О друзьях и других мирах

Где мама? Где папа? Почему всё сломано? Я повторял эти вопросы снова и снова — шёпотом, почти беззвучно, потому что боялся, что голос выдаст меня. Каждый раз, когда я произносил их вслух, слова становились тише, словно воздух вокруг сжимал горло невидимой рукой. Мне хотелось закричать во весь голос, позвать их по именам, но страх был сильнее. Вдруг кто-то услышит. А вдруг — никто никогда не услышит. Комната, в которой я оказался, когда-то была чьей-то обычной квартирой. Теперь она превратилась в живое, больное нутро. Стены дышали — медленно, тяжело вздымались и опадали, как бока огромного зверя после долгой погони. Из длинных трещин, похожих на раны, сочилась густая чёрная жижа. Капли падали на пол с тяжёлым, влажным шлепком и растекались лужицами, которые казались живыми. Лампы под потолком мигали неровно и гудели низким, противным тоном — будто внутри стеклянных колпаков сидели тысячи злых мух, бьющихся о стенки. Я стоял посреди комнаты босиком. Ноги дрожали от холода и страха. Под подошвами хрустело стекло, песок, что-то мягкое и липкое, чего я старался не замечать. Каждый шаг отдавался болью в ступнях, но останавливаться было нельзя. Надо выбраться. Надо найти маму и папу. Они где-то здесь. Они просто заблудились в этом ужасе. Они не могли меня бросить. Не могли просто взять и исчезнуть. Я медленно повернулся вокруг своей оси, пытаясь найти хоть какой-то выход. Дверь — закрытая, тяжёлая, с облупившейся краской. Окно — высоко, почти под потолком. Единственное место, откуда пробивался тусклый красноватый свет, похожий на закатное солнце сквозь дым. Подоконник выглядел скользким, покрытым чем-то вязким и тёмным. Я не хотел думать, чем именно. Рядом валялся старый деревянный стул. Одна ножка треснула, сиденье прогнулось, обивка порвалась. Я подтащил его к окну, стараясь двигаться как можно тише. Дерево скрипело при каждом движении — громко, предательски. Я замирал, прислушивался, ждал, что сейчас кто-то ворвётся. Наконец стул встал под окном. Я осторожно забрался на него. Стул качнулся. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот. Я схватился за подоконник обеими руками. Пальцы сразу начали скользить — поверхность была влажной, липкой, тёплой. Я стиснул зубы и подтянулся. Выглянул наружу. Мир кончился. Город, который я помнил — с шумными улицами, светофорами, людьми, спешащими по делам, витринами магазинов, — исчез. Вместо него остались только мёртвые скелеты зданий. Небоскрёбы стояли, накренившись под неестественными углами, словно кто-то огромный переломил их посередине. Стекло выбито, балки торчали, как сломанные кости. Из широких трещин в асфальте вылезали толстые розовые коконы — они пульсировали в такт чему-то невидимому, как живые сердца. Из них медленно выползали щупальца — длинные, покрытые желваками и присосками. Они слепо шарили по воздуху, искали, хватали пустоту. Перевёрнутые машины лежали повсюду — автобусы, такси, грузовики. Их металлические рёбра торчали, как ржавые останки огромных животных. Из разбитых стёкол свисали руки — уже не человеческие. Кости торчали наружу, мышцы и сухожилия болтались лохмотьями, покачивались на ветру. А между всем этим двигались твари. Одни ползли на четвереньках, волоча за собой длинные кишки, оставляя блестящий слизистый след. Другие скакали на задних лапах — слишком длинных, костлявых, с неестественно вывернутыми суставами. Третьи стояли на двух ногах, но вместо лиц у них были голые черепа с горящими красными точками в глазницах. Один из них вдруг повернул голову в мою сторону — медленно, будто почувствовал взгляд. Из рёберных дуг выдвинулись длинные лезвия, похожие на садовые ножницы. Я резко отшатнулся. Стул подо мной хрустнул и развалился на части. Я полетел вниз, ударился спиной о пол. Воздух выбило из лёгких. В глазах потемнело на несколько секунд. Грохот падения разнёсся по всей комнате, отразился от стен и ушёл куда-то вглубь здания. Тишина. А потом — шаги. Медленные. Неровные. Тяжёлые. Они приближались именно к этой двери. Я перевернулся на живот и пополз в самый дальний угол — туда, где тень была гуще всего. Спина упёрлась в холодную, влажную стену. Я вжался в неё, стараясь стать частью этой стены, частью темноты. Сердце стучало так сильно, что казалось — оно сейчас вырвется из груди и убежит само. Дверь заскрипела. Петли застонали жалобно, протяжно. В проёме появилось Оно. Сгорбленное существо на четвереньках. Вместо головы — пожелтевший человеческий череп с глубокими трещинами. В глазницах тлели крошечные красные огоньки, как угли в золе. Вместо рук — длинные костяные клинки, которые царапали пол при каждом движении. Ноги были вывернуты назад, как у собаки, и подрагивали от напряжения. Оно вошло. Запах гнили и мокрого мяса ударил в лицо так сильно, что я едва не задохнулся. Оно остановилось посреди комнаты. Медленно повернуло череп. Прямо ко мне. Я перестал дышать совсем. Оно сделало шаг. Когти царапнули бетон с противным скрежетом. Ещё шаг. Я нашарил рукой что-то холодное — ржавую консервную банку. Пальцы дрожали так сильно, что я едва удержал её. Когда до меня осталось меньше метра, я собрал все силы и швырнул. Банка ударилась о череп и отскочила в сторону. Оно даже не дрогнуло. Оно наклонилось ближе. Красные огоньки в глазницах вспыхнули ярче. Я закрыл лицо ладонями. — Тебя здесь нет… тебя здесь нет… тебя здесь нет… Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и слизью со стены. Я всхлипывал тихо-тихо, почти беззвучно, чтобы не выдать себя окончательно. Грохот! Стекло взорвалось вдребезги. Осколки полетели во все стороны, как град. Горячая кровь брызнула мне на лицо, на руки, на шею — липкая, солёная. Я открыл глаза — и увидел её. Тёмно-синяя пони стояла посреди комнаты. Чёрные пятна покрывали её круп, будто кто-то разлил чернила. Рог светился холодным, лунным светом. Грива струилась, как ночное небо с крошечными звёздами. Она стояла над раздавленным черепом твари и брезгливо стряхивала кровавые ошмётки с копыта. — В порядке ль ты, дитя? — спросила она глубоким, бархатным голосом, в котором звучала забота. Я кивнул — медленно, не веря своим глазам. — А… ага… Она сделала шаг ко мне — и вдруг пошатнулась. Передние копыта подогнулись. Она рухнула на колени, прижав одно копыто к виску. — Почему… не выходит… — прошептала она, почти неслышно. Я подскочил к ней. — Тётя! Вы в порядке?! Она подняла взгляд. В её глазах была такая глубокая, тысячелетняя усталость, что мне стало страшно уже не за себя, а за неё. — Значит… ты всё ещё маленький… — сказала она тихо, почти про себя. Я не понял, что она имеет в виду. Но в тот момент это было неважно. Она была здесь. Она убила монстра. Она не бросила меня одного. Прошло шесть дней Мы прятались. Перебирались из одного разрушенного здания в другое, стараясь не попадаться на глаза тварям. Иногда находили сухие углы, где можно было развести маленький костёр из обломков мебели, старых газет и картона. Огонь трещал тихо, бросая дрожащие тени на стены. Она рассказывала мне истории — низким, успокаивающим голосом. О стране под названием Эквестрия, где живут такие же, как она, пони. О сестре по имени Селестия, которая каждое утро поднимает солнце. О Ночи, которую она сама охраняет уже тысячу лет. О мире, где никто не ест никого, где друзья помогают друг другу, где устраивают праздники и поют песни. Я прижимался к её тёплому боку, чувствуя, как поднимается и опускается её дыхание. Её крыло накрывало меня, как самое надёжное одеяло на свете. Иногда я плакал — тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам и капали на её шерсть. Она никогда не спрашивала, почему я плачу. Просто гладила меня по голове испачканным копытом. Мои волосы постепенно становились тёмно-красными от чужой крови и пыли. За эти дни мы видели много тварей. Маленькие, быстрые, с паучьими ногами и острыми жвалами. Огромные, медленные, с несколькими головами, которые поворачивались независимо друг от друга. Летающие — самые страшные. Их крылья хлопали влажно, как мокрые простыни на ветру. Мы прятались под крышами, под обвалившимися перекрытиями, в подвалах, где пахло плесенью и смертью. Но они всегда находили нас. Всегда. В этот вечер всё изменилось. Сначала пришёл звук — низкий, протяжный вой, от которого волосы вставали дыбом. Будто сам воздух стонал от бесконечной тоски. Потом задрожали стены. Потом задрожал пол под ногами. А потом появилось Оно. Не просто тень. Не силуэт. Гигант. Оно поднималось над горизонтом разрушенного города — выше самых высоких небоскрёбов, которые ещё стояли. Человекоподобная фигура, но без лица, без каких-либо черт. Только абсолютная чёрная пустота в форме огромного ребёнка — моего роста, но увеличенного до ужасающих масштабов. Вместо глаз — две бездонные дыры, в которых не отражался свет. Вместо рта — бесконечный провал, из которого доносились тысячи голосов одновременно. Все они были моим голосом. Детским. Испуганным. Отчаянным. «Ты всегда будешь один… Мама не придёт… Папа не придёт… Никто не придёт… Даже она уйдёт… Ты всегда будешь один… Один… один… один… один…» Голоса не просто звучали — они проникали внутрь, вибрировали в костях, в зубах, в животе. Они были повсюду — внутри меня и снаружи одновременно. Гигант сделал шаг. Земля задрожала. Ближайшие здания осыпались, как песчаные замки под ударом волны. Мы бросились бежать. Она летела рядом — низко, почти касаясь земли крыльями, подталкивая меня плечом, когда я спотыкался и падал. Мы выскочили на крышу старого торгового центра. Ветер хлестал по лицу, нёс пыль и запах гнили. Впереди — край. Десять этажей вниз — чёрная пропасть. Позади — Оно приближалось. Каждый его шаг рождал новую волну разрушений. Оно не гналось специально — Оно просто шло вперёд. И этого было достаточно. Оно подняло руку — огромную, без пальцев, просто чёрный провал в форме ладони. Из провала потекли тени — тысячи маленьких силуэтов детей, которые тянулись ко мне, повторяя хором: «Один… один… один…» Она остановилась. Дыхание сбивалось, грудь вздымалась тяжело. Рог едва светился — тускло, как догорающая лампочка. — Дитя… — голос дрогнул. — Я… не могу больше. Оно слишком сильно. Слишком… глубоко. Голоса становились громче, резче. «Один… один… один…» Она опустила голову. — Я отдам… всё, что осталось. Она закрыла глаза. Рог вспыхнул — сначала синим, потом фиолетовым, потом почти чёрным, как самая глубокая ночь. — Держись за меня… — прошептала она. Я вцепился в её гриву обеими руками так сильно, что пальцы побелели. Вспышка — ослепительная, ледяная, пронизывающая до костей. Мир разорвался на части. Я почувствовал, как что-то холодное, тихое и живое скользнуло внутрь меня — прямо под рёбра, в грудь. Как будто крошечная капля чернил упала в воду и начала медленно расплываться внутри. Но это длилось только мгновение. Потом — темнота. Где-то очень далеко я услышал свой голос — уже не детский, взрослый, хриплый: — …Луна? Но это было уже не здесь. А в другом месте — в огромном зале с высокими витражами — тёмно-синяя пони резко открыла глаза. Она лежала на холодном мраморном полу. Грива прилипла к шее от пота. Копыта дрожали мелкой дрожью. Она медленно поднялась, пошатнувшись. Посмотрела на свои ноги — будто проверяла, вернулась ли она в своё тело по-настоящему. «Я успела… — подумала она. — Я вытащила его. Он должен проснуться». Она не почувствовала, что именно ушло из неё в тот последний миг. Не заметила крошечной тёмной искры, которая не вернулась обратно в неё. Она просто была очень, очень уставшей. И в груди болело — тихо, глухо, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Она глубоко вздохнула. И пошла искать сестру.