Итальянские ночи

– Ты такой твердый, – он пробежался пальцами по напряженным дельтам, моему оголенному торсу, по проступающим кубикам пресса живота, ниже, к бедрам, – Везде. Скользнул дальше, без тени сомнения или былого смущения укладывая ладонь на мой вставший орган. От нашей возни на узкой койке, от наших медленных, вальяжных поцелуев, переплетенных, чтобы не свалиться, ног, от сашкиного прерывистого влажного дыхания мне в ухо такой исход был очевиден и не занял бы много времени. – Сашка... Не дури, – предупреждающе шепнул я, что не стоит распаляться, не сейчас, когда рядом, видя десятый сон, храпел наш товарищ по команде, мощный грузин Саканделидзе, с которым я делил номер в этот раз. Саша едва легко улыбнулся и оставил бесстыдный поцелуй на моем мокром, от жары Сицилии, плече. Несмотря на позднюю ночь в отеле стояла духота, и Сашка со своим копошением и откровенными, настырными притираниями не делал лучше. Впустил его, несчастного, робко переминающегося с ноги на ногу возле двери номера на свою голову. Совру, если скажу, что Сашку не хотелось всегда, просто я старался отвлекаться от собственных мыслей и сосредотачиваться на чем то ином. Труднее это стало, когда мы впервые опробовали по настоящему, с проникновением, с полным единением тел. Я постоянно невольно глазами находил сашу, во время тренировок следил за тем как тяжело он дышал, весь растрепанный и трогательный, как капельки пота блестели на его алебстровой коже, срываясь вниз и мозг мгновенно, не подчиняясь мне, подкидывал картинки былых ночей, тех самых, когда мне было позволено прихватывать эту соленую кожу зубами и заласкивать губами, пробуя на вкус. Этот наглец обыкновенно одаривал меня нежной, если не сказать понимающей, улыбкой, когда ловил мой цепкий, вкрадчивый взор на себе. В Сашке было узко, горячо и приятно, было хорошо – мое тело помнило это на уровне инстинкта, каждый раз стремясь к этому жару вновь при любой выпавшей возможности. То, с какой опрометью он готов был мне отдаться везде и всегда без оглядки – поражало. В этом я не находил унижения или подчинения, в этом я находил великую силу и смелость подарить себя всего другому так беззаветно. Сейчас я все больше думаю о том, что базисом этого было отчаяние безвременно уходящего человека, может, Сашка и сам это ощущал, благодарный мне, что я всегда был рядом, готовый поддержать, даже если это не обещало близости физической. Он обыкновенно топил откровенные стоны и крики наслаждения в моем плече, может стесняясь своей откровенности, может пугаясь собственной реакции на неизведанные ощущения. А мне оставалось только прижимать к себе плотнее сжавшегося вокруг меня мальчишку, такого тонкого, пронзительного, ласкового. Тогда я доводил Сашку до разрядки в считанные секунды, спешно и рвано двигая рукой по его органу. Моменты, когда он заканчивал были теми самыми, что заклеймили мое сознание навечно, навсегда. То, как он содрогался, как хныкал напротив моей кожи, как повисал на мне, обвивая ногами в сладких судорогах, доверяя мне не только свое тело, но и душу. Его живот с сокращающимися мышцами пресса обыкновенно был окроплен тонкими белесыми нитями, и Сашка, весь мокрый и ослабленный, обхватывал мою крепкую спину, вплетался в мои волосы на затылке и практически вдавливал меня в себя без возможности сдвинуться хотя бы на миллиметр. Я давал ему время поостыть и раствориться в этом ощущении. Когда он немного отходил, балансируя на переферии пережитого момента абсолютного наслаждения, я старался угнаться за собственным, двигая бедрами размашисто, быстро, крепко, с короткой, рваной амплитудой. Сашка тогда вздрагивал и мычал что-то неразборчивое, но никогда не отстранялся, позволяя мне закончить глубоко внутри него. Я тогда замирал на мгновение, пережидая волну, слепо утыкаясь в сашину шею, укладываясь на его быстро вздымающуюся грудь, ухватывая его за бедра сильнее, чем хотелось, оставляя под пальцами яркие следы – единственное свидетельство нашей связи. Не решусь сказать точно, но предполагаю, что Сашке это нравилось. То, каким чувственным и тактильным я становился на несколько секунд, пока пережидал собственный оргазм, совершенно себя не контролируя, а может, ему нравились ощущения, когда я позволял себе изливаться внутри и оставался так, пока не сходил призрачный морок перед глазами. Почему он действительно позволял творить с собой такие вольности – загадка, но я никогда не смел даже допускать себе припоминать это или задавать вопросы. Просто после того, как мы оба возвращались в реальность, выравнивая дыхание и включая рациональное мышление, совершенно обескураженные и разморенные, мы становились Сергеем и Александром Беловыми – игроками сборной СССР по баскетболу, легендами, национальными героями, такими, какими нас видели и какими нам положено было быть. Такими, какими диктовала нам быть советская действительность. Сегодня, на односпальной, изношенной отельной кровати, даже под аккомпанемент раскатистого храпа товарища, такую слабость, как занятие чем то откровенно распутным мы себе позволить не могли. Хотя, столь любимый мной юг Италии словно нашептывал подобное своей атмосферой