Облезлый бордюр, сигареты и болотно-зелёные волосы

      Саша с хрустом разминает закостеневшие ноги, ищет с надеждой в кармане сигарету. Всего две осталось. Мозолистые пальцы ноют, бумагу кровью пачкают и пульсируют противно. Саня давно к этому чувству привык, но так и не смог полюбить, сколько бы Вася не щебетал об этом на бесконечных ночных репетициях. Волосы прилипают к влажному лицу, стекают по острым скулам.       Вырвиглазные вывески смешиваются со светом тусклых фонарей и фар машин, с гулом проносящихся мимо. Всё плывёт перед глазами, прячется за сигаретным дымом и растворяется в вечерней тишине. Сашку шатает безбожно, тяжёлый чехол с гитарой впивается в плечо и так и норовит повалить на пыльный асфальт.       – Стрельнешь? – откуда-то сбоку высокий голос, выжженный уже где-то на подкорке.       Саня не отвечает, молча достаёт последнюю сигарету, протягивает не глядя. Щелчок зажигалки, жадная затяжка, вздох облегчения. Этот концерт, кажется, уничтожил их обоих: Вася больше не хихикает и не выдумывает на ходу глупые шутки, просто стряхивает пепел вместе с рыжими искрами. Звёздкину нравится позволять удушливому дыму обволакивать его лицо, а потом вдыхать прохладный влажный воздух. Это даже немного похоже на собачий кайф.       Саша слышит дыхание рядом, но не решается повернуться, даже когда чувствует виском холодный, как дуло пистолета, взгляд. Ему никогда ещё не было так паршиво. Между ними сейчас колючая проволока из недоговорённых фраз, брошенных сгоряча ругательств и наивных, детских обещаний. Впивается, разрывает, не даёт пошевелиться. Саня никогда не считал себя плохим человеком. Неправильным, безответственным – да. Может, даже эгоистичным. Но не плохим, нет. Но сейчас чувство вины съедает его заживо. Ему стыдно за свои переигранные пальцы, вечно задевающие не те струны, за свою зависимость от дешёвого термоядерного пойла и за непрочитанные сообщения. Если бы девятнадцатилетний Сашка с его сожжённой осветлениями чёлкой, бегавший каждый день на репетиции после учёбы, увидел, во что он превратился, он бы, наверно, плюнул себе в лицо. Сейчас он напоминал себе старика. Скрюченного старика двадцати трёх лет с потухшими глазами и отросшими чёрными волосами.       Они оба слишком сильно изменились. Они больше не прогуливают лекции ради репетиций, не заваливают экзамены из-за того, что писали песни до поздней ночи за банкой пива, не рыдают в объятиях друг друга и не оставляют стыдливо невидимые поцелуи на шее. Сашка не видит больше во всём этом смысла, но на запястьях висят обещания, данные когда-то звонкоголосой случайности с кроваво-красными волосами, прятавшей порезы под полосатым вязаным свитером и читавшей Камю при свечах.       Всё закончится прямо здесь, около челябинского клуба, когда отгремел последний концерт их самого долгого тура. Закончится так же резко, как когда-то началось в их городе-лепрозории под мазутно-чёрным зимним небом. Саня бросает окурок между прутьями ливневой решётки, поднимает больные глаза. Вася почему-то смотрит на него, почти не моргая. По-взрослому угловатое лицо, болотно-зелёные взъерошенные волосы, подбритые на висках, линзы вместо очков в перекошенной оправе. О барнаульском ребёнке напоминают только почти чёрные глаза, в которых отражается весь мир. Саша не знает об этом, но Вася тоже жалеет, что вырос. Его плечо тоже тянет вниз чехол с гитарой, он тоже едва стоит на ногах и молчит. Опять, наверно, сорвал голос.       Маленький Сашка заваривал для Васи чай после их первых концертов и ждал, пока Звёздкин заснёт в его объятиях – лишь бы он не делал себе больно. А для Васи каждое выступление заканчивалось неминуемо слезами – его было до ужаса легко растрогать. А сейчас они смотрят в упор и не решаются заговорить. Они не расставались ни на день за эти четыре года. Саша знает теперь, что Вася умеет громко кричать и разрушительно злиться, хранит непременно лезвие в пенале, напивается до беспамятства, если остаётся один, и вечно забывает поесть. А сам Саша, кажется, устал. Просто устал. Вася мнёт в грубых пальцах фильтр сигареты, бросает куда-то. Подходит всё ближе. Саша невольно отстраниться хочет, но что-то мешает. В Васиных подкрашенных чёрным карандашом глазах встают слёзы. Как раньше. Беличенко не выдерживает, наскоро в объятия заключает и по спине хлопает пару раз. На плачущего Звёздкина невозможно спокойно смотреть. Вася шмыгает по-детски носом, стирает случайно рукавом остатки макияжа и – сам не понимает, зачем – притягивает Саню к себе и целует. Долго, жадно и даже немного больно. Саша не позволяет себе возразить, запускает пальцы в лохматые волосы цвета лесной травы. Он никогда не признается, что скучал по их неловким мокрым поцелуям с горьким привкусом сигарет.       – Прости меня, Сань, – Вася смотрит так открыто и чисто, что Беличенко хочет его ударить.       – За что?       – Сам не знаю.