***
6 августа 2025 г., 10:00
Примечания:
Приятного чтения, буду рада услышать ваше мнение.
Привычно щуря глаза от то и дело скользящего по лицу луча стретоскопа, сопровождающего номер очередной «пташки», Сандор слегка разминает шею, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Его смена почти кончилась. Час-другой, и он свободен.
Зал, однако, всё ещё переполнен. Над каждым столиком держатся стойкие облачка сигаретного дыма, тут и там снуют проворные официантки, выглядящие все так же сногсшибательно, как и в самом начале вечера. Музыка громкая, но не раздражающая — всё-таки у владельца имелся вкус. И деньги. Огромная куча хрустящих зелёных баксов.
— Привёт, Пёс, — это своеобразное и фривольное обращение мог позволить себе лишь один человек, — как ночка? Вышиб из кого-нибудь дерьмо?
Сандор переводит взгляд… ну, точнее, опускает взгляд на самого нелюбимого и, как назло, самого постоянного посетителя их клуба, Тириона Ланнистера, богатенького дядюшку их нынешнего босса. Этот человек обладает просто отвратительной манерой болтать не затыкаясь, довольно резко, на грани откровенной грубости подшучивая над собеседниками. Но ценится он далеко не за свою непропорциональную росту язвительность. Тирион умеет очень точно и быстро нажимать на нужные рычаги, тем самым являясь отличным партнёром по бизнесу для своего племянничка. Впрочем, все в этой семейке друг друга стоят, представляя собой сборище алчных засранцев, ради собственной выгоды готовых идти по чужим головам.
Но Сандор работает в этом клубе начальником охраны уже восемь лет и уходить не собирается. С его мордой и «кредитной историей» надеяться на должность в каком-нибудь приличном заведении не приходится, а менять шило на мыло нет никакого желания. Староват он уже для такого дерьма. К тому же, к нему Ланнистеры относятся вполне сносно, ценя за много лет добросовестной службы. Его нанял ещё дед нынешнего босса, седовласый старпёр с невероятно крепкой хваткой и поистине стальными яйцами. Он до самой смерти держал всю свою чумовую родню и нехилый капитал в ежовых рукавицах. Перейти ему дорогу равнялось добровольному согласию (подписанному в трёх экземплярах и заверенному у нотариуса) на особо мучительную смерть.
Казалось бы, кто будет бояться каких-то гламурных ублюдков во главе стриптиз-клуба с интим услугами, разъезжающих на «мурселаго» последней модификации? Но дело в том, что в этом самом месте, под прикрытием кальянного кумара, громкой музыки и отплясывающих на сцене пташек, за вип-комнатами со звукоизоляцией и штырями в стенах заключаются самые опасные и грязные сделки города. От продажи наркотиков и перевозки оружия до торговли людьми и поддержки террористических группировок на Востоке. И такому месту работники нужны соответствующие.
Сандор оказался именно таким. Сильным, неболтливым, четко знающим свои права и обязанности — а что ещё нужно заведению с высокоградусным алкоголем в баре и горячими девочками в привате? Только верный Пёс, обгорелая морда которого зачастую самостоятельно разруливает конфликты в зачатке. Только совсем отбитые или ужравшиеся в хлам посетители могут проигнорировать подобную внешность и прямую угрозу собственному здоровью.
Да, работенка грязная, но… жрать же что-то нужно, верно? К тому же, Сандор прекрасно понимает — теперь, после стольких лет службы и открытого доступа к различной степени важности информации, живым его уже никто не отпустит.
Не хочешь быть сожранным — помогай ловить добычу.
— Ты сегодня не очень-то разговорчивый, Пёс, — не скрывая иронии, подмечает Тирион. — Что ж, пойду найду себе спутницу на ночь. Надеюсь, её язык будет… подвешен лучше, чем у тебя.
Хохотнув собственной шутке, карлик удаляется в сторону барной стойки, несколько табуреток у которой занимают местные «ночные бабочки». Девки в их клубе и правда что надо. Ни одна не выглядит потасканной, несмотря на плотные графики работы. Нет на них и вызывающих, безвкусных нарядов, дешёвой бижутерии и вульгарного макияжа. Они выглядят соблазнительно, но стильно, словно только что сошли с подиума. Да и держатся манерно и стервозно, являя собой проституток экстра-класса.
Сандор таких шлюх не любит — много гонора. Для собственных нужд он привык пользоваться услугами девочек из придорожных мотелей — продавленные кровати в комнатушках, провонявших сигаретным дымом ему подходят гораздо больше широких постелей с шелковым бельем и ортопедическим матрасом. Да и барышни там… простодушнее, что ли? Делятся с ним выпивкой (порой — и косячком) и без обиняков могут спросить, кто ж его так славно разукрасил? И Сандору это подходит. Хотя бы в постели хочется обойтись без лицемерия и лизания гламурных жоп.
В этот же момент свет приглушается, и музыка в колонках меняется на какую-то тягучую мелодию с хриплым женским голоском. Сандор клянет себя последним идиотом, специально не смотрит в сторону сцены, но член его, словно на рефлексах, дёргается в брюках, ведь он прекрасно знает, чья сейчас очередь танцевать. И все его мысли об отсутствии интереса к чересчур красивым женщинам оборачиваются сраным самообманом.
Он слышит как каблуки высоких, делающих эти восхитительные, молочно-белые ноги ещё длиннее туфель лениво цокают по подиуму, пока она проходит к шесту.
Сандор коротко чертыхается и оборачивается, не в силах лишить себя греховной сладости этого зрелища. Первое, что он видит, это рыжие волосы. Господи, ни у одной женщины он не видел подобного оттенка. Отливающий чуть розоватой медью, переливающийся золотом в перекрестке софитов. Длинные, густые, сильнее подчёркивающие светлую, лишённую изъянов кожу и глубокую синеву чуть раскосых глаз.
Сандор никогда не думал, что один взгляд на женщину может превращать в животное, но именно так он себя и чувствовал. Чувствует и сейчас. Похотливым зверем, разве что слюной не капающим. Санса Старк, изящные пальчики которой крепко обхватывают пилон, порождая ассоциации вполне определенные, заводит его с пол-оборота.
Он уверен, даже если бы она просто стояла на сцене, запрятанная в балахон, а не как сейчас — в блядски короткое платье из переплетения черных кружев и серебристых нитей, — он бы все равно хотел её. Хотел до поджавшихся яиц и вспотевших ладоней. Больше всего он любит её пируэты ногами. Она такое ими выделывает, что никакой фантазии не нужно. Едва прикрывающее аккуратный, упругий зад платье совершенно не мешает ей демонстрировать идеальную растяжку, делая резкие па, призывно, но при этом с игривой скромностью на секунду раздвигать крепкие бедра, оказавшись на полу.
Сандор смотрит на нее, чувствуя, как сердце бешено колотится у него в груди — того и гляди прорвет черный хлопок рабочей рубахи и шлепнется к ногам этой ведьмы, предлагая себя в качестве откровенно жалкой, но абсолютно добровольной жертвы.
Но самое поразительное и пугающее до усрачки осознание настигло его пару месяцев назад. Передергивая на образ Сансы в душе после тяжёлой смены, Сандор понял, что в тот момент, когда его выбрасывает из собственного сознания мощным, преступно ярким для детсадовского рукоблудия оргазмом, думает он не о длинных, с ямочками на коленках ногах, не о высоких, с ровными ареолами сосков грудках, прекрасно уместившихся бы в его ладонях. И даже не о дивной заднице, с которой он с удовольствием завел бы близкое знакомство.
В тот момент, когда кончал с озлобленным неудовлетворённостью и идиотизмом собственного помешательства рыком, Сандор думал лишь о её глазах. Видел этот отстранённый, полный колотого льда взгляд, которым она по обыкновению осматривала потных от вожделения зрителей.
Сандор всех танцовщиц их клуба зовёт пташками — диковинными прелестницами, запертыми пусть и в золотых, но ужасно тесных клетках. Да и хозяева их, особенно нынешний, истеричный малолетний засранец, обладают крайне переменчивым настроением. Сегодня им нравится твое пение, твой танец, а завтра… Завтра ты обнаруживаешь себя работницей занюханного мотеля, в матрасах которого спермы больше, чем в любом донорском центре Штатов.
Пташки, в отличие от проституток, попадали сюда недобровольно. Да, Сандор знает, что и большинство бабочек оказались заложницами обстоятельств, но все же у них был шанс уйти.
У пташек такой возможности не было.
Некоторые из девочек раньше были их клиентками — радостно понюхивали качественную, забористую дурь, прокладывая дорожки отцовскими кредитками. Но что-то шло не так — разорялись ли родители или же просто отказывались от проблемного чада, — и девушки оказывались в состоянии острой зависимости и абсолютной беспомощности.
Ланнистеры заботливыми наседками брали таких заблудших пташек, позволяя тем отрабатывать свою нужду в кикере танцами и совсем редко интим услугами для особых и очень важных клиентов. Прелесть подобных девочек была в их острой зависимости. Но в этом же крылся и их недостаток — недолговечность красоты и привлекательности, уничтоженных их пагубным пристрастием. Другие же пташки, и Санса в их числе, попали в клуб в качестве своеобразных военных трофеев.
Это не секрет, что далеко не все были согласны с доминирующим положением Ланнистеров в их городе. Кто-то завидовал, желая и себе подобного успеха и влияния. Например, семья вон той красотки с личиком в форме сердечка, Маргери, которая открывала сегодняшний вечер своим номером. Её ловкие родственнички, обладая нехилым капиталом, пытались скинуть Ланнистеров, уводя клиентов, расширяя спектр услуг и возможностей, но оказались слишком самонадеянными, и очередная сделка обернулась для них крупной подставой, лишившей семью правящей верхушки, капитала и доверия на рынке.
Или вот крошка Дени, альбиноска с ярко-голубыми глазами и потрясающими бёдрами. Они с братом были настоящей угрозой, особенно после того, как смогли заручиться поддержкой многочисленной группировки в край отбитых ребят, проводящих большую часть жизни на своих железных конях. Но Ланнистеры, понимая, что в открытом противостоянии успеха им не видать, нашли обходной, грязный путь, похитив подружку, кудрявую, грудастую мулатку с каким-то больно выебистым для памяти Сандора именем. Дени тут же сломалась, передав и деньги, и людей, но её подружке это все равно не помогло. Сандор лично вывозил из «игровой» комнаты окровавленное, жутко изуродованное тело.
Пожалуй, Сандору было даже жаль всех этих малышек, но… В его возрасте и положении деньги точно не пахнут, каким бы дерьмом они не были заработаны.
Он смотрит на сцену и приглушённо матерится, когда Санса, положив руку на бедро, скользит ладонью вниз, восхитительно прогибаясь в пояснице и акцентируя внимание на бесстыдно выставленной заднице. Простые черные трусики, отчётливо виднеющиеся меж молочных половинок, внезапно становятся самым горячим фетишем Сандора.
Санса тоже попала в клуб из-за своей семьи чуть больше года назад. Правда, Старки не пытались подвинуть Ланнистеров, монополизировать развлекательный сектор городской экономики (они держали очень приличное казино в северном районе, бывшее чем-то вроде наследственного бизнеса их семьи) или ещё как-то атаковать особое положение золотояйцых засранцев. Да, Старки не хотели доминировать, но и отказались подчиняться. Отец Сансы, а затем и её старший брат пошли на открытый конфликт с Ланнистерами, когда те изъявили желание выкупить казино, переведя его под свой патронаж и предлагая взамен протекцию и внушительные доходы. Старки держались долго и хорошо, но собственные честность и благородство сыграли с ними дурную шутку. Ланнистеры попросту перебили их всех на очередной деловой встрече для переговоров.
Грязно, но эффективно. А Сансу устроили в клуб.
Да, Сандор всех девочек зовёт пташками, красивыми заложницами золотых клеток, но каждый раз перехватывая взгляд этих темнеющих океанской впадиной глаз, он признается сам себе, что перед ним далеко не жертва. Не сломленная узница. О нет. Дени и Маргери тоже были такими когда-то. Но первую сломала и опустошила потеря возлюбленной, вторая, лишившись семьи, превратилась в запуганное, потерянное создание. Остальные пташки и вовсе теряли личность под действием определенных веществ. Лишь в Сансе ещё горит огонь.
Волчица. Сильная, закалённая болью, наученная слезами. Сандор почти уверен, что в этой хорошенькой головке за густой копной пылающих волос, за показательно равнодушным взглядом и кривой ухмылкой зреет план мести. Страшной, жестокой. Сандор не понимает, как этого не замечают, не видят Ланнистеры. Вся их семейка была клубком змей, переплетением интриг, юдолью лжи и подвоха. И Сандор никак не мог взять в толк, как они допускают подобную слепую наивность в отношении Сансы?
Возможно, Санса просто научилась играть для них, пряча свои эмоции за маской тупой покорности. Возможно, Сандор сам привык жить также, а потому видит глубже, чем остальные.
Возможно.
А возможно его крепкий и пугающе регулярный стояк пытается приукрасить действительность, заставляя Сандора видеть в Сансе не просто желанное для траха тело, но сильный характер, что распаляет сильнее самых совершенных форм.
Санса крутится на шесте, подогнув колени и прижимаясь к блестящей поверхности, как будто к удерживающему её на руках любовнику. Она откидывает голову назад, демонстрируя точеную шею и позволяя волосам пролиться пламенным водопадом, горящей магмой. Смотреть на нее просто физически больно. Особенно в районе практически лопающихся яиц.
Гребаная ведьма.
Её номер постепенно подходит к концу, но Сандора отвлекают раньше:
— Босс, — зовёт новенький, ещё не усвоивший, что Сандор всю эту хероту с боссами, шефами, сэрами и мистерами вертел на известном месте, — вас вызывают в кабинет.
Сандор коротко кивает пареньку и шагает в сторону лестницы. Бросив прощальный взгляд на сцену, он едва не спотыкается.
Она смотрит прямо на него, чувственно зарываясь пальцами в густые волосы.
Сандор чувствует как на трусах появляется крохотное пятнышко смазки и, чертыхнувшись, чуть ли не бегом припускает по лестнице. Срань господня, она так из него сопляка с ночными поллюциями сделает! Он не останавливается на втором этаже, где из-за дюжины одинаковых дверей доносятся стоны, похрюкивания, а мужской визгливый голос просит «вставить ему поглубже».
Ебанные извращенцы. Нет, Сандор не поборник секса в миссионерской позе под одеялом, но в некоторых вопросах достаточно консервативен. Все теперь настолько прогрессивные, свободомыслящие и открытые для экспериментов, что любовь к старому доброму траху считается чуть ли не болезнью.
На третьем этаже, кивнув стоящим прямо у лестницы охранникам, Сандор сворачивает в просторный коридор с деревянными панелями на стенах и дорогущим цвета жженого сахара ковром на полу. Остановившись у двойных дверей с наполированными до зеркального блеска ручками, Сандор коротко стучит костяшками пальцев.
— Входи.
Джоффри, и не спрашивая, прекрасно знает, кто к нему пришёл. В клубе камеры нет разве что в заднице бармена. И то не факт.
Сандор проходит внутрь, прикрывая за собой дверь и не спешит приближаться. Пёс знает свое место, Пёс ждет команды.
Джоффри сидит за большим, слишком большим для его тщедушного тельца столом, хмуро разглядывая что-то на экране ноутбука. Ворот чёрной рубашки небрежно расстегнут, а бордовый пиджак висит на спинке кресла. Наверняка что-то дорогущее и модное, вроде Хьюго Отсоса или Хермани, но лично Сандору этот цвет напоминает зад макаки или же запущенную подагру. Он чуть ли не хмыкает вслух подобному сравнению, но шорох с левой стороны заставляет резко обернуться и напрячься. Джейме. Дядя Джоффри, брат-близнец его матери, близость с которой частенько становится объектом грязных шуток.
По слухам именно Джейме должен был занять большое кресло после смерти отца, но что-то не срослось. Следующему по праву наследования Тириону, негласному позору семейства Ланнистеров, старик был готов передать разве что свою раковую опухоль. Поэтому формальным хозяином стал едва избавившийся от подростковых прыщей Джоффри. Впрочем, это не мешало его мамаше вместе с братом продвигать свои личные интересы.
Однако такое внезапное появление Джейме в клубе может означать только одно.
— У нас проблемы, — отрываясь от ноутбука, раздражённо говорит Джоффри, противно скривив тонкие ярко-красные губы. — Причем серьёзные.
— Насколько? — по-деловому уточняет Сандор, оставаясь совершенно спокойным.
В таких делах истерить и нервничать — последнее дело. Особенно, когда истерит и нервничает твой босс.
— Настолько, что сегодня сорвалась третья сделка за месяц.
Когда Джоффри злится, голос у него становится визгливым, как у пугливой бабёнки. Сандору неимоверных усилий стоит не морщить лицо от отвращения. Впрочем, брезгливая морда всегда при нем.
— Есть закономерность? — уточняет он, прекрасно зная, что осечки бывают и у Ланнистеров.
Да, три сделки это, конечно, много, но все же плохие месяцы случаются даже у таких везучих ублюдков.
— Сделка всегда накрывается в последний момент, — вступает в разговор Джейме, медленно передвигаясь по кабинету с бокалом чего-то из серии «пиздец как дорого». — Ты же знаешь, что мы указываем точный адрес буквально за полчаса, дабы избежать слива информации. Все три раза начинались нормально, приезжали мы, приезжал клиент…
— Но после осмотра товара происходит внезапный налет копов, — продолжая нелепо и раздражающе повизгивать, перебивает Джоффри.
— Обычное невезение? — на всякий случай уточняет Сандор.
— Это не все, — остановившись прямо перед ним, Джейме вкрадчиво продолжает: — Я был на последней встрече. Копы приехали, но… Казалось, что они специально медлят. Дают нам уйти. Будто бы просто припугивают. Кто-то видел снайперов на крыше — и есть ощущение, что копы были там до нас.
— А что ваш человек в департаменте? — после небольшой паузы спрашивает Сандор.
— Мы потеряли с ними связь, — на лице Джейме проскакивает выражение досады — редкое для самоуверенного засранца явление. — Как мы поняли, там сменилась верхушка. На бумагах и для прессы все по-прежнему, но правит кто-то другой. Кто новый комиссар, мы не знаем. А нашего человека турнули во время чистки.
— Значит, у них были подозрения, — скорее утверждает, чем спрашивает Сандор.
— У нас тоже есть подозрения, — устав быть слушателем, снова встревает Джоффри. — Но никакой конкретики. Никаких идей, кто может быть крысой. Сегодня крупная передача пройдет прямо здесь. Это единственное место, где можно не переживать за безопасность. Наша репутация и так здорово пострадала, нельзя допустить, чтобы это повторилось снова. Клиенты подъедут сегодня к пяти утра, «мертвое время» на дорогах.
— И вы хотите, чтобы я задержался, — скорее утверждает Сандор, предполагая, зачем его вызвали.
— Нет, — удивляет босс, — я хочу, чтобы ты увез Сансу к себе.
— К себе? — брови сами собой ползут вверх, отчего обгоревшая часть лица неприятно тянет, протестуя такой мимической потуге.
— Мы хотим по максимуму освободить клуб от лишних глаз и ушей, — поясняет Джейме.
— Но Сансу нельзя оставлять одну у меня дома надолго, — добавляет Джоффри. — За ней нужно постоянно приглядывать.
Джейме, стоящий к своему племяннику спиной, выразительно смотрит на Сандора, намекая, мол, «приказ ебанутый, но всё же — приказ».
А Пёс привык быть послушным.
— Хорошо, — кивает Сандор, упорно изгоняя из мыслей рыжие волосы и ямочки на коленках. — Мне забрать её прямо сейчас?
Джоффри щелкает клавиатурой, видимо, переключаясь на камеры наблюдения, и отвечает:
— Да, она уже закончила танец. Не спускай с неё глаз.
Сандор снова кивает Джоффри, потом Джейме на прощание и выходит из кабинета. Возможно, их юный начальник не так уж и глуп. Конечно, в нем говорит обычный эгоизм собственника, не желающего, чтобы кто-то попортил его игрушку (насколько Сандору было известно, для клиентов она только танцевала, но не спала с ними), но так или иначе, действия он предпринимает верные.
С Сансы совершенно точно нельзя спускать глаз.
* * *
Щёлкнув замком, Сандор распахивает дверь своей халупы, тут же досадливо морщась от стойкого запаха курева. А, впрочем, насрать. Он гостей не ждал. Тусклый свет лампы выхватывает тесную прихожую с покоцанным паркетом и истертым практически в ничто ковриком у входа. Сандор скидывает кожанку и, обернувшись к своей внезапной гостье, говорит: — Знаю, выглядит как сраная берлога, но не бойся, пташка, тут чисто. И он не кривит душой. Вещи, конечно, разложены неряшливо, а запах сигарет пропитывает всю одежду буквально за секунду, но пыли не было нигде и даже сантехника в ванной радовала приятной белизной. Любовь к чистоте Сандор обнаружил в себе во время одной из бессонных ночей, когда нужно было хоть чем-то занять себя. Санса слегка улыбается и проходит внутрь. На лице нет ни брезгливости, ни шока, будто это не она последний год живёт в пентхаусе Джоффри, где самая простецкая пепельница стоит как половина мебели в квартире Сандора. — Что? — перехватив его настороженный взгляд, хмыкает Санса. — Ждёшь обморока или истерики? — Не то чтобы, — проходя в небольшую гостиную с широким диваном, плоским теликом (самой дорогой вещью в этом доме) и низким столиком между ними. — Просто… Наверное, ты привыкла к другому. — Я всего лишь полтора года назад вернулась из колледжа, — спокойно проходя следом и оглядываясь кругом, говорит Санса. — Там жила в общежитии. У меня несколько раз менялись соседки, дважды — корпуса. Поверь мне, я видела места и похуже. Да и семья моя, — на этих словах ее голос слегка тускнеет, а взгляд останавливается на одной из ничем не примечательных стен, — всегда жила просто. Мы никогда не тратили деньги на роскошь и излишества, хоть и имели такую возможность. Не знаю, почему так. — Думаю, вам просто это было не нужно, — подбирая с дивана домашние вещи, предполагает Сандор. — Бездумной тратой денег люди обычно заполняют пустоту. Он оборачивается и, поймав по-настоящему удивленный взгляд Сансы, тут же меняет тему разговора: — Располагайся. Можешь включить телик, у меня кабельное, найдешь что-нибудь. А я схожу в душ — смена была долгая. Санса кивает, провожая его странным взглядом, но он не позволяет себе думать об этом. Видит бог, он и так сражался со стояком всю дорогу, старательно игнорируя устремлённые на него через зеркало заднего вида глаза. Не то чтобы он впервые оставался с Сансой один. Да, в его квартире она ещё не была, но Джоффри частенько просил отвозить её из клуба в пентхаус или в загородный дом, всегда выбирая для этой работы именно Сандора. Возможно, босс считал, что морда Пса достаточно уродлива, чтобы отпугивать всех любопытных да и саму Сансу. Иногда Сандору было велено отвезти её поесть в какой-нибудь дорогущий ресторан, где дышать несвежим дыханием было стыдно. Он, конечно же, никогда не сопровождал её внутрь, поручая все заботы метрдотелю, но Санса частенько выносила ему горячее, упакованное в контейнер. Она ничего не говорила, просто слегка улыбалась и, передав еду, также молча занимала свое место в машине. Они редко разговаривали. А если и говорили, то о сущих пустяках. О долбанной погоде, вечных пробках и глупости вопросов радиоведущих. Чаще они слушали музыку. Так Сандор узнал, что Сансе нравится Кэш, его любимый исполнитель. Но что-то подсказывало, что её любовь к Джонни была связана с семьёй — такой одновременно грустной и мечтательной она становилась, услышав первые аккорды. Сандору кажется, что он хорошо знает её, но при этом — не знает совсем. Душ он принимает максимально быстро, время от времени вслушиваясь в посторонние звуки. Вдруг Санса решит убежать, расковыряв замок кухонным ножом — ключи он предусмотрительно забрал с собой. Но не было слышно ничего, кроме монотонной болтовни телевизора. Наскоро обтерев тело полотенцем, Сандор натягивает домашние штаны и футболку и на пару мгновений задерживается у зеркала. Волосы отросли сильнее обычного, пора бы постричься. Конечно, с одной стороны его вполне устраивало, что они хотя бы частично прикрывали шрам, но с другой его так задрали байкеры сигналящие и зовущие в свое братство каждый раз, стоило ему пересесть на своего «харлея». Выйдя из ванной, Сандор с облегчением замечает рыжую макушку за спинкой дивана. Смотрит какую-то черно-белую муть с томно падающими в обморок барышнями. Хмыкнув, Сандор направляется на кухню, соединенную с гостиной арочным проходом. — Ты голодная? — спрашивает он и тут же мысленно отвешивает себе подзатыльник. Будто ему есть, чем её накормить! Холодильник встречает четырьмя начатыми вчера коробочками вьетнамской дряни, дюжиной банок пива, склянкой пикулей, пачкой корн-догов и хрен пойми как сюда попавшим куском яблочного пирога в пищевой пленке. А, точно, подслеповатая соседка угостила его в честь юбилея. Он ей едва башку не прострелил за визит в семь утра, но вовремя успел спрятать ствол за спину, неловко принимая угощение. Когда это было? Пирог засох уже небось… — Что это? — внезапно оказавшись рядом, спрашивает Санса, указывая на белые коробочки. — Что-то вьетнамское, — ругая себя за невнимательность, отвечает Сандор и вытаскивает выбранное блюдо на свет, — я никогда не могу выговорить их названия, поэтому просто тыкаю пальцем. Жрать можно, и то хорошо. — Мне нравится, — впервые по-настоящему широко улыбнувшись, говорит Санса и, перехватив две коробки, возвращается на диван. Сандор ловит себя на мысли, что сейчас, в мешковатой серой толстовке и черных лосинах, она смотрится удивительно органично в этой простецкой гостиной. В его гостиной. Тряхнув головой собственным слюнявым размышлениям, он достает приборы и присоединяется к Сансе. — Очень вкусно, — откусив от чего-то вроде пирожка и даже не успев прожевать, говорит она. — Вроде что-то с мясом… Или с бобами. — Не думал, что тебе нравится такое, — криво ухмыляясь её аппетиту, говорит Сандор. — Ты в таких местах ела… — Не нужно считать меня принцессой только потому, что мне нацепили корону и так назвали, — снова прячась за этим странным взглядом, отзывается Санса. — Уж ты-то должен знать это лучше других… Пёс. Он снова хмыкает, но совсем не весело. Пёс. Его так назвали Ланнистеры. И он был им. Верным, надёжным, беспощадным ко всем, кто решит покуситься на добро хозяев. И что с того, что ошейник с каждым годом давит все сильнее, по-настоящему лишая воздуха, становясь обузой? Раздирая шею, отпечатываясь глубокими, незаживающими ранами? Что с того? Пёс не укусит руку, которая его кормит. Пёс совсем не глуп. Санса слегка качает головой, словно бы услышав эти его мысли, и отворачивается к телевизору. Они опустошают все коробки, когда электронные часы показывают четверть пятого. Выбросив пустую тару, Сандор достаёт банку пива. Санса отказывается, и он вспоминает, что вообще ни разу не видел, чтобы она пила. Наверное поэтому, несмотря на все происходящее внутри нее дерьмо, выглядит так хорошо. Даже в этой простой одежде, с заправленными за ворот волосами и пропитанным пряным соусом дыханием, Санса остается для него самой желанной женщиной на свете. Женщиной… по возрасту она совсем девчонка, и двадцати пяти нет, но в ее глазах, голосе, словах и суждениях так и скользит взрослый цинизм и многолетняя усталость. — Ты смотришь на меня, — говорит Санса, не оборачиваясь. Тон бесцветный, не поймёшь, осуждает, дразнит или просто отмечает очевидное. — На тебя все смотрят, — допивая пиво одним глотком и как-то нервно, вымещая странную нервозность, сминая банку, отзывается Сандор. Санса неожиданно выключает телевизор и, развернувшись к нему, спрашивает: — Откуда эти шрамы? Сандор теряется, потому что такого вопроса не ожидал точно. — Зачем… — Просто интересно, — склоняя голову чуть набок и скользя своим ведьминским взглядом по обожженной части его лица, отвечает Санса. Можно, конечно, послать её куда подальше с этим любопытством, но Сандор лишь пожимает плечами: — Ничего героического в этой истории нет, пташка. Если думаешь, что я рискуя собой, спасал кого-то из горящего дома — чертовски заблуждаешься, — рассеянно скользнув костяшками по ребристой щеке, он продолжает: — Мне было восемь или около того, папаша взял нас со старшим братцем на охоту со своими приятелями. Меня это предприятие особо не интересовало, но ему было насрать. А вот братец, — Сандор чувствует, что голос его непроизвольно наполняется желчью, презрением, намертво отравившим все его воспоминания о Григоре, — братец был просто в восторге. Он расставлял силки и капканы, носился с самодельным луком, как те гребаные собаки из «Дней первопроходцев», — он смотрит на Сансу, будучи не уверен, что она поймет его сравнения. — Я знаю этот мультик, брат тащился по индейцам, поэтому мы смотрели всё, что было с ними связано, — с лёгкой улыбкой говорит Санса. — В общем, для брата это был безумно важный день. Ближе к вечеру, в один из его силков попал заяц — лапа застряла в петле. Папаша и его друзья к этому времени уже мало что соображали, распив огромный бутыль чьей-то домашней настойки. — Сандор хмурится, переходя к самой неприятной части своих воспоминаний, отмечая, что никому и никогда не рассказывал все так подробно: — Я пошел вместе с братом и… И хрен знает почему начал просить его отпустить зверька. Сначала просто словами, потом — дёргая его за одежду. Брат, конечно же, меня не слушал, уже приготовил огромный нож, чтобы перерезать ушастому глотку, но я… Я со всей дури толкнул его, так сильно, что он, запнувшись о корягу, здорово приложился о землю. — А ты отпустил зайца? — тихо спрашивает Санса. — Да, отпустил, — кивает Сандор и криво ухмыляется, — хотя, если бы знал, что будет потом, сам бы распотрошил его для брата. Григор был жутко зол на меня. Он просто взбесился. Схватил за капюшон толстовки и поволок к лагерю, время от времени впечатывая кулак мне в живот, чтобы не брыкался. А в лагере, — он слегка ежится, как и всегда, стоит ему вспомнить тот ужас, жар и адскую боль, — пихнул меня лицом в костер и, упершись коленом между лопаток, не давал встать. Санса смотрит на него расширившимися от ужаса глазами, и Сандор, хмыкнув, продолжает: — Я же сказал, ничего героического в этой истории. Бухой папаша не сразу пришел мне на помощь. А потом мы слишком долго выбирались из леса… В общем, лицо мое было не спасти, хорошо, что глаз цел остался, — он отбрасывает смятую в лепешку банку на стол и добавляет: — Братец сдох три года назад от воспаления лёгких и все, о чем я жалею, что не смог поссать на его могилу. Он смотрит прямо перед собой, потихоньку избавляясь от внутреннего напряжения, всегда сковывающего тело после этих воспоминаний. Иногда в минуты сильнейшего разлада с собой Сандор позволяет себе задаться вопросом, а что было бы, если бы братец не изуродовал его лицо? Что было бы, если бы Сандор в тот день не узнал, что отец гораздо больше любит старшего сына, ведь в больнице ему было сделано строгое внушение, что в костер он рухнул сам. Папаша защитил Григора. А Сандора не защищал никто. Долгие годы, пока он не стал достаточно сильным для отпора, никто не защищал его от безумия брата. Сандор так глубоко уходит в собственные мысли, что в первую секунду даже не замечает прикосновения к своей щеке. Санса осторожно проводит костяшками пальцев от подбородка к виску. Перехватив изумлённый взгляд Сандора, она молча накрывает изувеченную плоть ладонью. Кожа у нее теплая, мягкая, пахнет каким-то кремом или духами. Кончики пальцев очерчивают полосы рубцов, петляют в этих странных лабиринтах. Рука перемещается ко рту, и большой палец с нажимом проходит по губам, слегка оттягивая нижнюю. — Пташка… — но ничего спросить Сандор не успевает, ведь она тут же подаётся вперёд, нетерпеливо целуя распахнутые губы. Целует жадно, прижимаясь ближе, кладя обе руки ему на шею и громко дыша. — Стой, — отрывая от себя и удерживая за руку на расстоянии, хрипит Сандор. — Что ты делаешь? — Я хочу тебя, — тут же отвечает Санса. Выглядит она невероятно соблазнительно — лёгкий румянец на щеках, затуманенный взгляд, приоткрытый, влажный рот. — Пожалуйста, я… — Я не нуждаюсь в твоей жалости, — отрезает Сандор. — Не нужно со мной играть… — Я не играю, — вырываясь из хватки и перемещая обе руки ему на щеки, тем самым удерживая его лицо рядом, перебивает Санса, и он впервые слышит в ее голосе столько эмоций — отчаяние, мольба, страстность. — Ты единственный в этом ужасном месте остался человеком. Ты честный, благородный… — Что ты несёшь? — пытается вырваться Сандор, чувствуя себя обнаженным, абсолютно безоружным в давящей синеве этих глаз. Он словно проваливается в ледяную пропасть, не имея сил и возможностей смягчить падение: — Я ничем не лучше всех вокруг. — В тот день, когда меня впервые привели в клуб, я кричала, плакала, пыталась вырваться, — жёстким тоном отзывается Санса. — Джоффри ударил меня так сильно, что разбил губу и оставил синяк на скуле. Он приказал тебе запереть меня в комнате, и когда мы остались вдвоем, — она рассеянным, словно бы не до конца осознанным жестом поглаживает его щёку, — ты вытер мне кровь своей футболкой и сказал, что, если я хочу выжить в этом дерьме, то я ни в коем случае не должна показывать им свои боль и страх, потому что это то, чего они ждут и хотят. Ты спас меня в тот день… — Велико спасение утереть сопли и сказать пафосную чушь, — отводит глаза Сандор, мечтая вырваться, спрятаться от пробирающегося под кожу взгляда. — Ты защищал девочек, — не давая отвернуться, настойчиво продолжает Санса, — ты не разрешал охранникам их трогать, говорил, что это приказ босса. Но это ложь. Я знаю, что Джоффри запрещал трогать только меня. А ещё я знаю, что ты передал Дени медальон Миссы, после того как её убили в «игровой» комнате. Ты ничего из этого не должен был делать, но делал… — А ещё я подбирал сторчавшихся девочек и привозил в клуб, ломал руки их дружкам, что приходили и пытались забрать их, — озлобленно выплёвывает Сандор. — Я делал такое дерьмо, пташка, что тебе и не снилось! Хватит расписывать мои подвиги! — Чтобы выжить в этом аду, — холодно, глядя прямо в глаза, цедит Санса, — мы все должны играть свои роли. Мой отец и брат думали, что можно победить, оставаясь честными. Чистыми. И они жестоко расплатились за эту наивность. Рядом с такими людьми, как Ланнистеры, в живых остаётся только тот, кто играет по их правилам, — она склоняется ближе, опаляя его губы горячим дыханием. — Мы оба несовершенны, Сандор, но именно поэтому мы все ещё живы. И на этот раз он не отталкивает, с готовностью, настоящим голодом отвечая на поцелуй. Губы у неё вкусные, мягкие, податливо распахивающиеся навстречу. Санса перебирается к нему на колени, и у Сандора дыхание перехватывает, когда она намеренно проезжается по стремительно крепнущему члену. Она притирается все сильнее, и Сандор боится спустить прямо в белье. Поэтому, положив руки на упругие половинки, он слегка сжимает, понуждая её остановиться. Оторвавшись от его рта, Санса проворно стягивает с себя толстовку и следом за ней — лифчик. Сама привстает и направляет его голову к своей груди. Сандор ласкает затвердевшие соски широкими мазками языка, лёгкими укусами, глубокими, влажными поцелуями. Санса восхитительно стонет, сильнее вжимаясь в его тело, зарываясь пальцами в его волосы. — Сандор! Он никогда не думал, что его имя можно произнести так моляще, так чувственно и страстно. Подхватив Сансу под бёдра, он идёт с ней в спальню, чудом не сшибая попадающуюся по пути мебель. Как они добираются до кровати, стянув всю одежду — Сандор не помнит совершенно. Всё, на что хватает поплывших от возбуждения мозгов — натянуть резинку чуть ли не в последний момент. Он старается быть осторожным, не торопиться, но Санса не позволяет ему этого. Она сама подаётся бедрами навстречу, царапает его плечи, кусает губы, подбородок, ключицы. Оказавшись сверху, требовательно сжимает его ладонями собственную грудь и громко стонет, получив желаемое. Она двигается на нем так, что Сандору кажется, будто он снова наблюдает её танец. Красиво выгибающееся тело, плавное покачивание упругой задницы, размеренные движения сильных бёдер. И водопад огненных волос, падающих ему на лицо каждый раз, когда она склоняется за поцелуями. Только этот огонь его совсем не ранит. Он проходит по его крови зажигательной смесью, пожирая все, что ещё поддается горению. И он никогда ещё не чувствовал себя таким живым. Перевернувшись, он разворачивает Сансу спиной, наслаждаясь видом краснеющих отметин собственных пальцев на молочной коже ягодиц. Сделав первый толчок, Сандор подхватывает ее под грудь и поднимает, прижимая спиной к себе. Ловит губами мочку уха, посасывая, прикусывая. Одной рукой ласкает грудь, а другой — спускается вниз, прямо к рыжеватым мягким волоскам. Санса дёргается в его руках, откидывая голову назад и практически выкрикивая его имя. Их тела покрываются испариной, дыхание становится тяжёлым, прерывистым, но они ни на секунду не прекращают движения навстречу друг другу. Навстречу их общему оргазму. Сандор кончает с низким, приглушённым стоном, слегка прикусывая её плечо, а Санса, выгнувшись в его объятиях, распахивает рот в немом крике, застывая, растворяясь в волне накрывших её ощущений. Ещё ни одна женщина в его постели не кончала с ним одновременно. Сандор чувствует себя одновременно абсолютно пустым и предельно полным. Полным жизни и незнакомой ему нежности.* * *
Видимо, в какой-то момент Сандор отключается, потому что стоит ему раскрыть глаза, как в комнате резко становится светлее. За окном серые сумерки разгоняют темноту ночи, освобождая место для все более раннего рассвета. Сансы с ним в кровати нет, но он слышит приглушенное бормотание телевизора, а потому не спешит паниковать. Хотя… Повод для беспокойства у него теперь есть. Это полная херня, но Сандор действительно не может себе представить, как теперь отпустит Сансу. Как позволит Джоффри её унижать, её касаться. Встав с постели и натянув на голое тело штаны, он идёт в гостиную, решая, что им нужно поговорить. И чем раньше, тем лучше. Однако стоит ему увидеть Сансу, как слова застревают в горле. — Пташка? Она сидит на диване, в трусах и его футболке, а в руке у нее — его пистолет. Судя по уверенной хватке, она знает, как им пользоваться. Тот, давно знакомый Сандору непроницаемый, леденящий своей пустотой взгляд снова возвращается, пряча все её эмоции там, глубоко внутри. — Прости, — говорит Санса, глядя прямо на него. — Я не хотела, чтобы так вышло, но у меня нет другого выбора. — О чем ты… — Это я крыса, — оглушая Сандора, прямо говорит она. — Я сливала информацию о сделках Джоффри. — Ч-что? — впервые в своей жизни испытывая подобный шок, только и может выдавить Сандор, так и застыв у входа. — У меня есть брат, Джон, — как-то торопливо начинает она, не глядя ему в глаза. — Мы не знаем, кто его мать, отец привел его, когда Джону уже стукнуло шесть, и просто объявил своим сыном. Мою маму этот факт не обрадовал, поэтому довольно скоро его отправили в закрытое военное училище. На каникулах отец ездил к нему сам, а дома Джон почти не появлялся, — она ловит взгляд Сандора и озвучивает первый важный факт: — Именно поэтому Ланнистеры не знают о его существовании. Фамилия у него тоже другая. И скоро ты её услышишь — мой брат стал новым комиссаром и в ближайшее время будет проведена пресс-конференция, — в голове у Сандора начинает складываться картинка, а Санса говорит всё быстрее. — Он вернулся в город, как только узнал о произошедшем с семьёй. Пришел в наш клуб под видом простого клиента, заказал меня на приватный танец, — она слегка улыбается, но как-то вымученно. — Ты, возможно, его помнишь. Он приходил ещё несколько раз. Иногда заказывал меня, иногда просто сидел в баре. А я передавала ему информацию. — Но откуда ты сама брала её? — задаёт единственный оставшийся вопрос Сандор. — Это неважно, — говорит она, качая головой. — Не должен пострадать никто. Кроме меня. — Тебя? — Полчаса назад во время передачи товара на клуб был совершен полицейский рейд, — глядя на электронные часы, говорит Санса. — Товар там сегодня просто сказочный — героин, оружие и, кажется, даже договор на какую-то крупную военную технику для операций на Востоке. — Ты же понимаешь, что Ланнистеры наверняка ушли? — вкрадчиво говорит Сандор, с трудом усваивая поступающую информацию. — Разве что подстрелили кого-то… — Да, конечно. Но они потеряли деньги и, что самое важное, доверие. Только представь, пойманы прямо в своем логове. Их репутации конец. И Джон доведет дело до конца, последовательно уничтожит их всех, посадит за решетку, отомстив за нашу семью, — она переводит взгляд на Сандора, и он видит там страх и горечь: — Но я буду мешать ему. Я стану его слабостью. Как Мисса стала для Дени. А для борьбы с Ланнистерами Джон должен избавиться от всех слабостей, поэтому… Она поднимается с дивана, и Сандор, наконец-то поняв её намерение, шарахается назад: — Санса, нет. — Это единственный выход, — в глазах её стоят слезы, но голос звучит по-прежнему твердо. — Они уже наверняка узнали его имя, узнали, кто он. Они могут решить использовать меня, как заложницу. А если решат убить… Ты ведь помнишь, что было с Миссой? Нас с Дени и Маргери заставили смотреть… Как ее били, насиловали, мучали. Это было нам в назидание, чтобы и не думали о побеге. Я больше не хочу мучаться, Сандор. Пожалуйста, убей меня. Она встаёт на цыпочки, крепко прижимаясь дрожащими губами к его рту и вкладывая пистолет ему в руку. — Прошу тебя, — обнимая, утыкаясь лицом ему в грудь, шепчет Санса. — Прошу. Только тебя я могу попросить об этом. Сандор смотрит перед собой, будучи впервые абсолютно растерянным. Он не знает, что делать. В словах Сансы, в её просьбе есть смысл. Ланнистеры так просто не сдадутся. Они будут искать лазейки, любые способы, чтобы удержать позиции и убрать мешающего им человека. И чем меньше у этого Джона будет слабых мест, тем больше его шансы на успех. Он не должен ни о ком волноваться, ни за кого бояться. А Санса будет его уязвимым местом, и Ланнистеры непременно этим воспользуются. Но убить её? Услышав топот на лестнице, Сандор сжимает рукоятку пистолета. В дверь громко и настойчиво стучат, а приглушенный голос одного из охранников клуба зовёт его: — Сандор! Открывай! Босс передал, что девчонку… Они продолжают что-то говорить, время от времени обрушивая на дверь удары, а Сандор переводит взгляд на Сансу. Она ободряюще кивает ему, слегка улыбаясь сквозь слёзы, а в руке у нее уже зажат кухонный нож. Молодец, девочка, даже алиби ему придумала. Мол, «эта сучка набросилась с ножом, как только услышала голос за дверью, вот я и вышиб ей мозги». Слишком красивая. Слишком умная. Сандор снимает пистолет с предохранителя. Он точно знает, что будет стрелять. Но пока не знает, в кого.
