Прощай, люблю, целую твои коленки.

Пишу, как только докурил. Сразу размазал синий Винстон о керамическое блюдце. Я забыл о них, а ты услужливо подкинул мне их в сумку. Спасибо. Заметил только в фургоне, который забирал меня из аэропорта. Не представляешь, с каким наслаждением сделал затяжку — так хорошо бывает, когда ты ходишь по дому голым. Ты раздеваешься надолго в моё отсутствие? Волосы здесь мешаются сильнее. Влажный воздух скручивает их лучше любого парикмахера в Гарменте. Видел бы ты мое красное лицо от местной влаги. В номере только термометр по Цельсию, показывает тридцать один, по Фаренгейту это около восьмидесяти. Может, и не так много, но с этой духотой ощущается как кома. Я уже весь обгорел. Вернусь домой как Лукас. Смотри, не перепутай. Как он, к слову? Как Макс? Они помирились? Без тебя тут скучно. Брожу по пляжам, купил у местного торговца дурью рубашку из конопли — теперь хожу в ней, не снимая, боюсь обгореть. Встаю обычно в полдень, в самое пекло. Весь в поту (перебои с электричеством, кондиционер часто отключается ночью). Сразу ныряю в бассейн — бодрит. В номере выпиваю пару стаканов фруктового сока (здесь они дёшевые, натуральные, это чувствуется. Тебе тоже надо взять пару бутылок, только они стеклянные — надеюсь, не разобьются), потом иду в город. Честно говоря, здесь очень опасно. К белым туристам относятся с подозрением. У моей гостиницы пара стрип-клубов и одного подпольное казино, подозреваю, что есть и бордель с малолетними. Я говорил про торговца выше. Мы с ним разговорились. Он дал попробовать что-то местное — понравилось, тебе я взял тоже. Согласился составить мне компанию. Он говорил, что живёт с сестрой в центре. Рассказывал, что его родители были коммунистами и попали под чистки в шестьдесят пятом. Не знаю, как они с сестрой выжили — тайна. Ему где-то за сорок. Если тебе интересно, то я узнаю по подробнее. Он показывает мне памятники, водит по рынкам. Мы пьём чай, курим, он расспрашивает про Штаты, я рассказываю ему про тебя. Не знаю, что говорить о своей стране. Показал твои недавние зарисовки. Подарил ему издание с твоими работами. Он обрадовался, обещал показать сестре. Приглашает и тебя, но не раньше чем лет через пять. Пару раз ездили в Джакарту. Пыльно, шумно, всё в строительных лесах. Их небоскрёбы, конечно, не манхэттенские, но впечатляют. Но здесь лучше не ходить одному. Я даже рюкзак не ношу, так как боюсь, что ограбят. С тобой было бы не так страшно. Я не забыл про фотографии!!! Хотел взять Nikon F5, но побоялся, что украдут, — снимаю на скромный Pentax. Надеюсь, простишь эту оплошность. Ночами прохладнее. В номере включаю кондиционер. Пытаюсь писать, но получаются только письма. Одно для мамы, другое — худруку в «Ричард Роджерс». Теперь вот тебе. Без тебя спится тяжело. Скучаю. Дрочить нет сил. Да и без тебя не встаёт. Был бы здесь ты, то спал бы голым, а я гладил бы твои ягодицы. Они бы были розоватыми от шлепков на фоне загорелой кожи. Я целовал бы их. Они были бы прохладными, я уверен. Ты ходил бы в тех твоих дьявольски соблазнительных джинсовых шортах, выставлял бы напоказ загорелые ноги, делал бы вид, что ничего не понимаешь в этих похабных окриках в твою сторону. Не хватает твоего тела, юмора, сарказма, нежности, недовольства по пустякам. Люблю. Пора спать. Завтра рано едем на розовый пляж на Ломбоке. Надо выспаться и поесть, а то меня стошнит в этой телеге, которую они называют транспортом. Надеюсь, в Нью-Йорке тоже тепло, но не слишком. Тебе тяжело в сильную жару. Моя мама скоро приедет к нам на квартиру. К тому времени, как это письмо дойдёт, она уже будет осушать наши винные запасы. Не забудь как-нибудь намекнуть ей, что у неё есть и другие дети, которые тоже хотят её видеть. Но это на крайний случай. Заканчиваю письмо. Бумага кончилась. Надо не забыть купить новую. Лист почти заполнен. Всё. Завершаю. Прощай, люблю, целую твои коленки. P.S не позволь выпить маме всё виски. Оно на нашу годовщину