Прости и прощай, Джон

Он не мог поверить, что действительно решился на это. Но несмотря на то, что он сделал, шевелиться не было сил. Сидел он на кровати в своем домике без крыши, думая, что сердце просто не выдержит встать и просто пройтись по островкам. Даже осознание того, что сейчас он здесь, со всеми знаниями о будущем. Он же все равно ничего рассказать не сможет. Да и Джон может что-то заподозрить. Первый и сам понимал, что сильно изменился, все последние события разбили его, словно он самая дешёвая и хрупкая ваза. И он явно решил добить себя, ведь сейчас не пытается как-то смириться, успокоиться, решить проблему. Нет. Он решил повидаться с тем, кто стал одним из самых дорогих ему людей. Честно, он не помнил, в какой конкретно момент переместился. Но они в его сне. Замок Джона есть, дом Марка тоже, но вот самого его нет... Зато предположения строить можно. Хотя, учитывая, что сейчас его руки мелко подрагивают, находясь в треморе. Все внутри скручиваются от осознания того, что он может увидеть ученого живым. С его привычной наглой улыбочкой. Хитрыми суженными оранжево-карими глазами, что при солнце казались самыми изящными янтарями. Черты лица, что были похожи на него, но были слегка острее в щеках, подбородке и носу. Пальцы, что элегантно приспускали очки, чтобы окинуть кого-нибудь оценивающим взглядом. Его чуть насмешливый и высокий голос, который вызывал улыбку, когда он говорил что-то хвалебное или похожее. Волосы, что по цвету были явно чуть светлее, чем у него. Но он за своими волосами хотя бы ухаживает... Харрис говорил, что у него слишком сухие волосы, называл «красоткой», что сначала бесило, потом игнорировал, а после слабо усмехался про себя. Как он вечно ходил в белой рубашке, наверх надет белый халат, такие же белоснежные штаны и серые туфли. И всегда идеально белые, даже в условиях средневековья без каких-либо моющих средств. Кожа на руках была чуть грубовата и с небольшими мозолями. Ученый просто говорил, что наука требует жертв. Он вздохнул, воспоминания нахлынули, словно цунами, явно стараясь его утолить. Но есть загвоздка, он не против. Волна такая приятная, несмотря на то, что слишком печальная, и стоит начать сомневаться, что это волна воды, а не его непролитых слез. Дрожащей рукой он снял с себя очки и стал тереть переносицу, пытаясь отбросить всё это и сделать лицо проще. Перчатки резко стали неудобными. Первый вздохнул и медленно снял перчатки с двух рук и кинул их на крышку сундука. Локтями уперся в бедра, больно прижимая их, чувствуя кость. Он уронил лицо в руки, пытаясь уже таким образом прийти в себя. Зажмурил глаза, помассировал лицо, но не помогало. Сердце как колотилось, так и продолжало, руки дрожат, а дыхание учащенное. Ему бы по-хорошему покинуть тело прошлого себя и успокоиться уже у себя, но нет. По-хорошему, ему нужно успокоиться, ведь неизвестно, куда он вернуться собрался. С таким мутным рассудком ему только обратно к Бастиану... Что? Эта мысль отрезвила его, он глубоко вдохнул-выдохнул и постарался осмотреть свой самый лучший дом из всех, который он стоил. По старой доброй традиции, без крыши. И как он это помнит? Это его кредо. Он помнил мелкие фрагменты из путешествий, но само оно какое-то размазанное. Что-то важное он не особо помнит, зато про крыши в домах помнит прекрасно. Может, поступить по тупому сценарию? Взять меч в руки, пойти добыть Спарки, лечь спать и вернуться обратно? Когда убиваешь монстров, явно не будет времени ни о чем другом думать. Вот и правильно! Он уверенно поднялся с кровати и направился к центральному острову. Первый старался не смотреть по сторонам, чтобы не заострять ни на чем внимание. Быстро прошелся по короткому мосту, ступил на траву и собирался ужиком подойти к кристаллу. И... — Хэй, и куда это ты собрался? Послышался за спиной самый родной и близкий голос. Он не успел подумать и по инерции развернулся, смотря на Харриса. А он словно и не пытался быть внимательным, стоит без очков, да ученый его как открытую книгу прочитает и не запутается в формулировках! Но ему было так все равно. Он с такой болью, горечью и невереньем смотрел на свое альтер-эго, что тот стал уже что-то подозревать. Он приспустил очки и стал смотреть ему глаза в глаза. Снова те самые чудесные янтарные очи, что оценивающе смотрели на него. — Я думал, после всего, что произошло, ты собираешься отдыхать, а не снова мучить себя и свое тело не самым полезным занятием. Спарки — это, конечно, хорошо, но отдохнуть тебе явно не помешает. И, конечно, ему надо ответить! Что-то по типу: «Тебя не касается» или «Я сам разберусь, что мне лучше». Но все слова улетели. Он словно забыл, как говорить, хотя так и было. Первый никак не мог выдавить из себя хоть слова, да и не знал он, что сказать! Он был уверен, если скажет хоть слово, то это будет: «Джон, как же я скучал!», но явно не посыл куда подальше. Он слишком хотел обнять его, стиснуть в объятиях, убедиться, что это действительно так. Но двинуться с места, как и что-то сказать, он не мог. — Лололошка, ты что, дар речи потерял? Что происходит? Ты же знаешь, как меня такое бесит. Да, он знал, что Харрис ненавидел чего-то не знать, и его поведение явно вызывало у гениального ученого сбой в мыслях. — Ладно, я просто решу, что тебе действительно нужен отдых, а после ты заговоришь. По его лицу было ясно, что тот закатил глаза и сказал соответствующую фразу этому жесту. Неожиданно Джон схватил его за руку и потащил в сторону своего замка. И тащил он в прямом смысле, ведь Первый явно шел неохотно. Как-то пытался затормозить момент, идти медленнее, делать вид, что спотыкается о каменный пол моста. Но ученый слишком уверенно тащил его за запястье к замку, и дошли они быстро. Всё-таки слишком сильно он не мог. Где-то в глубине души Лололошка даже этого хотел. Он явно не осознал, в какой момент они оказались в комнате учёного. Но тот лишь протянул футболку и шорты и сказал, что тот просто обязан переодеться. Первый взглянул на вещи, а после на Харриса, который стоял уже в белой футболке, белых штанах и таких же белых махровых тапочках. Он, не стесняясь, переоделся, и ему добродушно передали тапочки, такие же белые и махровые, как у его альтер-эго. В них было так приятно и мягко, что он даже смог расслабиться. — С тобой явно что-то не так, и мне кажется, дело не в усталости. Утвердительно проговорил учёный, явно не сомневаясь в своем решении. И Первый поджал губы, всё же тихим голосом говоря: — Я признаюсь сразу. Голос был чуть хрипловатым, и ему пришлось прочистить горло. Харрис стоял спиной к столу и, упираясь об него спиной, лицом стоял к кровати, на которой сидел Лололошка. — Я переместил свое сознание из будущего, вернувшись в прошлое. Ученый удивлённо на него посмотрел. — Ты же помнишь, что нельзя менять ход событий? Первый тяжело вдохнул-выдохнул и слабо кивнул. — Можно я кое-что сделаю? После я уйду. Харрис чуть поразмышлял, но после кивнул головой, следя за действиями своего двойника. Он взял себя в руки, вяло поднялся с кровати, ощущая, как руки до сих пор бьет дрожь. Лололошка подошел ближе и обнял свое альтер-эго. Он знает, что ввёл его в ступор. Ведь тот не обнимает в ответ, не отталкивает. Но после были неуверенные ответные объятия. Они были такие приятные. Первый судорожно вздохнул, крепче сжал его и прошептал: — Прости и прощай, Джон. А после покинул тело себя прошлого. ✬✬✬✬ Учёный с силой ударил кулаком по белому столу, когда этот фрагмент из его воспоминаний всплывает наружу. — Скажи честно, ты когда говорил эту фразу, на свое исчезновение намекал?! Взбешенно проговорил он, сжимая во второй руке кружку кофе. — Частично да. Виновато ответила его галлюцинация и слишком по-живому поджала губы. Как он тогда... Нет! Ему явно стоит перестать прокручивать каждое воспоминание со своим альтер-эго в голове. Это ни к чему полезному не приведёт. Иногда он думал, что нельзя было просто так отпускать того Лололошку! Который знал о том, что случилось! Теперь в его голове очень часто крутится одна единственная фраза: «Прости и прощай, Джон». А ведь он смотрел с таким отчаянием, с такой грустью и невереньем! Черт, Харрис, ты же ученый, должен был догадаться! Теперь приходится сидеть за попытками найти его и гнать все воспоминания, что всплывают в мыслях. Голубо-синие глаза, что были похожи на сапфиры. Черты лица, что были похожи на его, но только мягче, в щеках, подбородке и носу. Несмотря на частое использование оружия вроде меча, копья и т. п. Кожа его рук была нежной и мягкой, словно мозолей там и никогда не было. Сейчас у него есть перчатки, не поспоришь, но раньше их не было, и как он смог сохранить девственность своей кожи на руках, оставалось загадкой. Хотя для Лололошки тоже была загадка, как его костюм оставался всегда безупречно белым. Первый иногда чопорно стряхивал пыль с кофты, хмуро смотря на него. Улыбка у него была редко, но слишком ласковой и нежной. Он не улыбался из-за злорадства, злобы и т. п., он улыбался от радости, одобрения, понимая. Он никогда не видел, как Первый в открытую над кем-то издевается или насмехается. И снова о нем. Джон откинулся на спинку стула, отпускаю кружку из рук, которую все это время держал в руках. Частичка Лололошка так и не желала уходить, а стояла рядом, возле края стола, и с осторожностью смотря на него. — Я в порядке. Проговорил он, надеясь, что это сработает и он обманет сам себя. Он слабо нахмурился и сжал губы. — Я поверю, если ты ляжешь спать и отдохнёшь. Ты же знаешь, что я тут не просто так. Галлюцинация указала на кровать, а после сложила руки на груди, ожидая. Ученый понимал, что тот слишком упёртый, как и само его альтер-эго... Джон вздохнул и всё же поплелся в кровать. Он смахнул тапочки и улегся на кровать, чувствуя, что он действительно устал. Глаза так и норовят слипнуться. — Спокойной ночи, Джон. Проговорил он и внезапно исчез. Харрис думал встать и продолжить, но из-за явно усталости он не смог даже пальцем пошевелить. Глаза закрывались, а тело расслаблялось. «Прости и прощай, Джон». В последнее мгновение выскочило в голове, он не успел отреагировать, так как погрузился в сон. Сегодня он спал беспокойно.