. Я замерла. Его слова попали точно в цель, разорвав что-то внутри. Гнев, стыд, паника – все смешалось. – Заткнись, – прошипела ты, но голос дрогнул. – Ты ничего не понимаешь. И не смей меня анализировать! – Понимаю, – возразил он мягко, но непреклонно. – Потому что я там был. За этой стеной. Она высокая, да. И очень холодная. Но я не собираюсь ее ломать, Соф. – Он вдруг улыбнулся своей кривой, немного безумной улыбкой. – Я буду сидеть под ней. Год, два, десять. Пока ты сама не захочешь выглянуть. Или не сбросишь на меня кирпич. Мне плевать. Ты – мой наркотик. И я уже навсегда подсел. Ты смотрела на него, широко раскрыв глаза. Его слова висели в воздухе – безумные, невозможные, нелепые. Но... искренние. До дрожи искренние. Эта его готовность ждать вечность, терпеть твои уколы, просто быть рядом... Это было страшнее любой агрессии, любого натиска. – Идиот, – прошептала ты, но в голосе не было прежней силы. Было что-то другое. Смятение? Растерянность? – Полный, безнадежный идиот. – Твой идиот, – парировал он мгновенно, и в его глазах вспыхнула надежда, яркая и опасная. Ты отвернулась, снова уткнувшись в подушку, но теперь уже не притворяясь спящей. Ты просто... не могла больше смотреть на этот обжигающий свет в его взгляде. Его рука осторожно легла на одеяло возле твоего плеча. Не на тебя. На одеяло. Ждуще. Вопросительно. Сердце бешено колотилось. Голос разума орал: *"Оттолкни! Оскорби! Сохрани контроль!"* Но что-то глубже, что-то уставшее от вечной войны и льда, дрогнуло. Ты не ответила. Не отодвинулась. Просто позволила его теплу, исходящему даже через ткань, достичь своей кожи. Это было крошечное, почти незаметное отступление. Но в тишине комнаты оно прозвучало как гром. Том замер. Потом его пальцы осторожно сжали край одеяла. Он не приблизился больше. Просто сидел так, дыша почти неслышно, его присутствие было тяжелым, теплым якорем в бушующем море твоих мыслей. Он не требовал ничего. Не ждал слов. Он просто... "был". Несмотря ни на что. Как тот самый верный пес, который лег у ног хозяйки, зная, что его могут и пнуть, но не в силах уйти. А ты лежала, притворяясь, что спишь, слушая его ровное дыхание и ощущая жар собственных щек. Лед дал первую трещину. И где-то в глубине, под слоями страха и привычной бравады, шевельнулось что-то новое, хрупкое и пугающее – понимание, что это уже не игра. И что Том Каулитц, со своей безумной преданностью, возможно, единственный, кто способен выиграть эту войну, которую ты вела против всего мира... и против самой себя. И от этого понимания становилось одновременно жутко и... тепло. Словно первое солнце после долгой, лютой зимы. Солнце, которое звали Томом. И это было страшнее всего. Потому что это была война, которую она... "боялась" проиграть. И уже почти проиграла.