все дороги

      Это началось перед Рождеством. Примерно тогда, когда Хаус написал свое имя на пяти бумажках в Тайном Санте, потому что это было смешно и не выбивалось из рутинного бытия всеобщей занозы в заднице, где-то там оно и случилось — подарков получилось шесть, покрашенный пластик искусственной елки грустно торчал из мусорного ведра и взывал к его совести и…       В общем, ничего хорошего не происходило. Как не происходило всегда, когда чей-то банковский счет пустел на несколько сотен долларов без вменяемой на то причины, а этот бедный кто-то шел не по музыкальным магазинам, а по магазинам для простых смертных.       Подарки он купил отвратительно разные. Каждому — с личным смыслом, завернутый в упаковку в зависимости от цветовых ассоциаций, недостаточно дешево для подарка простому коллеге, но недостаточно дорого для подарка близкому человеку, и, конечно, Хаус готовился к обсуждениям.       То есть готовился от них бегать.       Когда в кабинет вошла рождественская процессия во главе с улыбающимся Форманом, отличной альтернативой воинственному прорыву к двери Хаус посчитал побег через окно.       — Доктор Хаус, — сказала Тринадцатая, и доктору Хаусу незамедлительно захотелось ответить, что никаким доктором Хаусом он не был и вообще оказался в Принстон-Плейнсборо совершенно случайно.       — Если вы пришли с новым пациентом, добро пожаловать, но поскольку ни у одного из вас в руках нет признаков никакой деятельности, а ваши лица выглядят так, как будто вы только что погладили всех щенков в мире…       — Вы купили нам подарки, — по-идиотски улыбнулся Катнер.       — Вы купили мне подарки. Мы сообщаем друг другу очевидные факты?       Тринадцатая отделилась от рождественской процессии, и он ожидал, на самом деле, ограниченного списка вещей, но Тринадцатая сделала самую простую и общечеловеческую, и это все равно сбило Хауса с толку.       Тринадцатая его обняла.       Потом обнял Форман, потом первобытные инстинкты рождественской процессии взяли верх и убедили их, что объятие не представляет никакой опасности, и так он оказался коллективно обнят всем отделением диагностики без какой-либо возможности сопротивляться.       — Вы подарили что-то особенное каждому из нас, — мягко сказал Тауб. — Спасибо.       — Я не знал. Спасибо, что информировали?       — Счастливого Рождества, Хаус, — все так же коллективно отрапортовала процессия и двинулась направо по коридору.       Желать счастливого Рождества в ответ он, разумеется, не собирался. Запас добрых слов был истрачен на подписанные открытки, а запас всех остальных рисковал ему понадобиться.       Просто чтобы все это пережить.       Выбрать обертки по цветовым ассоциациям вообще-то оказалось проще простого, это было чем-то вроде характеристики человека на музыкальном языке: Тринадцатая ощущалась как модерато со сдвинутыми терциями, Катнер — как гитарное соло по мажорной гамме, а Уилсон… Уилсон ощущался как сущий кошмар, к нему не было музыкальной ассоциации, которую Хаус готов был сказать вслух и сказать вообще.       Потому что это было сахарное ретро, это был весь Чайковский в адажио, это был насыщенный до мажор без единого призвука, это было возвращение из доминанты в тонику, а цвета, описывающего тяготение тональных функций друг к другу, не существовало.       Подарок Уилсону ощущался как перманентное волнение, пересохшие губы и жуткие финансовые потери. Обертка была белоснежной, потому что на форзаце каждого учебника по физике белый раскладывался на все цвета радуги сразу через треугольную призму, но Уилсон, конечно, должен был давным давно забыть, что там писали в учебниках по физике.       — А это?.. — сказал он так, как будто питал тайную страсть к учебникам по физике.       Лениво доживала свои часы пятница двадцать четвертого числа, мигала красно-желтым длинная гирлянда, которую Уилсон повесил на стену под предлогом того, что он такой же полноправный житель дома, как и его хозяин-Гринч.       — Понятия не имею, — ответил хозяин-Гринч с самым непринужденным видом на свете.       — Вряд ли это подарок от Санты за хорошее поведение, который он положил тебе на стол вместо носка, вряд ли тебе подбросили его сюда без твоего ведома, вряд ли кто-то другой выбрал такой странный способ подарить что-то мне… — Уилсон повернулся к нему, выражение лица сделалось невыносимо мягким, и тогда он просто сказал: — Хаус.       — Да. Там змеи. И тараканы, — забормотал он, не зная, куда деться от этого отвратительно нежного взгляда, — Нэшнл Джеографик в полном видовом разнообразии.       — Так красиво упаковано…       Уилсон осторожно развязал ленту, как будто боялся потревожить метафорических пауков и тараканов, но одних тараканов все равно умудрился растрясти. Их обладатель прямо сейчас смотрел на все происходящее с благоговейным ужасом: на то, как он потянул за упаковочный край, бережно освобождая коробку от бумаги, на его улыбку, вопреки всем эволюционным механизмам ставшую восторженно-любопытной.       — Иди сюда.       — Я боюсь пауков, — слабым от волнения голосом отозвался Хаус, но сделал шаг вперед.       — Я тоже. Будем бояться вместе, — улыбнулся Уилсон и наконец отложил крышку в сторону.       Сначала трудно было сказать, что что-то в реакции вообще изменилось — та секунда, необходимая мозгу для обработки информации, показалась Хаусу вечностью, растянутой в пространственно-временном континууме по какой-то жутко подлой причине. Потом Уилсон погладил пальцем открытку с текстом (Хаус никогда в жизни не собирался ему рассказывать, сколько раз он его переписывал), пробежался глазами по ней, заулыбался шире и как-то неуловимо ласковее — и распечатал конверт.       — Это… это… ты шутишь?       — А похоже? — съязвил Хаус и спрятал глаза в пол.       — Нет, правда. Иди сюда.       — Я подумал, — голос предательски сел; он похромал к столу и остановился рядом, — подумал, что ты так много об этом говорил… ну, об Италии и культуре, что тебе было бы приятно…       — Было бы приятно что?       — Ты невыносимый, — жалобно сказал Хаус и не нашел внутри остатков сарказма. — Было бы приятно, если бы кто-нибудь организовал поездку.       — И это билеты в Рим, — кивнул Уилсон, и все происходящее внезапно стало очень реальным: отблески гирлянды на стеклянном столе, блики на его ресницах, спрятанный трепет в уголках губ, это гулкое осознание, что Хаус действительно сделал то, что сделал, и пути назад действительно не было, был только путь к дрожащим ресницам и ямочкам на щеках.       — Можно ехать не одному, ты можешь взять кого угодно второго, но поставь меня в известность, чтобы я мог уточнить некоторые вещи. Как… захочешь.       Уилсон бережно положил конверт на крышку, счастливый и весь в разноцветных огнях, и на мгновение Хаусу захотелось сбежать и спрятаться, потому что… потому что это было слишком.       — Там же есть что-то еще? — он наклонился ближе, едва не зарывшись в коробку носом, как любопытный кот. — Теплые носки? С сердечками?       — Я подбирал всей команде цветовые ассоциации, — робко подал голос Хаус, — в природе яркий красный обычно означает опасность и необходимость немедленно бежать. Надеюсь, ты в ужасе и…       — Я люблю тебя, — выпалил Уилсон, останавливая в голове все мыслительные процессы. Разумеется, кроме тех, что отвечали за безбожное любование прекрасным. — Я очень тебя люблю. Поверить не могу, ты переживал о том, чтобы мне было тепло.       А затем произошло самое страшное, что могло произойти: Уилсон скользнул пальцами по его щеке, накрыл ее теплой ладонью, притягивая к себе, и мягко прижался губами с другой стороны. Поцелуй пришелся куда-то в скулу, дыхание осело на коже и пробралось мурашками к самому уху.       Именно так звучал Чайковский в адажио, именно так ощущалось возвращение из доминанты в тонику — устрашающе нежным голосом одного конкретного человека, когда Уилсон поцеловал его в щеку еще раз и сказал:       — Спасибо. Ты чудо.       Хаус беспомощно обхватил его плечи, не сопротивляясь объятию, пробормотал единственное, что мог внятно сформулировать на оставшейся интеллектуальной мощности:       — С Рождеством. Я люблю тебя.       И спрятал лицо в обтянутом белоснежной рубашкой плече.       — Тш-ш, все уже произошло. Ты не представляешь, насколько это ценно для меня, я просто, — Уилсон сглотнул и перевел дыхание, — просто иногда забываю, что что-то для тебя значу.       Ласковые руки погладили его по спине, в мыслях забилось острое, незыблемое и неоспоримое: ты значишь, ты значишь, ты значишь. Значишь так много, что я всю жизнь боюсь говорить это вслух.       — Прости. Я неисправимый придурок.       — У меня тоже для тебя кое-что есть. Расчувствовал тут меня, заставил признаваться в любви.       — Прости?..       — Ты похож на брошенного котенка, — Уилсон привстал на носочках и запустил руку ему в волосы. — Большого брошенного котенка.       — Ты должен быть в восторге. Выхаживать брошенных котят — твое хобби.       Через несколько секунд Уилсон его отпустил, телу стало прохладно и неуютно, и Хаус отследил в себе совсем ужасные желания: обнять его со спины, пока он копался в общем шкафу; положить подбородок на плечо; очертить ладонью живот и забраться под рубашку; ляпнуть очередную сахарную глупость (это он собирался сделать прямо сейчас).       — Открывай, брошенный котенок, — Уилсон передал ему в руки плоскую коробку — ее вряд ли можно было заметить даже в обычной жизни при беглом осмотре полок, потому что со временем от собственной одежды Хауса тут остались кожаная куртка, несколько рубашек и парочка кроссовок. — Потом вычешем тебя от блох.       — Ну хотя бы там есть пауки? — осведомился он, чтобы сделать ситуацию чуть менее сентиментальной и чуть более похожей на быт двух холостых возрастных врачей, которые определенно точно не позволили бы себе… вот этого вот всего.       Пластинки, понял Хаус. Винтажные пластинки. Дорогие коллекционные винтажные пластинки, которые он бы никогда не купил себе сам. Японское издание «Abbey Road» шестьдесят девятого года выпуска c красным лейблом — с доставкой с другого конца планеты, нераспечатанной упаковкой…       — Ты сошел с ума. Такие деньги можно было потратить на меня только под тяжелыми наркотиками.       — Четыре месяца с того момента, как я впервые увидел выпуск этого альбома на сайте, — бессовестно засмеялся Уилсон. — Беспросветный наркотический трип, получается.       — Я должен тебе свою почку.       — Мне будет достаточно того, что ты съездишь со мной в Рим, — мягко сказал он, во взгляде блеснуло что-то такое, что закоротило мозг на мгновение, и в следующую секунду Уилсон уже целовал его по-настоящему.       И, может быть, Хаус осознал это при первом соприкосновении губ, оставившем отпечаток трогательно опущенных ресниц на сетчатке, может быть, когда оказался прижат к дверце шкафа, но осознал необычайно ясно и ярко: в конечном итоге все дороги в его жизни, откуда бы ни исходили, вели сюда.       К тому, чтобы переживать о кое-чьих теплых ногах и дарить этому кое-кому дурацкие носки с сердечками.