Верни мне себя

Он очнулся от звука. Что-то между хрипом, визгом тормозов и матом. Впрочем, последнее он мог только предполагать — голова звенела, как старый будильник. — Ты что, с неба свалился?! — голос был раздраженный, но не злобный. — Или из кустов?! Ты в порядке? Нет, стоп. Не двигайся. Хотя нет, двигайся, если можешь. Парень приподнялся на локтях. Глаза прищурены. Вокруг — ночь, дорога и чьи-то кроссовки в грязи. Мозг еще не подгрузил обновления. Ни имени, ни места. Просто… пусто. — Ты кто? — спросил он, моргая. Мужчина в черной куртке уставился на него так, будто брюнет только что спросил, как пользоваться ложкой — с легким недоумением и явным подозрением, что перед ним идиот. Но вот беда: даже с таким выражением он выглядел чертовски привлекательно. Глаза — ярко-зеленые, как яд в красивой бутылке — сверкнули опасно, губы скривились в ленивой полуулыбке, обещавшей неприятности... или удовольствие, в зависимости от угла наклона головы. Парень невольно выпрямился, словно организм решил, что ему срочно надо произвести впечатление. — Серьезно?.. Я тебя сбил, а ты не помнишь, кто я? — Юнги вскинул брови. — Хотя ладно, логично. Меня зовут Мин Юнги. И, да, ты только что эффектно попытался лечь под мою машину. Аплодирую, я бы тоже так встречал незнакомцев, будь у меня амнезия и смертельная тяга к драме. Жертва аварии опустил взгляд. Одежда — в пыли, на локте — царапина, в голове — пусто, как в банке печенья после визита бабушки. Никаких просветлений, манифестаций или даже банального флешбэка. — А я кто? — …Вот это уже странно, — пробормотал Юнги и, поколебавшись, опустился рядом на корточки, как будто собирался допросить особо капризный помидор на грядке. — Ты не пытаешься драматично умереть у меня на капоте, ты не орешь... И ты вполне симпатичный. Что-то тут явно не сходится. — Ты, парень, определенно не отсюда. Во-первых, на тебе нет ни метки, ни даже базовой омега-защиты. Во-вторых, ты пахнешь, как... — он наклонился ближе, нахмурившись, будто хотел убедиться в чем-то, — лаванда с озоном. Это что, новый аромат от «Шизо и амнезия»? Парнишка хмыкнул — скорее от растерянности, чем от веселья. — Омега? Метка? Защита?.. — он нахмурился. — Что за защита? Юнги открыл рот, будто собирался объяснить, но вдруг осекся. Его ноздри дрогнули, он резко втянул воздух, а потом с коротким стоном закрыл нос ладонью, будто кто-то швырнул ему в лицо целый букет. — Ладно, все, хорош. Не вдыхать. Просто не вдыхать. Омега, все еще лежа на асфальте, приподнялся на локтях. — Что с тобой?.. — С тобой, — огрызнулся Юнги сквозь пальцы. — Ты пахнешь как... как пожар в магазине трав. Юноша попытался подползти ближе — больше по инерции, чем из логики. — Кто вообще эти омеги? Почему ты решил, что я... Он замер, глянув вниз. Что-то было… не так. Футболка — болтается. Рукава почти до локтей. Штаны — съезжают с бедер. Он отодвинул ворот пальцем — и затаил дыхание. Его грудь... Она будто чуть припухла. Не так чтобы прямо грудь, но — да, точно не плоская. Он обвил руками талию. Узкая. Живот — мягкий, подтянутый, но... нежный? Руки скользнули ниже — и тут Хосок почувствовал округлость там, где ее точно не было. Его пальцы остановились на бедрах, и он дернул рукой, будто обжегся. — О-о-о нет, только не это... Парень недоверчиво тянет горловину футболки, заглядывая внутрь, потом проводит рукой по груди. Мягкая, немного припухшая. Дальше — талия. Тонкая. Живот. Теплый, гладкий. И когда его ладони добираются до непривычно округлых бедер, он чуть не хрюкает от неожиданности. Он буквально ощупывает себя, как будто пытается убедиться, что не попал в чужое тело. Мин молча наблюдает. Минуту. Вторую. Затем резко отворачивается и мрачно бурчит: — Перестань себя лапать, пока я не решил помочь тебе в этом процессе. — Это... это была угроза или... ? — омега в панике, но не до конца. — Судя по тому, как ты сейчас щупаешь себя и вздыхаешь, я в шаге от того, чтобы не просто тебя пометить, а оформить собственность с правом передачи по наследству, — сквозь зубы выдает Юнги. Голос у него с хрипотцой. А глаза такие, будто он задыхается — от злости или от возбуждения, неясно. — К-кто такие эти омеги?! Почему ты думаешь, что я... я?! — парень мотает головой, подползая ближе. — Я вообще нормальный! Я... Я парень! Я... блять, у меня бедра! — Чёрт, может, не надо так близко подходить? — хмыкнул он, выдыхая сквозь сжатые зубы. Его лицо дернулось, когда пояс брюк врезался слишком неудачно. Он поспешно одернул ткань и процедил. — Прекрати это шоу самопрощупывания! Мне еще в глаза тебе смотреть! Молодой омега дергается еще сильнее. Кто-то в соседней машине явно пялится на них. Юнги бросает взгляд в сторону, и решает, что хватит: — Все, хватит шоу. В машину, пока ты не начал нюхать бампер и кататься по асфальту. Он подхватывает омегу за талию — чертовски легко, к слову — и буквально впихивает его в салон. — А я что?! Я ничего не делал! Я просто хотел понять, почему у меня... груди! — кричит парень изнутри машины. — Ремень пристегни, инопланетянин, — проворчал Юнги, заводя двигатель. — И постарайся не умереть у меня в салоне. Он белый. Омега покосился на него, медленно потянул ремень и защелкнул его. — Я серьезно. Где я? — Угу. Сначала скажи, правда ли ты не знаешь, кто такие омеги? — Звучит как что-то между фрустрацией и диагнозом. — Тогда начнем с простого, — Юнги не сводил глаз с дороги, но голос стал чуть мягче. — Ты на территории Южного союза. Граница пятого округа. Конкретнее — в моем городе, и конкретнее этого — на заднем сиденье лежит куртка, которую ты испачкал пылью и кровью. Надеюсь, тебе неловко. — Мне пока... просто пусто. Как будто все стерто. Только ощущения остались. И... — он замолчал. — Что? — Я не боюсь тебя. — Ммм, зря. Я могу быть пугающим. Брюнет чуть усмехнулся, потом снова спросил: — А омеги? Метка? Ты это упомянул. Это звучало, как будто это важно. — Это важно, — подтвердил Юнги и, поколебавшись, всё же взглянул на него. — Здесь люди делятся по динамике: альфы, бетты и омеги. Это не совсем иерархия, скорее... биология с наворотами. У каждого своя роль, но не стоит воспринимать это как какую-то лестницу значимости. Он слегка поморщился, подбирая слова: — Омеги — редкость, особенно парни. У них тонкая чувствительность к запахам, высокая эмоциональная восприимчивость... и, как правило, более уязвимая физиология. Потому общество обросло кучей защитных норм для них. Метка, например, — это когда альфа... ну, оставляет на омеге свой след. Буквально. Запах. Чтобы все знали, что ты чей-то. Пахнешь своим альфой — значит, трогать нельзя. Младший недоверчиво нахмурился. — А кто такие тогда альфы? — Самые сильные из всех. Физически, часто — и ментально. У них доминирующие инстинкты, чутье на опасность, ну и… кое-что еще, — Юнги прищурился и усмехнулся. — Кстати, женщины тоже могут быть альфами. И, между прочим, у них тоже есть… свои ч… Он не успел договорить — омега мгновенно приложил ладонь к его губам, глядя на него с выражением мучительного смущения. Юнги молча уставился на него, косясь исподлобья, и буркнул сквозь пальцы: — Я хотел сказать — чёртовы хитрости. А ты что подумал? Он сделал паузу, будто собираясь сказать что-то важное, но потом пожал плечами: — И да, альфы и омеги связаны не только запахами и метками, но и… Ну, типа, биология, продолжение рода и все такое. — Жутко. — парень дернулся. — А если я не хочу пахнуть кем-то? — Ну… это уже вопрос согласия. Никто не имеет права тебя метить без твоего разрешения, — пожал плечами Юнги, чуть улыбаясь. — Хотя, конечно, если ты не будешь подставлять шею под колеса, как сегодня... то все в порядке. Он подмигнул и добавил, слегка насмешливо: — Метка — не принудиловка, а как знак: «Я тут главный». Ну, или «Эта омега — моя». Хосок задумался, нахмурившись, и тихо спросил: — Если все это правда… зачем тогда нужна эта защита? От кого она? Юнги усмехнулся и ответил с игривой иронией: — Чтобы альфы, которые совсем слетели с катушек, не ломились с метками направо и налево. Представь, что кто-то решил, что ты бесплатно раздаешься. Вот тебе и защита. Хосок едва не рассмеялся, представляя такую картину. Парень на мгновение задумался, потом прищурился. — А ты к кому относишься? — Альфа, — ответил Юнги, не моргнув. Брюнет удивленно приподнял брови, сканируя мужчину за рулем взглядом своих карих глаз. — Правда? Ты не пахнешь опасностью. У Юнги нервно дернулся глаз. — Прости, — омега поднял руки, но улыбка у него все же играла в уголках губ. — Просто… я ожидал чего-то более... дикого? Рычащего? — Хочешь, зарычу? — Юнги прищурился. — Или показать клыки? — Лучше не надо. — парень сдержанно хмыкнул. — А то придется укусить тебя в ответ. — Я б на это посмотрел, — фыркнул Юнги, но голос его уже был мягче, с легкой, почти невидимой ноткой удовольствия. На пару секунд повисло молчание. Машина мягко скользила по ночной дороге, а внутри звучало тихое дыхание и ритм слишком странной встречи. — Спасибо, — вдруг сказал омега. — За то, что не оставил меня на обочине. Юнги молча пожал плечами. Но уголок его губ чуть дернулся. — Ну... я бы соврал, если бы сказал, что не хотел. *** — Слушай, Мотылек, — сказал Юнги, сворачивая к какому-то зданию, — если ты не вспомнишь свое имя, придется звать тебя так. Пока не прилетишь обратно в реальность. Парень моргнул и попытался улыбнуться, но голова все еще болела. — Мотылек... звучит… загадочно, — пробормотал он, глядя в окно. — Загадочно? Ты даже не знаешь, где ты, кто я, и почему я тащу тебя к себе домой, — Юнги усмехнулся, перестраивая машину на парковку возле своего здания. — Но это скоро исправим. Дверь квартиры открылась, и теплый воздух с запахом ванили и свежести встретил омегу. Он сделал шаг, оглядываясь вокруг, словно собираясь распутать клубок туманных воспоминаний. — А что за... «метка»? — не выдержал Мотылек и, сам не заметив, потянулся носом к Юнги, который в этот момент копался в шкафу. — Эй! — Юнги отшатнулся и тут же хмыкнул. — Ты чего, Мотылек, решил поухаживать по-омежьи? — Прости, — пробормотал омега, смущенно отводя взгляд. — Просто… запахи какие-то… странные. Что-то в них есть. — Ну, с этим все ясно, — Юнги театрально закатил глаза. — Омега с амнезией, но нюх работает как часы. Классика жанра. — Серьезно, — упрямо буркнул Мотылек. — Как будто кто-то оставил на мне духи, которые я не выбирал. — Ага, и еще заставил тебя нюхать моего альфа-доброго-утра, — усмехнулся Юнги, не оборачиваясь. — Осторожнее, а то так и до комплиментов недалеко. Брюнет все еще оглядывался и спрашивал, не переставая: — Кто я? Почему я здесь? Что это за мир? Почему запахи — такие яркие, а не просто воздух? Ты уверен, что я не сумасшедший? — Сомневаюсь, — усмехнулся Юнги, — сумасшедших на улицах хватает, но таких, как ты — редкость. Мин выдал ему полотенце, чистую футболку и велел идти в ванную: — Голову промой, может, и память вернется. Или хотя бы перестанешь пахнуть пылью и шоком. Тело — оно было его, и в то же время нет. Узкие бедра, тонкая талия, бледная, почти прозрачная кожа, усыпанная маленькими, родинками. Изящные ключицы, нежные линии шеи, и — самое главное — не его глаза. Чужое выражение. Настороженное, изможденное, будто тело само чего-то боялось. — Это... не мое. — Голос сорвался. — Чёрт... что со мной? Он медленно провел рукой по груди. Не было ни привычных рельефов, ни хоть каких-то мышц — вместо этого все было каким-то… мягким. Подозрительно округлым. Как будто его, пока он спал, украл кто-то с эстетикой «ангел в хрупкой упаковке» и подменил прямо на складе. — Боже, я теперь… плюшевый? — выдал он в ужасе, глядя, как тонкая талия переходит в покатые бедра. — Я что, кастомная версия самой себя? Он дотронулся до живота и тихо охнул — не потому что было больно, а потому что он почти ожидал услышать звуки рикошета от эхо своего потерянного пресса. Зеркало весело моргнуло: «Режим альфа-комфорт активирован. Добро пожаловать домой!» — Да пошло оно, — пробормотал Мотылек. — Где мой прежний корпус и можно ли вернуть деньги? Он прижался лбом к холодной плитке, улыбаясь сам себе. — Вот интересно… почему этот запах так цепляет? — пробормотал он, будто говорил с невидимым собеседником. — Чёрт, я даже не понимаю, нравится ли он мне или пугает. Позади хлопнула дверь. — Ты что, утонул там? — голос Юнги доносился с кухни. — Или уже нашел кнопку «заведи воспоминание»? Парень не ответил. Он просто стоял под струями, дыша этим запахом и пытаясь не потерять равновесие. Парень вышел из ванной в выданной футболке, которая висела на нем, как на вешалке — чуть великовата, но чертовски уютная. Волосы были еще мокрые, кончики цеплялись за лоб, и пах он… Юнги поднял глаза от кружки кофе — и замер. Нет, не потому что Мотылек выглядел особенно эффектно. А потому что в комнате теперь пахло им. Тем запахом. Его ароматом. — Эм… — начал Юнги, пытаясь казаться невозмутимым. — Душ понравился? — Это была магия, — честно сказал омега, все еще слегка оглушенный. — Он… сам подобрал аромат. Я ничего не настраивал. Просто… включилось. — Ага, альфа-комфорт, — Юнги отхлебнул кофе. — Это функция для омег. Выдает запах, который ассоциируется с безопасностью и... ну, всяким приятным. Омега подошел ближе, и Юнги почувствовал, как в воздухе сгущается что-то неуловимое. И тогда мотылек сделал то, чего альфа не ожидал — снова тихо втянул носом воздух возле его шеи. — Эй, Мотылек, мы так не договаривались. — Прости… — парень отпрянул, виновато, но с дерзкой искоркой в глазах. — Просто… мне кажется, это ты. — Что — я? — Тот запах. В душе. Это был ты, да? Юнги поставил кружку и встал. — Я же говорил — не нюхай меня без предупреждения. Особенно если у тебя амнезия. Это опасно. Альфа оглянулся, будто сейчас надо будет вызывать скорую от передозировки внимания, и суетливо поправил воротник. — Для кого? — с ухмылкой спросил Мотылек. — Для тебя, — буркнул Юнги, словно только что спас мир от апокалипсиса. — Ты же не хочешь, чтобы я взорвался от такой близости? Он мигом махнул рукой и, словно от горячего угля, ушел на кухню, оставив Мотылька в футболке, с мокрыми волосами и видом полного недоумения. В мире Мина омеги обычно держались от него подальше — не потому, что он злой, а потому что его феромоны работали как предупреждающий маяк: слишком сильные, слишком… альфьи. Большинство омег просто боялись случайно стать чьей-то собственностью, не успев сказать «фу». А тут этот мотылек с амнезией — без всякого стеснения, словно охотник с открытым билетиком, сам лезет к Юнги, обнюхивает, пытается потрогать, будто проверяет качество товара. Настоящий маньяк до запахов! Для Мина это было одновременно смешно и ужасно: кто вообще позволял этому парню так буквально домогаться до него? Опасно это не только для тела, но и для его нервов — а сердце уже пыталось написать жалобу на такой уровень близости. — Ты умеешь готовить? — спросил Юнги из кухни. — А я должен? — откликнулся Мотылек, разглядывая полку с книгами, будто в них могла скрываться подсказка к его прошлому. — Было бы неплохо. Иначе придется есть мои навыки — а они примерно на уровне “вода закипела, я герой”. Юнги вытащил упаковку лапши и бросил ее в кастрюлю. Брюнет все-таки подошел ближе, уставился на пузырящуюся воду и снова тихо втянул носом воздух. — Ты снова нюхаешь меня? — Нет, лапшу, — сказал омега. — Хотя… ты стоишь рядом, это сложно отличить. Юнги закатил глаза. — Ты слишком свободно себя ведешь, Мотылек. Обычно омеги при первой встрече с альфой не вдыхают их так… демонстративно. Брюнет пожал плечами. — Ну, я же не знаю, как “обычно”. У меня тут вся биография — это ты, лапша и душ, в который я влюблен. Юнги отвернулся, пряча улыбку. — Прекрати, а то заведу тебя на регистрацию. — Регистрацию чего? — Омеги. С динамическим статусом. Это стандартная процедура. Без нее ты не получишь ID, не сможешь пользоваться транспортом, медициной… даже жилье снять нельзя. Мотылек нахмурился. — Так я... объект? — Ты часть системы, — сказал Юнги спокойно. — Тут все так. И если тебя найдут без регистрации, ты станешь «вопросом». А вопросы здесь не любят. Парень посмотрел на него внимательно. — А ты любишь вопросы? Юнги поставил миску перед ним, сел напротив и выдержал паузу. — Только если они не заставляют меня смотреть на тебя дольше, чем нужно. — А если хочется дольше? — Тогда это уже проблема. После лапши, кофе и подозрительно теплой тишины в комнате Юнги наконец заговорил: — Завтра утром мы подадим заявление в Управление. — Заявление? — Мотылек оторвался от окна. — О находке омеги без документации и статуса. Я обязан. Ты не можешь просто так жить у меня. — А если я не омега? — Ты определенно омега. И, как любой нормальный омега, должен держаться подальше от альф, особенно если не знаешь, с каким сбрендившим экземпляром оказался в одной квартире. Юнги говорил уверенно, отрывисто. Как будто повторял фразу, которую прокручивал в голове весь вечер. Парень присел на край дивана, склонив голову: — Ты хочешь, чтобы я ушел? Мин замер. На секунду. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. И чтобы у меня дома внезапно не заводились амнезийные омеги с нюхом гончей. — Это не ответ. — Это единственный, который не принесет мне проблем, Мотылек. Мотылек снова заговорил первым: — Странно. Я здесь. У тебя. Но почему-то не боюсь. Почему-то нравится, как пахнет твоя кожа. Юнги резко выдохнул, как будто омега сказал что-то неприличное. — Не говори так. Это не... — Он усмехнулся криво. — Ты же даже не знаешь, кто я. И кто ты. — А если бы знал? — мягко бросил Мотылек, почти невинно, хотя глаза у него были чересчур внимательные. — Что бы ты сказал? Юнги взял кружки, будто те внезапно стали смертельно важными. Вода лилась с шумом, и только напряженная линия его плеч говорила, что он не отвлекался ни на секунду. Он повернулся, и в уголках губ мелькнула тень почти улыбки — колючей, защитной: — И да, кстати. Не смей больше говорить, что тебе нравится. Потому что мне это тоже начинает чертовски нравится. И это проблема. Ночь в квартире была тиха. Где-то за окнами продолжал жить город, но внутри — будто в вакууме. Свет выключен, двери прикрыты, воздух густой от сна и приглушенного тепла. Омега проснулся в слезах. Он не сразу понял, где находится. Сердце билось судорожно, в груди жгло. Он судорожно втянул воздух — и выдохнул со всхлипом. Сны... или воспоминания. Все смешалось. Фиолетовое небо, чьи-то голоса как сквозь воду. И тот запах — все еще звенящий внутри, как натянутая струна. Юнги. Мотылек вытер слезы тыльной стороной ладони, но они не останавливались. Он встал, пошатываясь, как после долгой болезни, и вышел из гостинной, где спал на диване, босиком, стараясь не дышать слишком громко. Он знал, где искать. В спальне Юнги было темно, только легкая полоска света из окна резала кровать поперек. Альфа спал, уткнувшись носом в подушку, одна рука свисала с края. Он даже не пошевелился, когда дверь тихо щелкнула. Мотылек остановился у порога, потом медленно подошел ближе. Он не хотел будить. Не хотел нарушать чужой покой. Он просто... не мог больше быть один. Он опустился на пол у самой кровати и, не дыша, склонился ближе, ловя запах. Тот самый. Глубокий, теплый, почти дымный. Как успокоительное, пущенное в кровь. Как память о доме, которого никогда не было. Омега прислонился плечом к матрасу, позволив себе выдохнуть. Звуки мира стали тише. Плач ушел. Он просто сидел, слушая дыхание Юнги, чувствуя, как тепло тела рядом проникает сквозь кожу. Через пару минут веки сами опустились. Голова соскользнула вперед, к самому краю кровати. Парень уснул — скомканный, уставший, но наконец-то в покое. Юнги проснулся внезапно — как от удара. Мозг, еще цеплявшийся за остатки сна, взорвался тревожным сигналом: что за, чёрт возьми, аромат?! Лаванда. Сладкая, густая, будто капли сиропа прямо под носом. Он дернулся — глаза распахнулись, тело подскочило, а за ним с кровати, испуганно и без особой грации, рухнул и источник аромата. Громкий бах, короткое "ух ты ж ё!" — и Юнги замер, стоя с волосами в разные стороны, сердцем в пятках и глазами, приклеенными к полу. А именно — к длинным, слишком длинным для утреннего покоя, ногам, раскинутым в хаосе простыней. Футболка на незваном постояльце задралась так, что Юнги невольно сглотнул. Бедра. Сочные, гладкие, и — черт, эта открытая граница таза, в опасной близости к тому чего альфа видеть не должен, словно провоцировала бедного Мина на преступные мысли с самого утра. — Ага, отлично, — пробормотал он хрипло. — Теперь мне точно нужно святую воду… или молотком по голове. Омега поднял голову с пола, волосы растрепаны, взгляд сонный и озадаченный: — …доброе утро? Юнги нервно засопел: — Нет, не утро. Это какой-то розовый сон на стероидах с сексуальной комой посреди моей кровати. — Что? — Ничего! Поднимайся уже. И… надень штаны. Пожалуйста. И зачем он вообще вчера постелил ему на диване? Юнги застыл, все еще ошарашенно таращась на место, где секунду назад разверзлась анатомическая пропасть. Он моргнул, проглотил ком, пробормотал: — За что мне это, Господи... Тем временем Мотылек, почесав затылок, тяжело вздохнул и с выражением великомученика на лице, одернул футболку до колен. — Ну вообще-то… между прочим… Это антигуманно, ясно? Я, значит, доверился тебе, а ты меня в футболку и все? Это же предательство. Почти измена. Юнги покраснел до кончиков ушей. — Я тебя не просил лезть ко мне в кровать! — огрызнулся он, стараясь смотреть исключительно в потолок. — Это твоя кровать сама подкралась, — парировал омега. — У нее аура безопасности и подушек. Они доковыляли до кухни в полной тишине — с той самой натянутой торжественностью, как будто ночь была спокойной, а утро — полем битвы. Омега плелся за Юнги, волоча за собой одеяло. Альфа, в свою очередь, выглядел так, будто с кровати не вставал вовсе: с одним носком, кофейной чашкой и выражением лица, достойным ордена «я не подписывался на это». — У тебя кофе всегда такой горький? — спросил Мотылек, осторожно поднося кружку к губам. Он сидел за кухонным столом, все тот же в своей временной футболке с одеялом на плечах и чуть растрепанными волосами. Юнги поднял глаза от планшета, лениво глотнув кофе. — Ну, ты точно не с этой планеты, — пробормотал он. — Даже ворчишь по утрам симпатично. Парень сидел на полу, завернувшись в одеяло, как буррито. — Симпатично? Я чуть не замерз насмерть, между прочим. У тебя сквозняк из окна и никаких штанов в комплекте. Я чувствовал каждую щель в этом доме, включая духовную. Юнги приподнял бровь. — Ты был в моей кровати. — Я был на краю! — Это все еще моя кровать. Мотылек что-то буркнул и встал, чтобы отыскать хоть какие-то штаны, пока не случился очередной утренний инцидент с подскальзыванием и слишком смелыми ракурсами. — Неудобно обнимать одеяло без белья, знаешь ли, — добавил он, — оно обижается. Юнги усмехнулся краем губ. — Я запишу это как жалобу от пострадавшего текстиля. — Запиши как хочешь. Но просыпаться в тишине — это странно. Хорошо-странно. Наверное, так выглядит… уют? Или… не знаю. Он на секунду замолчал, и голос стал чуть тише: — Просто... легче. Чем все остальное. Юнги не сразу ответил. Сделал вид, что снова уткнулся в экран, хотя глаза пробежали одну и ту же строчку трижды. — Ну… привыкнешь, — отозвался он наконец. — Страшно, но, может быть, и привыкну, — тихо сказал Хосок, натягивая штаны и пряча взгляд. — Только ты не спугни. А то я снова переползу. Юнги вздохнул и протянул ему миску с хлопьями. — На, мученик. Залей все слезами и считай это супом. Омега молча кивнул, но мысль остаться еще на один день висела в голове, как дождевое облако, не решаясь пролиться. Он допивал кофе, глядя в черную поверхность чашки — как в зеркало. Парень. Самый обычный парень. Не какой-то там хрупкий омега с кружевами и капризами, нет. Мускулы, брови потемнее, голос пониже — все вполне… мужское. Было. Он не собирался влюбляться в кого-то вроде Юнги. Особенно в холодного, насмешливого альфу, который варит кофе с сноровкой химика и пахнет так, что мозги сворачиваются в трубочку. «Он просто альфа», — думал Мотылек. — «Просто пахнет, как грёбаный пирог с корицей и опасностью». Юнги лениво откинулся на спинку стула, рука подтянула край футболки — взгляд Хосока сам собой метнулся к коже на животе, к тонкой полоске, исчезающей под поясом штанов. Отлично, теперь он еще и пялится. Омега украдкой смотрел — просто так, случайно, — и поймал себя на мысли, что Юнги выглядит слишком хорошо. Как будто ситуация была недостаточно абсурдной. Тонкие запястья, широкие плечи, зеленые глаза, где крутилась спрятанная буря. И запах. Как можно пахнуть одновременно безопасно и возбуждающе? Внутри все звенело. Это не просто шок от нового мира или кофе без сахара. Это он — новый, раздраенный, сбитый с толку. И очень даже реальный. Юнги — этот альфа, который не трогал, не командовал, не излучал токсичную мужественность. Просто сидел, пил кофе, работал. И был… горяч. Чёрт. «Омега ты. Хоть и парень. И что теперь с этим делать?..» Он сглотнул. Остаться на один день. Один день не рушит систему. Один день — возможность прийти в себя. Или понять себя. Юнги поставил чашку на стол, не замечая, как гость застрял между логикой и чем-то слишком горячим, чтобы игнорировать. Мотылек глубоко вдохнул. Пахло кофе. И альфой. Юнги поднял глаза и ухмыльнулся: — Ты чего там глазки разгулял? Не надо так, а то скоро начну думать, что ты вообще не такой уж и амнезийный Мотылек, а хитрый охотник. Хосок все еще не мог оторвать взгляд от оголенного пресса Юнги, где тонкая линия мышц плавно перетекала в пояс штанов. Вдруг его внимание приковало странное ощущение — липкая влага начала медленно стекать по внутренней стороне бедер, словно невидимый ручей, подкрадывающийся из ниоткуда, внизу живота защекотало. Сердце застучало чаще, дыхание сбилось, а тело немедленно напряглось — сигнал тревоги сработал на полную. Хосок моргнул, пытаясь сфокусироваться, но разум уже не слушался. — Чёрт... — выдохнул он и, не раздумывая, вскочил на ноги, роняя все, что держал в руках. Там, под горячими струями душа, омега пытался смыть с себя не только неприятные капли, но и нарастающий внутренний вихрь чувств — замешательство, растерянность и предательскую искру желания, которая от одного взгляда на Юнги уже разгорелась до пламени. Мин лениво поднял голову от планшета и, увидев, как Мотылек с грохотом метнулся в ванную, только усмехнулся. — Вот это скорость, Мотылек, — бросил он с легкой насмешкой, но в голосе проскользнула искра беспокойства. — У тебя все в норме? Он встал, поставил чашку на стол и медленно последовал за омегой, прислушиваясь к шуму воды. — Эй, ты там не утопись, — крикнул он через дверь с легкой игрой в голосе, — и не думай, что сможешь сбежать от меня. Юнги понимал — Мотылек только начал разбираться со своими чувствами и телом, и в глубине души это его слегка трогало. Но альфа же не железный. Несмотря на всю свою колкость, он был готов защищать этого странного, упрямого омегу — пусть даже сам себе об этом еще не признался. Мин замер на мгновение перед дверью, улавливая, как сквозь щель начинает сочиться густой запах лаванды — сладкий, влажный, будто утренний туман в оранжерее. Сердце в груди чуть сжалось: Мотылек… Он провел рукой по волосам, взъерошивая их, и выдохнул. На планшете, забытом им на кухонном столе, все еще было открыто окно с формой подачи заявки: «Регистрация претензии на потенциального омегу. Заполнено: 100%. Отправить?» Он и сам не знал, почему до сих пор этого не сделал. Все в нем кричало, что Мотылек — его. Но, возможно, именно поэтому он и медлил. Не хотел быть таким, как те, кто отбирал свободу. Юнги отвернулся от двери, сжав челюсть. Ему нужно было выйти — проветриться. И вытащить омегу из этого липкого, сладкого жара. Он вернулся на кухню, выключил плиту, беззвучно потянулся к куртке и уже через минуту снова стоял у ванной. Постучал тихо. — Мотылек? — голос его прозвучал мягко, почти неузнаваемо. — Одевайся. Мы идем гулять. Тут… слишком душно стало. Мне начинает сносить крышу, а я хотел бы сохранить ее хотя бы до вечера. Он усмехнулся сам себе, но пальцы сжались в кулак — запах становился все гуще. Нужно было увести его. И решить, наконец, чёрт побери, что он хочет с ним делать. Из ванной донесся голос, приглушенный паром и водой: — Ты сказал нельзя выходить без метки или защиты, — Мотылек говорил спокойно, но в голосе скользнуло что-то отчаянное. — Но в твоей футболке и без документации я и так как ходячее ЧП. Юнги стоял в прихожей, не торопясь застегивать куртку. Запах лаванды становился все насыщеннее, и воздух в квартире начал казаться слишком густым. — Именно поэтому я и буду рядом, — отозвался он, натягивая капюшон на свои волосы. — И мы заодно зайдем в аптеку. Купим тебе омега-защиту. Чокер или пластырь — выберешь сам. Не стоит так рисковать. Омега вышел из ванной, волосы еще влажные, на шее легкий след от полотенца. Он молча кивнул, не глядя на альфу. Пальцы его неуверенно теребили манжету. Юнги уже закрыл за ними дверь, когда заметил, как парень на мгновение задержался на пороге — будто дом знал, что его покидают, и затаил дыхание. Или это затаил дыхание сам омега. На улице было свежее. Летний день еще не сдался жаре — легкий ветер приносил запах кофе, масла для булочек и влажного асфальта. Они шли рядом, почти не касаясь друг друга, но каждый шаг Мотылька отзывался в альфе тягучим напряжением между лопаток. Он чувствовал его запах — притушенный, но не исчезнувший. Слишком чистый, чтобы быть чужим. Слишком родной, чтобы игнорировать. — С тобой точно все в порядке? — спросил Юнги, сунув руки в карманы. — Ну, я же не начал нюхать прохожих. Пока, — отозвался брюнет с усталой усмешкой, чуть замедлив шаг. И вдруг — он остановился. Внезапно. Почти резко. Юнги тут же обернулся: — Что такое? Омега стоял как вкопанный, чуть вытянув шею вперед, будто уловил что-то сквозь шум улицы и гул машин. Перед ними — старая, почти потертая вывеска, над которой явно не трудились дизайнеры: "LUNARIA. Цветы и книги", буквы тускло сияли фиолетовым, едва заметным в дневном свете. — Странно… — пробормотал Хосок, глядя не на магазин, а будто сквозь него. — Будто я… уже был здесь. Юнги смотрел на него молча. Руки в карманах. Сердце глухо билось где-то под горлом. Чёрт. Ему нужно было уже давно подать заявку на этого омегу. Документы готовы. Фотография. Все. Он держал ее на экране, перечитывал и снова сворачивал. Так и не нажал «отправить». Он усмехнулся — коротко, без веселья, скорее от отчаяния. Пальцы сжались в кулак. Запах лаванды — теперь почти приторный — давил на грудную клетку, оседал на языке, мешал думать. Нужно было увести его. Сейчас. Пока не поздно. Но… — Не… — омега зажмурился, одна рука метнулась ко лбу, будто можно было физически удержать мысль, вспышку, напор. Мир качнулся. Асфальт под ногами. Зеленый свет. Шаг. Сумка через плечо, ключи в пальцах. Запах кофе. Сухой воздух, от которого хочется морщить нос. Вечер. Поздний. Холодный. Фары. Визг тормозов. Удар. Темнота. — Хосок, — простонал он сам себе, глухо, как будто это имя вытекало изнутри. — Меня зовут… Хосок. Он открыл глаза. Воздух словно вернулся. Легкие заполнились кислородом, но сердце било тревогу. Он стоял под вывеской "LUNARIA", как под проливным дождем из чужих, а может — своих воспоминаний. Шаткий. Пустой. Рядом — Юнги. Рука на плече. Удержал в последний момент, крепко, без слов. — Всё хорошо, — сказал он тихо, но твердо. — Ты здесь. Все хорошо. Хосок смотрел на него. Глаза — влажные, но не от страха. От понимания. От внезапной правды, которая била сильнее феромонов. — Я вспомнил, — выдохнул он. — Я возвращался с работы. Я был усталый, хотел просто дойти до дома, выпить чаю. У меня была кофейня за углом, где бариста знала мое имя. У меня был брат. Соседка, что подкармливала котов с балкона. Я помню... — ...как пахло после дождя, — прошептал он, будто бережно перебирая карточки из памяти. — Я переходил дорогу на зеленый свет. А потом — машина. Темная. Молниеносно. Бах. Все. Он сел. Или ноги подкосились — разницы не было. Скамейка под ним скрипнула, как будто под весом чужой жизни. Пальцы дрожали. Касались виска, будто там, под кожей, еще хранилось это мгновение. А вывеска за спиной все сияла — потертая, фиолетовая, будто насмешка. Как портал в другую жизнь, которую уже не вернуть. Юнги молчал. Сидел рядом, смотрел прямо перед собой. Сдержанно, тихо. Как будто не позволял себе чувствовать. — Я вспомнил все, — повторил Хосок, и голос у него стал другим. Устойчивым. Мужским. Живым. Юнги продолжал смотреть вперед, но челюсть сжалась. — Я был обычным парнем. Натурал, если уж начистоту. Любил баскетбол, клубнику и задницы в джинсах. Но теперь… — Хосок усмехнулся безрадостно. — Теперь я омега. Потек от альфы, которого едва знаю, и готов обнюхать чужой воротник. Очень стабильно, да? — И что теперь? — спросил Юнги глухо. Кулак все еще был сжат в кармане — как будто держал в нем все, что не должен был отпускать. Он не смотрел на Хосока. Не двигался. Только слушал, как тот дышит. Как запах все еще стоял в воздухе, как слабый отсвет грозы, от которой не убежишь. Юнги зацепился за сказанное ранее — «Потек от альфы». Простая, бесстыдная фраза. Как нож сквозь ткань самообладания. Ему польстило. Слишком. Гордость внутри него всколыхнулась и тут же отпрянула, натолкнувшись на страх: что, если это не значит ничего? Что, если Мотылек исчезнет? Но часть его — альфья, упрямая — зацепилась за эти слова, как за клык в чужой шкуре. Он знал, что это значит. И понял, что уже не отпустит. Не сможет. — Теперь я должен вернуться. Любыми способами. Он повернулся к нему, прямо, уверенно. Первый раз не как потерянный Мотылек, а как человек, который снова обрел себя. — А если вернуться — значит исчезнуть? — тихо спросил Юнги. Тон был почти бесцветный. Но в груди у него что-то уже кричало. — Возможно, — выдохнул Хосок. И тишина между ними стала другой. Уже не удобной. Уже не между "альфой и временным омегой". А между двумя людьми, которые не знали, как долго у них есть это "сейчас". — Ты... все это время знал, что я не отсюда? — вдруг спросил Хосок. Юнги посмотрел на него — спокойно. Почти бережно. — Я чувствовал. С самого начала. Ты был слишком живым для этого места. Он замолчал, и взгляд на мгновение стал отстраненным, будто он снова оказался в той ночи, за рулем. Он никогда не верил в мистику. Всегда искал логичные объяснения — фактам, поступкам, себе. Но с того самого момента, как этот парень возник на дороге, как вспышка света в темноте, как… Мотылек, — он просто не мог объяснить иначе. Как будто кто-то вырвал из чужой реальности самое прекрасное и хрупкое, и бросил ему под колеса. — Это было… как знак, — добавил он негромко. — Даже если я не хотел в это верить. Они молча шли обратно к квартире. Слов больше не требовалось — все между ними уже сказано. Или почти все. Тишина была не неловкой, а какой-то успокаивающей. Прозрачной, как воздух после грозы. По пути Юнги остановился у аптеки. — Подожди минуту, — коротко бросил он и скрылся за стеклянной дверью. Хосок не стал задавать вопросов. Когда Юнги вернулся, в руках у него был небольшой черный пакет. Он ничего не сказал, просто вложил его омеге в ладони. Омега заглянул внутрь — внутри лежал кожаный чокер. Широкий, гладкий, матовый. Хосок на мгновение замер, а потом с легкой улыбкой примерил его прямо на улице. И почти сразу его аромат — мягкий, терпкий, обволакивающий лавандой — начал растворяться в воздухе, как туман под солнцем. Юнги остановился, глядя на него. Что-то внутри чуть дрогнуло. Он не ожидал, что ему станет... жаль. Что ему будет не хватать этого аромата. Он не был из тех альф, что витают в облаках, в опьянении от феромонов. Но запах Мотылька — он был как дом. И теперь этот дом будто захлопнули перед ним. — Ну... теперь меня точно не украдет ни один альфа, — попытался пошутить Хосок, поправляя чокер. Юнги усмехнулся, но взгляд его все еще был немного рассеян. — Жаль. Я только привык к запаху. Омега неловко поправил чокер на шее. Кожаный, широкий, плотно облегающий кожу, он слегка давил на горло, как будто напоминал, что теперь его запах — нечто личное, скрытое. Чон ничего не сказал, но во взгляде скользнула тень смущения. Юнги заметил это, но не стал комментировать. В груди что-то неприятно ёкнуло, когда аромат лаванды, еще мгновение назад теплый и обволакивающий, вдруг исчез. Воздух стал нейтральным, ровным — почти стерильным. Как будто комната осиротела. Они дошли до квартиры в тишине. Юнги закрыл за ними дверь, повесил куртку на крючок, а Хосок, без слов направился в спальню, будто делал это сотни раз. Вернулся уже через пару минут — в просторной, слегка выцветшей футболке Юнги, которая выглядела на нем особенно домашней. Подол спадал до середины бедра, ткань была пропитан привычной лавандой и чем-то теплым, почти забытым. Он бросил короткий взгляд на все еще незнакомую ему кухню — и уверенно прошел туда, будто точно знал, где что лежит. — Я приготовлю ужин, — бросил он через плечо. — Кажется, я все-таки умею это делать. Он заглянул в шкафы, ловко достал сковороду и начал перебирать продукты в холодильнике с таким видом, словно делал это всю жизнь. Пальцы двигались уверенно, губы чуть тронула сосредоточенная улыбка. В нем снова появилась та живая, легкая энергия, за которую Юнги и влюбился — даже если сам себе в этом еще не признавался. А Мин просто стоял у входа в кухню и смотрел. На тонкую шею, скрытую под черной кожей. На знакомую фигуру, словно выписанную по памяти. На омегу, который пришел из ниоткуда, но успел стать кем-то слишком важным. Юнги сел на край дивана, наблюдая. Было что-то странно правильное в том, как этот человек двигался в его квартире, открывал шкафы, ставил кастрюлю, как будто это была не чужая, а их общая территория. — Нашел? — лениво спросил он, когда услышал, как тот роется наверху. — Почти... — отозвался Хосок, вставая на цыпочки, чтобы достать банку с верхней полки. Футболка при этом слегка задралась, приоткрыв вид на плавные линии ног и округлые половинки, очерченные тонкой полоской черного белья. Юнги, заметив это, вдруг остановился рядом. Неосознанно он шагнул ближе, подался вперед, чтобы помочь достать нужную вещь, и в этот момент его пах мягко прижался к бедру омеги. Он застыл — слишком близко. Слишком тепло. И слишком хочется остаться именно так. Времени не существовало. Только он и Хосок. Твою мать... Что-то внутри оборвалось. Вниз живота отозвалось ярким всплеском — напряжение пронеслось по телу, сжало грудную клетку. Юнги едва не зашипел сквозь зубы, инстинкты вырывались наружу — требовали поддаться. Сердце ёкнуло, дыхание сбилось, а в паху внезапно стало невыносимо тесно. Он чувствовал, как альфа в нем выл — бесстыдно, отчаянно, настойчиво. Сейчас. Забери его. Нет. Чёрт, Юнги, какого хрена ты делаешь? Хосок вздрогнул. Почти незаметно подался назад, слегка выгнулся в спине, подставляя попу. И когда он ощутил, как твердость альфы касается его сквозь ткань — вырвался тихий, сдавленный стон. Он тут же прижал ладонь к губам, будто сам испугался того, как это прозвучало. Мин быстро отступил, как будто обжегся, но не сказал ни слова. Просто отвернулся, уставившись в окно, стараясь выровнять дыхание. Хосок так же быстро убрал руку от лица, повернулся к нему и попытался неловко рассмеяться. — Ха, эм… я… надеюсь, это не была банка с чем-то священным? — Он потряс банкой с фасолью в воздухе. — Я почти уверен, что совершил какое-то кулинарное преступление. Юнги, глядя в окно, усмехнулся сквозь сжатые зубы: — Ты даже не представляешь насколько. Чон опустил банку на стол, подошел ближе и осторожно, словно это был какой-то ритуал, положил руки на плечи альфы. Юнги затаил дыхание. Его взгляд скользнул вниз — край футболки зацепился за резинку белья и открывал вид на оголенное бедро, слегка прикрывая самую сладкую часть омеги. Пальцы Юнги сами собой потянулись к ткани, и он осторожно, одернули край вниз, стараясь не коснуться обнаженной кожи. Его разум закричал, требуя сдержанности, но тело предательски отзывалось на каждый сантиметр близости, на тепло ладоней Хосока, на запах, впитавшийся в ткань. Чёрт… еще чуть-чуть — и я сорвусь. Он крепко сжал челюсть, не позволяя себе дышать слишком глубоко. — Прости. Я правда не… ну… не хотел тебя… соблазнять фасолью, — он хмыкнул, наклонив голову, глядя снизу вверх. — Может, мне стоит надеть мешок вместо футболки. Или ничего не надевать вообще, чтобы не провоцировать. Хотя... Юнги наклонился к нему, взгляд все еще был темным, но уже смягченным. Он коснулся пальцами подбородка Хосока. — Ты провоцируешь даже в аптечной маске и с лейкопластырем на лбу. Проблема точно не в футболке. Хосок кивнул, делая вид, что принимает это как комплимент, но в его глазах вдруг мелькнула неуверенность. Он прикусил губу и пробормотал: — Но я правда… прости. Еще раз. Он замолчал, потом почти шепотом добавил: — Я только недавно вспомнил, кем я был. Но рядом с тобой я не боюсь. И, наверное, поэтому забываю быть осторожным. Юнги опустил взгляд, его рука все еще лежала на ключице Хосока. Он медленно выдохнул. — Это не ты должен извиняться. Это я. Просто… дай мне время, хорошо? Омега кивнул, слегка улыбаясь, и повернулся обратно к плите. — Ладно, — тихо сказал он. — Пора готовить ужин. Юнги, чувствуя, как внутри все еще бурлят феромоны и желание, с тяжелым вздохом направился в ванную — необходимый ритуал, чтобы прийти в себя. Он включил холодную воду, прислонился к плитке и медленно отпустил напряжение. Через некоторое время, успокоившись и взяв себя в руки, альфа вернулся на кухню. Там его ждал Хосок — на столе аккуратно разложены тарелки, пылающий аромат только что приготовленного ужина заполнял комнату. Омега сидел, слегка улыбаясь, глаза полны ожидания и тепла. Юнги улыбнулся в ответ и сел рядом. — Спасибо, — пробормотал он, ощущая, что этот вечер может стать началом чего-то важного. Хосок сидел за столом, стараясь собраться с мыслями, но в голове царила настоящая буря. Он должен был вернуться в свой мир — туда, где все было понятно, где тело не изменялось само собой, не реагировало на каждого взгляда, не тянуло к этому… альфе. Его охватывал страх — то, что происходило с ним рядом с Юнги, казалось неправильным, чужим. Тело предательски поддавалось притяжению, накатывала волна тепла, которая смущала и пугала одновременно. Хосок не мог понять, как можно так хотеть кого-то, кого почти не знает. «Это не я… Это не должно быть так», — шептал он себе, крепко сжав руки на коленях. Но как только взгляд случайно ловил Юнги — его силуэт, запах, прикосновения — внутри что-то отзывалось, разгораясь огнем, который было трудно погасить. Решимость возвращаться переплеталась с растущей тревогой — и с необъяснимой тягой. Он понимал — если не уйдет сейчас, то уже не сможет. Хосок долго не мог уснуть. Он лежал, слушая ровное дыхание Юнги рядом, ощущая тепло его тела — потому что именно Юнги настоял, чтобы он спал с ним этой ночью. Как будто знал, что завтра может уже не быть возможности. Внутри все гудело от тревоги и решимости. Он знал, что путь домой не станет ждать его вечно. Он встал до рассвета — тихо, почти священно. Натянул свою куртку, оставленную на спинке стула, оглянулся на спящего Юнги. Хотелось подойти, коснуться, сказать «прости»… но тогда он не уйдет. На улице было тихо. Слабый туман висел над дорогой, словно даже город пытался его удержать. Он вернулся на перекресток. Там, где когда-то, в чужом мире, яркий свет фар сорвал его с дороги жизни. Он закрыл глаза, шагнул вперед — в надежде, что боль откроет портал обратно. Мир растворился. — Он приходит в себя! — голос, слишком знакомый и слишком громкий, прорвался сквозь плотную вату тишины. Хосок моргнул. Резкий свет потолочных ламп. Запах антисептика. Машины пищат. Все — не то. — Хосок, слышишь меня? Это мама. Слава богу… — теплые руки сжимают его пальцы, но в них нет того, чего он ищет. Он медленно поворачивает голову. Брат стоит рядом, взволнованный, глаза на мокром месте. Папа с каменным лицом смотрит на него — как всегда. — Где… — голос хриплый, как будто из другого тела. — Где я? — В больнице, дорогой. Ты попал в аварию. Машина сбила тебя прямо на переходе возле старой редакции, ты помнишь? Он моргает. Да. Нет. Не так. Это был другой переход. Другая машина. Другой человек. В голове все смешалось. Он откидывается на подушку. Ладони вспотели. — А… парень? — еле слышно. — Там был парень… — Парень? — брат переспрашивает. Хосок не отвечает. Получилось, он вернулся. А может то был сон? Он чувствует, как где-то внутри него разламывается пустота. И имя всплывает на язык — чужое, короткое, наполненное чем-то теплым: Юнги. Он больше ничего не говорит. Потому что никто здесь не поймет. И потому что боится — сказать вслух значит признать, что это было. И что он оставил его там. Прошла неделя. Хосок выздоравливал — по всем параметрам. Кости срастались, синяки бледнели, врачи хлопали его по плечу и говорили, что ему повезло. Семья дежурила по очереди. Он снова ел мамины супы и смотрел в окно, будто там должно было быть хоть что-то, что объяснит, почему внутри все было неправильно. Его взгляд невольно скользил по своему телу — крепкому, накаченному, мужественному, казалось бы привычному, но это уже почему-то не радовало. Он не спал по ночам. Закрывал глаза — и слышал мотор, гудок, крик, как тело летит в воздух... и тепло рук, обнимающих его, когда он впервые проснулся в чужой квартире. "Мотылек", — будто кто-то нашептывал ему на ухо. Не прозвище — ощущение. Он был чьим-то мотыльком. Там, в другом мире. Он помнил запах. Дерево и дождь. Помнил руки на своих плечах. Помнил, как его впервые дали прозвище— вновь назвали. Он не рассказывал никому. Психолог приходил — обычный, из клиники. С улыбкой говорил про стресс, посттравматический синдром, фрагментированные воспоминания. Хосок кивал. Делал вид, что верит. А сам каждый день вставал с постели и шел к окну — вглядывался в улицы, надеясь увидеть… что? Машину? Дорогу? Ее больше не было. Той дороги не было в этом мире. Он пытался вернуть привычную жизнь — работать, встречаться с друзьями, даже шутить, как раньше. Но всё казалось серым, пустым, будто краски смылись. Всё, что было раньше — дом, семья, любимая кофейня — не давало утешения. Внутри жила пустота, которую не мог заполнить ни один знакомый запах или голос. Ночью он шептал в темноту: — Юнги… Никто не отвечал. Но сердце сжималось, будто кто-то всё-таки слышит. Мин проснулся от холода. Сначала он подумал, что просто скинули одеяло. Потом — что забыл закрыть окно перед сном. Но нет. Кровать была расправлена, одеяло аккуратно сложено, в комнате стояла тишина, которую не нарушало ни одно дыхание, кроме его собственного. Омеги не было. — Мотылек? — глухо позвал он, но даже воздух не шелохнулся в ответ. Он обошел квартиру. Заглянул в ванную. На кухню. На балкон. Проверил дверь. Запертую изнутри. Или… он оставил ключ в замке? Тишина. В ящике не было футболки, которую парень любил носить. На вешалке — куртки. На тумбочке — больше не стояла его чашка. Он ушел. Юнги стоял в центре квартиры и чувствовал, как в груди что-то трескается. Зачем ты ушел, Мотылек? Почему не разбудил? Почему не спросил? Почему снова один? Он упал на диван и закрыл лицо руками. Было больно дышать. Прошло полчаса, может, больше. Юнги остался в комнате, где теперь была пустота — там, где раньше спал Хосок, теперь стояла тишина и холодный воздух, будто он сам вытягивал тепло из всего вокруг. Он медленно подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и уставился на город, который уже давно потерял свой уют. В груди рвалось, хотелось выть — не от боли, а от горечи и бессилия. Он удержал своего Мотылька рядом, прикрыл его запахом и теплом, но не увидел — не услышал — как тот сомневается, как внутри него растет страх и жажда вернуть то, что было потеряно. Юнги не сказал ничего, чтобы удержать, не прокричал: «Останься!» — и теперь это мучило его сильнее любой битвы. Голос дрогнул, когда он тихо прошептал: — Верни мне себя… Мотылек. Это не была просьба — это было проклятие, искренний и болезненный шепот, который должен был донестись до другого мира, до тех, кто когда-то разорвал их пути. Он закрыл глаза, в надежде, что где-то там, сквозь тьму и тишину, Мотылек услышит и вернется навсегда. Но в сердце понимал — может, этого уже не исправить. И от этого хотелось кричать в пустоту, выть в безмолвии, сражаться с собой за каждого потерянного мгновения. Прошел день. Потом второй. Никто не звонил. Никто не возвращался. Никто не говорил: «Извини, я просто вышел подышать». Юнги молчал. Он не спрашивал у соседей, не обзванивал больницы. Он просто… ждал. Каждое утро он ставил на стол две чашки. Заваривал чай. В одну — черный с медом. Во вторую — мяту, как любил Мотылек, хоть тот и говорил, что «все устраивает, но только не кофе без сахара». Мята остывала. Юнги пил свою. Чашка напротив так и оставалась полной. Иногда он клал под подушку старую футболку, что носил Мотылек, оставленную в корзине для стирки. Она почти не пахла. Почти. Но Юнги чувствовал: он здесь был. И не просто был — жил. Смеялся, спрашивал, обнюхивал плечо, когда думал, что никто не видит. Иногда Юнги просыпался ночью и вслушивался в тишину. Становилось невыносимо. Даже музыка не помогала. Ни одна нота не отзывалась в пальцах. «Почему я не подал заявление сразу?» — спрашивал он себя, зная, что не найдет ответа. «Что бы изменилось? Удержал бы? Или просто потерял бы навсегда?» На третий вечер Юнги сел за стол в пустой квартире, не заварив привычный чай — все казалось бессмысленным без того, кто раньше заполнял эти комнаты своим теплом и смехом. Он протянул руку к пустой чашке напротив себя и долго всматривался в её гладкую поверхность, будто в ней мог отразиться кто-то живой. Медленно забрал чашку в ладони и прижался ею к груди, словно ища в холодном фарфоре хоть немного того, что потерял. — Где ты, Мотылек?.. — шептал он, голос дрожал, но слова летели в пустоту. Он знал, что никто не ответит. Но тишина хоть немного глушила гул в груди, который становился с каждым днем все тяжелее. После этого вечера Юнги начал каждую ночь выезжать на то самое место — ту чертову дорогу, где под его колеса попал омега. Он возвращался туда с надеждой — увидеть силуэт, услышать знакомый запах, почувствовать прикосновение. Или хотя бы найти способ попасть туда самому, в тот другой мир, где остался его Мотылек. Он стоял там под холодным светом фонарей, наблюдая за прохожими, выискивая в лицах тени знакомых черт, слушая городские звуки, будто они могли раскрыть ему тайну. Каждый вечер он обещал себе: не уйду, пока не найду. Пока не верну. И в глубине души понимал — что бы ни случилось, он не отпустит этого маленького огня, который горел в его сердце. Хосок стоял у пешеходного перехода. Все выглядело знакомо: магазин с вывеской в пол-неона, аптечный крест, мигающий зеленый человечек. Он знал этот перекресток. Ему не раз приходилось переходить его по пути с работы. Но сейчас — все было не так. Он снова чувствовал головную боль, но не от света или стресса — от тоски. Будто сознание цеплялось за что-то, что ускользало. Как будто, если бы он шагнул… может, снова бы оказался там. Там, где был Юнги. Юнги… Он не помнил фамилии. Не знал, откуда тот взялся. Имя звучало, как шепот, как сон, но сердце отдавало его точно — без ошибок. Он часто ловил себя на том, что вслух говорит «Мотылек», сам не зная, кого зовет. Он не рассказывал никому. Попробуй объясни, как тебя сбила машина, и ты попал в мир, где все делится на альф, бет и омег, где люди обнюхивают друг друга и метят на жизнь. Юнги был другим. Его запах остался в памяти, как остаток песни после сна. Хосок вглядывался в проезжающие машины. Снова ждал. Дождь моросил, проникая в воротник. Люди спешили по своим делам. А он стоял. Просто стоял, сжимающий ремень рюкзака и ждущий чуда. Он не знал, как быть дальше. Но если его однажды унесло в тот мир… может, этого достаточно? Может, дорога снова откроется? Он закрыл глаза и шагнул на «зебру». Один шаг. Второй. И снова — ничего. Только сзади сигналит таксист, и какой-то подросток матерится, проходя мимо. Ты действительно думал, что его найдешь? Хосок отвернулся. Подошел к стене. Прислонился к прохладному бетону и выдохнул: — Что же… что же делать?.. Запах пришел внезапно. Ничего особенного — просто легкий, пряный, с нотами дождя и чего-то домашнего. Но Хосок застыл. Он знал этот аромат. Носом, кожей, позвоночником. Юнги. Он обернулся, но рядом — лишь толпа. Обычные люди, чужие лица. Но запах… он шел вперед. Сквозь улицу. Через переход. Хосок бросился следом. Он почти бежал. Шаг, второй — и боль в голове врезалась, как нож. Прострел сквозь череп. Его затошнило, земля поплыла. Но он не остановился. Он прошел по переходу. И... …мир переломился. Воздух изменился. Цвета стали другими. Ветер — теплее. И знакомее. А потом — свет фар. Резкий визг тормозов. — Твою мать! — прозвучало где-то рядом. И только тогда Хосок понял: он снова стоял на дороге. А перед ним — машина. Почти впритык. Из-за руля выскочил Юнги. — Ты в порядке? — он подбежал, хватая его за плечи. — Ты… Мотылек?! Хосок не успел договорить. Внезапно Юнги мягко, но настойчиво схватил его лицо обеими руками, словно пытаясь убедиться, что это не сон и не игра воображения. Его пальцы нежно сжимали щёки омеги, словно проверяя, реален ли этот миг. Затем, не раздумывая, Юнги блаженно впился губами в губы своего Мотылька — настолько нежно, что казалось, будто пытается запомнить каждый их изгиб, каждое дыхание, каждый миг, который, возможно, скоро может стать воспоминанием. Мин не отпускал его лица, словно боялся, что этот миг может раствориться в воздухе, словно сон, в который так и не хочется просыпаться. Его пальцы дрожали, губы мягко дрожали в поцелуе — и в каждом касании чувствовалась вся глубина его тоски, надежды и удивительной нежности, что копилась внутри. Хосок, словно впервые просыпаясь по-настоящему, отвечал на поцелуй тихим дрожанием, словно пытаясь принять все это — тепло, близость, и, главное, тот трепет, который вдруг заполнил его сердце. Когда Юнги отступил, между ними висела особенная тишина — наполненная пониманием и невероятной нежностью, которая трогала до самого сердца. — И в самый последний момент, как обычно, — прошептал Юнги, его голос был хрупок, но полон смысла. — Ты всегда так входишь в мою жизнь? Хосок кивнул, с легкой, почти детской улыбкой, и произнес свое имя — тихо, но с такой уверенностью, будто впервые обрел дом. — Меня зовут Хосок. В этот момент Юнги улыбнулся — луч солнца, прорывающийся сквозь пасмурное небо, согревая все вокруг. — Добро пожаловать домой, Хосок. Юнги завел машину, мягко щелкнув кнопкой пуска. В салоне запах кофе, кожи и легкой лаванды смешивался с шумом мотора. Он бросил взгляд на Хосока, который все еще нервно играл с краем футболки. — Готов к маленькому путешествию? — Юнги улыбнулся с легкой издевкой. Хосок попытался ответить уверенно, но голос дрогнул: — Путешествие? Ты хочешь сказать, что это… прогулка с альфой? Юнги с лукавой улыбкой повернул к нему голову, и его глаза блеснули в темноте. — О, ты еще не понял, насколько это опасно. Прогулка — это мягко сказано. Хосок глухо рассмеялся, потом неожиданно опустил руку в карман и достал кожаный чокер — тот самый, что подавляет запах лаванды. Он начал его развязывать, собираясь надеть. Юнги резко повернулся и мягко, но настойчиво положил руку на запястье Хосока. — Постой, — прошептал он, чуть улыбаясь. — Ты правда хочешь лишить меня этого? Я так соскучился по твоей лаванде. Хосок застыл, глядя на руку, которая удерживала его. — Ты уверен? — тихо спросил он, с тревогой в голосе. Юнги улыбнулся еще шире. — Уверен. Этот запах — единственное, что держит меня в здравом уме, когда тебя нет рядом. Хосок медленно отступил, позволив Юнги удержать чокер в руке, и, улыбаясь в ответ, прижался к спинке кресла. Альфа едва заметно коснулся рукой бедра Мотылька — сначала легкое прикосновение, будто он осторожно исследовал границы. Но пальцы медленно скользнули выше, нежно, почти провокационно, едва касаясь линии паха. Хосок резко вдохнул, стиснув бедра так сильно, что едва не отбросил руку Юнги. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, он прижал ее к себе еще плотнее, словно желая удержать, но не дать пройти дальше. — Ты играешь с огнем, — прошептал он, дыхание сбивалось, а голос звучал одновременно и предупреждением, и приглашением. Они вернулись в их уже общую квартиру, и стоило двери захлопнуться, как напряжение между ними разрядилось, как гроза. Юнги прижал Хосока к стене — не грубо, но с голодом, с тем безумным рвением, которое сдерживал слишком долго. — Больше никуда, — прошипел он, прижимаясь к его губам. — Ни к какому миру. Ни к чьим рукам. Только ко мне. Омега ответил с тем же пылом. Их поцелуй был не осторожным, а голодным, захватывающим. Зубы цепляли губы, языки сталкивались, дыхание сбивалось. Юнги поднял его за бедра, заставляя обвить ногами его талию, и понес в спальню, будто не хотел тратить ни секунды на дорогу. Юнги опустил свою ношу на кровать, сам встал на колени, не отрывая глаз от желанного тела. Его взгляд жадно скользил по каждой линии — как грудь поднимается в ритме волнения, как губы все еще припухли и манят, как взгляд омеги потемнел от желания. — Раздевайся, — проговорил он с хрипотцой, в голосе сквозила терпкая властность. Хосок дрожащими пальцами медленно потянул футболку через голову, и ткань заскользила, открывая тонкую, чуть влажную кожу. Его руки будто плыли, словно боялись спешить, но взгляд не отрывался от Юнги, словно ища разрешения в каждом жесте. Затем омега аккуратно начал снимать штаны, пальцы едва касались кожи, дрожь пробегала по телу. Когда ткань соскользнула с бедер, обнажая гладкие, манящие изгибы, Юнги не удержался — губы невольно изогнулись в искушающей улыбке. Воздух в комнате стал тяжелее, пахнущий смешением пота, страсти и ожидающего взрыва желания. Каждый дюйм кожи, открывавшийся перед Юнги, становился словно вызовом и обещанием одновременно. — Прекрасный, — выдохнул он, прежде чем сорвать с себя рубашку и накрыть Хосока собой. Он не вошел сразу. Нет. Сначала были руки — горячие, жадные, внимательные. Они скользили по телу, будто пытались запомнить текстуру каждого сантиметра. Прошлись по ключицам, по линии шеи, задержались на груди, теплыми ладонями обхватили ребра. Юнги наклонился, провел языком по выпуклому соску— и сразу же сорвал из горла Хосока тихий, сдавленный стон. — Вот так, — прошептал он, двигаясь ниже, оставляя за собой дорожку из поцелуев и теплого дыхания. Живот дрожал под его ладонью. Юнги скользнул пальцами по бедру, медленно сжимая нежную кожу, с откровенным наслаждением, будто смакуя каждый сантиметр. От кончиков его пальцев будто пульс шел прямо под кожу, а Хосок уже не мог скрыть, как тяжело дышит. Он тихо застонал, выгнувшись навстречу прикосновениям. — Юнги… — прохрипел он, и альфа улыбнулся, глядя, как эти сладкие губы снова приоткрываются, выпуская стон за стоном. — Мой Мотылек, — сказал Юнги и притянул его на себя, не спеша — не жадно, а глубоко, будто обожествлял каждый момент между ними. Его ладонь скользнула по бедрам, тыльной стороной пальцев — легко, почти невесомо, — пока не коснулась внутренней стороны. Там, где кожа особенно чувствительна, он прикусил ее, мягко, почти на пробу, как зверь, отмечающий свою добычу. Осторожно, но с притязанием, будто хотел оставить след. И в тот же момент провел пальцами чуть ниже — по влажному, сочащемуся местечку, от чего Хосок вздрогнул и вцепился в простыню. — Ты весь дрожишь, — хрипло выдохнул он, обводя подушечками пальцев скользкое место, собирая капли и пробуя их вкус, прежде чем вновь наклониться и облизать след укуса. — Как ты мог думать, что я забуду, твой сладкий стон, когда хочешь меня… Хосок выгнулся, скользнув руками по его плечам, а Юнги продолжал свое изучение — медленно, с наслаждением, в каждом движении будто растворяясь. Потом губы — упрямо, дразняще. Целовал Хосока будто впервые, будто все в нем — чудо. Ласкал шею, ключицы, прикусывал кожу, скользил языком вдоль грудной клетки, и Хосок выгибался ему навстречу, с тихими, сдавленными стонами. Но альфа вдруг задержался — вернулся выше, к груди, будто не насытился. Его губы сомкнулись на набухшем соске, и Хосок вскрикнул, вцепившись в волосы альфы. Он стонал уже без стеснения, шептал что-то бессвязное, горячее, просительное. Прижимал Юнги к себе, упрямо, до дрожи в пальцах. Альфа чуть прикусил сосок, и Хосок задрожал, выгибаясь до хруста, как струна — на грани, едва сдерживая себя, едва не теряя контроль. — Юнги... — выдохнул он, и в этом имени было все: жажда, страх, любовь, преданность. — Терпение, — прошептал Юнги. — Я хочу, чтобы ты горел, когда я войду. Он скользнул вниз снова, между бедер. Его язык нашел точку, от которой Хосок задрожал всем телом. Он не давал пощады: лизнул, прикусил, дразнил, пока омега не начал метаться по постели и не простонал: — Пожалуйста… Юнги… Прошу… Юнги поднялся, влажный рот чуть блестел, глаза темнели. Он смазал пальцы, осторожно проник внутрь — сначала один, затем два. Он работал ими медленно, раскладывая, растягивая, дразня. Каждый раз, когда Хосок стонал — Юнги замирал, ждал, смотрел, как реагирует. — Глубже… еще… — срывалось с губ омеги, хрипло, с надломом, будто эти слова вырывались из самой глубины его сущности. Хосок дрожал под ним, раскинувшись в смятом белье, пропитанном потом и запахами желания. Его глаза, чуть подёрнутые слезой, были открыты, наполнены доверием и жаром. Юнги не двигался. Только дышал — тяжело, шумно, будто сам сдерживал порыв. Его возбуждение пульсировало между ними, горячее, чем огонь. Он прижался к входу, но не вошёл, удержал себя в последнюю секунду. Вместо этого он обхватил лицо Хосока ладонями, провёл большими пальцами по скулам, а потом мягко, с почти благоговейной нежностью, погладил его по вискам. — Посмотри на меня, — прошептал Юнги. Его голос дрожал. — Я войду, Хосок. Но ты скажи мне… скажи, что ты — мой. Навсегда. Хосок захрипел, выгибаясь под ним. Все его тело пульсировало в ожидании — открытое, податливое, жаждущее. Он тянулся к Юнги всем собой — губами, руками, бедрами. И в то же время в его взгляде появилось что-то беззащитное, уязвимое, почти щенячье — как если бы от него сейчас зависел исход целого мира. — Я твой… — выдохнул он, срываясь, — я твой, Юнги. Только твой. Всегда. Он вошел. Одним мощным, глубоким движением, до самого конца. Хосок застонал, изогнувшись, а Юнги прильнул к его губам, замирая на мгновение, чтобы привыкнуть. Их дыхание спуталось. Омега вскрикнул, всхлипывая от переполняющего чувства. Он зацепился за Юнги руками, прижимая его ближе, глубже, крепче. Его ноги обвились вокруг бедер альфы, а губы все шептали, не переставая: — Мой, мой… мой Юнги… И в этот миг воздух между ними будто замер. Мир снаружи исчез. Осталось только это: тела, слияние, дрожь. Он начал двигаться. Сначала медленно, чувственно, глубоко. Его бедра находили идеальный ритм. Он наклонялся — прикусывал шею, шептал непристойности, задыхался от собственного желания. — Чувствуешь? Это мое. Ты мой. В каждом движении, в каждом стоне. Хосок таял под ним. Его тело металось, руки скользили по спине Юнги, царапая. Он больше не просил — он требовал: быстрее, глубже, сильнее. Когда Юнги почувствовал, что Хосок вот-вот дойдет до пика, он придвинулся ближе, зашептал в ухо: — Сейчас… сейчас, Мотылек… Он вошел еще глубже, сжал его бедра, оставляя на коже следы, и прижался губами к шее — туда, где пульс под кожей бился чаще, чем дыхание. Он чувствовал, как внутри омега сжимает его — плотно, жарко, до звона в ушах. Юнги вонзил клыки в кожу — ставя метку. В тот же миг Хосок вскрикнул снова, сильнее, сжимая его внутри так, что Юнги невольно зарычал — низко, грудным голосом от наслаждения. Узость и пульсация внутри заставили его вцепиться в бедра омеги, удерживая глубоко, чтобы не потерять ни секунды этой невыносимо прекрасной близости. Горячая боль, переплетенная с невыносимым наслаждением, пронеслась по телу Хосока. Он кричал. Не от боли — от полноты. Юнги рухнул на него сверху, тяжело дыша. Метка пульсировала у него во рту, как энергия, связавшая их навеки. Его запах теперь жил на коже Хосока, а в груди стучало только одно: мой. — Твой, — выдохнул Хосок, обнимая его. — Только твой. И в этот раз — никто не мог это отнять. Хосок проснулся в рассыпчатом утре — за окном мягко мерцал туманный свет, проникший сквозь неплотно закрытые шторы. Он лежал на боку, обернутый в тепло чужого тела, и в первое мгновение его мозг, все еще под действием остаточного блаженства и близости, просто не хотел работать. Все, что он чувствовал — это тяжесть сильной руки, лежащей у него на талии, и медленное, глубокое дыхание Юнги за спиной. Он потянулся, чуть-чуть пошевелился — и сразу понял. Юнги все еще был в нем. Его тело тут же отозвалось на это осознание жаром, легким трепетом, охватившим бедра и живот. Альфа, даже во сне, не выпустил его. Более того — когда Хосок чуть сильнее сдвинул бедра, Юнги тихо, почти жалобно выдохнул, сдвинулся ближе и крепче прижал его к себе. Движение было ленивым, почти неосознанным, но в нем сквозила животная потребность не отпускать. Голова Юнги покоилась у изгиба его шеи, и Хосок чувствовал, как теплое дыхание щекочет его кожу — прямо там, где прошлой ночью осталась метка. Та самая, что теперь пульсировала легким жаром, будто отзывалась на присутствие своего альфы. Он слегка вздрогнул, не от холода — от ощущения наполненности, от осознания, что теперь они связаны не только телом, но и чем-то большим. Юнги пошевелился снова — чуть глубже вдохнул, поводил носом по шее Хосока, будто утешаясь в его запахе. А потом... приподнялся, едва разомкнув веки. Красные, еще немного мутные, глаза сфокусировались на омеге, и на губах появилась серая, сонная, но довольная улыбка. — Уже не спишь, Мотылек? — прохрипел он. Хосок не ответил сразу. Его голос застрял где-то между волнением и утренней дрожью, но он слегка подался назад, будто приглашая. Юнги, все еще не до конца проснувшийся, уловил это движение телом, чуть подтолкнулся вперед — медленно, уверенно. Его стояк оказался вовсе не случайной утренней реакцией: альфа был готов, горяч, и жаждал. — Ты дразнишься? — пробормотал он, чуть прикусив мочку уха Хосока. — Нет… — Хосок выдохнул. — Просто... не хочу, чтобы это заканчивалось. Юнги зарычал тихо, глухо, почти ласково. — И не закончится, Мотылек. Теперь ты мой. И медленно, будто начиная все заново — с первой прелюдии утра, он вновь вошел в него. Юнги медленно скользнул по телу Хосока, будто изучая каждую складочку, каждый изгиб, который еще помнил, но хотел запомнить заново. Его пальцы играли с волосами, потом нежно, но настойчиво спустились к шее, где свежая метка уже слегка покалывала, напоминая о себе. Хосок улыбнулся, чуть приоткрыв губы, и впился в шею альфы, оставляя там свои следы — поцелуи, легкие укусы, ласки, которые обещали ответную страсть. Юнги застонал, не сдерживая удовольствия, и нежно взял Хосока за руку. — Хочу, чтобы ты знал — это только начало. У меня для тебя еще столько всего. Юнги поднялся и пошел к ноутбуку. Но его взгляд не отпускал Хосока — будто боялся, что тот снова исчезнет. — Что ты делаешь? — спросил Хосок, все еще нежась в постели. — Исправляю ошибку, — бросил Юнги. — На этот раз я не позволю тебе исчезнуть. Он быстро вбивал недостающие данные: текущий статус и имя, которое так долго ждал услышать. — Завтра в 9:00, — сказал он, не оборачиваясь. — У куратора. Мы зарегистрируем тебя как моего омегу. Официально. Чтобы ни один закон, ни один мир не смог нас разлучить. Хосок с усилием приподнялся на постели. Поясница ныла, мышцы протестовали, а между бедер было неприятно липко. Он поморщился, попытался встать — но ноги не слушались. Пальцы дрожали, тело не слушалось так, будто после долгой лихорадки. Он выдохнул сквозь зубы, подперев себя ладонью. Юнги тут же оказался рядом. Его взгляд скользнул по телу омеги, задержавшись на неловком движении. — Эй. — Он усмехнулся, уже оборачивая его в простыню, легко поднимая на руки. — Так может быть всегда. Я, в общем-то, не против. Можешь считать это официальным предложением: носить тебя вечно. — Ты всегда был таким…? — буркнул Хосок, пряча смущенное лицо у него на плече. — Нежным и невероятно сильным? Конечно. — Юнги подмигнул, уже перешагивая порог ванной. — Только для тебя, мой Мотылек. Юнги опустился в воду первым, притянув Хосока к себе. Омега чуть вздрогнул от перепада температур, но, стоило сильным рукам альфы обвить его талию, как дрожь сменилась расслабленным вздохом. — Не думал, что снова увижу тебя таким, — пробормотал Юнги, осторожно поливая его плечи водой. — Невесомым. Настоящим. Хосок усмехнулся, откинувшись на его грудь. — Я и сам не знал, что во мне столько осталось. Юнги намылил мягкую губку и прошелся по его рукам, плечам, спине. Движения были заботливыми, почти ленивыми — как будто время замедлилось. Он не спешил. Каждый жест будто бы подтверждал: я здесь. с тобой. теперь можно не бояться. — Хочешь, я всегда буду тебя мыть? — усмехнулся Юнги, обводя губами его ухо. — Готов возить тебя на руках после каждого раза. Даже если ты будешь вечно брыкаться. Хосок фыркнул, не открывая глаз. — Брыкаться? Я? Прекрати врать, Мин Юнги. — Хорошо, — поддакнул тот с абсолютно невинным выражением. — Тогда я просто свяжу тебя простынями, отнесу в ванную, вымою, накапаю лавандового масла — и ты заснешь у меня на руках. Омега не ответил — только тихо засмеялся и подтянул колени, прячась ближе к телу Юнги. Вода приятно обволакивала, все еще хранившая их тепло, как и запах — неуловимый, но теперь уже неотделимый от них обоих. Юнги поцеловал его в мокрую макушку. Когда вода остыла, а мыльные пузырьки исчезли с поверхности, альфа протянул Хосоку полотенце и вытащил его из ванны на руки, как будто тот все еще мог растаять от слабости. Тот тихо хмыкнул, но не сопротивлялся — уткнулся носом в шею альфы и глубоко вдохнул. — Не возражаешь, если я просто растворюсь в тебе? — пробормотал он, сонно посмеиваясь. — Только если потом обратно соберешься. А то я не уверен, что смогу унести лужу, — с ухмылкой ответил Юнги, прижимая его крепче. Они снова вернулись в постель, все так же окутанные влажным теплом и тонкой дымкой после близости. Простынь хранила запахи, матрас — форму их тел, а в комнате было только тихое посапывание вентиляции и капли дождя за окном. Юнги уложил своего Мотылька первым, а затем и сам раскинулся на подушках, потягивая омегу к себе. Чон устроился на его груди, словно всегда спал так, словно именно так и нужно было — с этим сердцебиением под ухом, с пальцами, лениво перебирающими его волосы. Свет пробивался сквозь шторы лениво и мягко. Хосок лежал на боку, глядя на Юнги. Метка на шее покалывала приятно, но глубже — будто что-то внутри теперь замкнулось в правильную форму. Безошибочно. Навсегда. — Не спишь? — спросил Юнги хрипло, не открывая глаз. — Как спать, если ты вот так выглядишь? Юнги открыл один глаз, прищурился и фыркнул. — Так и знал. Стоило только метку поставить — сразу комплименты пошли. — Я ждал случая, — Хосок провел пальцем по его щеке. — Слишком долго ждал. Они молчали еще немного. В этом молчании было все — и страх, что все снова исчезнет, и надежда, что теперь уже нет. Юнги встал. Потянулся, зевнул, включил чайник. Его движения были размеренными, привычными, домашними. Хосок наблюдал, не отрываясь. И только когда Юнги открыл ноутбук, он сел рядом, подоткнув ноги под себя. — В девять? — Ага. Курирует какая-то женщина, строгая, но справедливая. Она не задает много вопросов, если пара уверена в себе. — А ты уверен? Юнги взглянул на него. Долго, спокойно. И сказал: — На сто жизней вперед. *** — Следующие, пожалуйста. Женщина за стойкой выглядела безупречно: гладко зачесанные волосы, строгий костюм, прозрачные очки на тонкой оправе. Ее голос звучал четко и без лишних эмоций — почти как у робота, только с каплей живого раздражения. Юнги повел Хосока за собой. Они сели перед стеклянной перегородкой, за которой куратор пролистывала какие-то документы, не глядя на них. — Имя альфы? — Мин Юнги. — Возраст? — Двадцать шесть. — Омега? — Чон Хосок, — Хосок подался вперед, стараясь говорить уверенно, хотя сердце стучало где-то в горле. Женщина подняла глаза. Наконец. Они были серыми, как пасмурное утро, и явно приучены за секунду считывать ложь. — Не местный, — сказала она, даже не вопросом, а фактом. Хосок замер. Юнги не дрогнул. Подвинул вперед планшет, на котором уже была заполнена предварительная заявка. — Я беру полную ответственность. Он мой омега. Мы выбрали друг друга. Женщина еще несколько секунд изучала лицо Хосока. Потом — лицо Мина. Перевела взгляд обратно на экран. — Приложите ладони к сканеру. Они сделали это синхронно, как репетицию. Сканер загорелся зеленым. — Биосовместимость — подтверждена. Запах — совпадение. Ментальная метка… — она взглянула на след от укуса у Хосока, и уголок ее рта дернулся. — Активна. — Мы прошли все этапы, — спокойно добавил Юнги. — И все же, — она посмотрела на них с неожиданной мягкостью, — не часто встречаю пары, где альфа готов вывернуть мир, чтобы вернуть омегу. Хосок отвел глаза. Юнги молчал. Но его рука легла поверх ладони Хосока — твердо, надежно. Куратор вздохнула и отодвинула от себя планшет. — Поздравляю. Вы зарегистрированы как пара. В течение суток получите цифровое подтверждение и все права как партнеры. Отдельное жилье, налоговые льготы, ну и вы уже знаете. Вопросы? — Нет, — сказал Юнги. — Один, — тихо добавил Хосок. — Мы можем теперь больше не скрываться? Женщина кивнула. — Это теперь не ваше дело — это теперь ваше право. Дверь квартиры хлопнула за их спинами. Юнги обернулся, опустил пакет с документами на пол — и тишина дома вдруг наполнилась другим весом. Не одиночным. Совместным. Хосок молча смотрел на стены, на знакомую гостиную, диван, в котором еще недавно прятался от холода и тревоги. Только теперь все это казалось… ближе. Его. Чуть менее чужим. Не потому что он сам изменился, а потому что теперь он был не один. Юнги стоял чуть позади, изучая его затылок. В этот раз он не делал резких шагов, не тянул за запястье и не торопил словами. Он просто… ждал. — Странно, — тихо сказал Хосок. — Я столько раз представлял это. Что вернусь. Что смогу снова почувствовать, что у меня есть дом. А теперь… просто стою и думаю, куда положить ботинки. Юнги усмехнулся. — Куда хочешь. Тут все твое. Хосок снял обувь и оставил ее рядом с Юнгиевыми. Они выглядели рядом удивительно гармонично: белые, чуть потертые кроссовки Юнги и черные легкие слипоны Хосока. Казалось бы, мелочь. Но в этом и была правда — мир снова стал их общим. Юнги подошел ближе, обнял его сзади, положив подбородок на плечо. — Хоби. Теперь ты не должен никуда возвращаться. Ты уже дома. Тот не ответил. Только закрыл глаза и подался назад, в тепло этих рук. — Я записал нас к куратору, потому что хотел сделать все правильно, — сказал Юнги. — Но для меня это началось не сегодня. А тогда, когда ты впервые улыбнулся мне, даже не зная, кто я. — Я знал, — шепнул Хосок. — Не головой. Сердцем. Юнги тихо выдохнул. Потом чуть отстранился, взял Хосока за руку и повел в спальню. — Теперь все по-настоящему. Теперь ты здесь. Со мной. Они прошли по коридору — уже не как гость и хозяин, не как спасенный и спасатель. А как двое, решившие начать мир с нуля.