Весь мир, влюблённый в Сугуру Гето

      Токийская жара плавит всё, к чему способна прикоснуться. Днём почти сорок и ночью едва доходит до тридцати. Футболка липнет к спине уже через пять минут после утреннего душа.       Спустя час — прикосновение к другим людям становится невыносимым.       Спустя два — невозможным.              К полудню — даже двор колледжа превращается в адскую топку.       — Если не двигаться, можно жить, — бормочет Сугуру.       Этому правилу следует всё: и люди, и проклятия, и даже ветер, из-за чего тень клёна, под которым они прячутся, замирает в недвижимости — густая и тяжёлая.       Сугуру лежит на спине. Глаза у него закрыты, и его рубашка, из которой он вынырнул, расстегнув пару пуговиц, валяется на траве у пляжного покрывала. У него слегка дрожат ресницы, словно это сон. Обнажённая грудь поднимается и опускается, пока солнце ведёт по ней блик, пробиваясь сквозь листья.       За ним следит Сатору.       Если не двигаться, можно жить — этому правилу следуют все разумные существа, которые не хотят погибнуть в токийской жаре, где горячий воздух давит на голову и бросает жар в лицо. Лишь его мысли не боятся смерти — разгоняются, плавятся, сталкиваются друг с другом и рискуют взорваться сверхновой.       Банка с газировкой морозит пальцы. Сатору прижимает её к виску, и по скуле стекает ледяная капля. Она становится прохладной, добравшись до подбородка. Тёплой — на шее. Горячей — на груди. И вскипает, разбившись о кромку брюк внизу живота.       У Сугуру на груди солнечный блик приникает поцелуем к месту, с которого можно слушать его сердце. Рядом ползает какое-то насекомое — мелкая мошка, но Сугуру или не чувствует её, или до конца следует своему правилу.       Если не двигаться…       Сатору заносит руку над его грудью. По запотевшей банке газировки сбегают капли конденсата — они собираются у донышка и втягивают в себя солнечный свет со всего двора.       Он качает рукой, и пара капель падают Сугуру на грудь. Первая стекает на бок, прочерчивая себе блестящее русло. Другая застывает около солнечного блика — над солнечным сплетением, как огромное солнце, которое слепит глаза даже сквозь очки.       — Что ты делаешь? — бормочет Сугуру.       — Охочусь.       — М?       — По тебе ползает жук.       Сугуру смахивает ладонью — ни жук, ни блик, ни капли не исчезают. Ни, тем более, взгляд Сатору.       Не так уж сильно он хотел их отвадить.       — Надеюсь, они найдут тебе какую-нибудь миссию, — зевает Сугуру. — Больно смотреть, как ты маешься.       — Я смотрю, жара пробуждает в тебе тягу к комедии.       Следующая капля приземляется чуть выше пупка. В ней отражается перевёрнутая зелень клёна над их головами и тут же расплывается вновь, стекая по загорелому боку.       К Сугуру легко липнет загар.       К Сугуру легко тянется весь мир — солнце, мошки, люди и даже проклятия. И даже его самого к Сугуру тянет — его, с техникой, которая отталкивает от себя всё, и с кожей, которая только сгорает и остаётся такой же белой, как и была.       Следующая капля падает около края его спортивных шорт. Волосы на теле у Сугуру здесь слегка темнее. И шорты он носит низко. Сейчас только так можно жить — раздевшись и не допуская ни единого движения и изводя его истомлённые фантазии.       Из шорт выглядывает белая резинка белья — лишь самый край, — и Сатору следит за тем, как она пропитывается влагой.       Шорты недостаточно низко спущены, но сквозь них видно очертания члена и Сатору компенсирует воображением недостаток информации.       Если бы он поддел их парой пальцев. Мысль в голове — неразумное существо, которое мечтает сгореть и всё равно остаться живым — как он наклоняется и слизывает влагу с его живота. Проходится ртом — расплавленным жаром по его горячей коже, от пупка и вниз. Касается языком головки, дразнясь:       Всё ещё можно жить?       Сатору делает глоток, и газировка шипит во рту.       Он ведёт языком, теперь ледяным, по члену Сугуру. Прохладным — когда обводит влажными губами его головку. Горячим — когда ощупывает вену внизу живота, вздувшуюся от жары. Он вскипает, обхватывая член целиком, — кожу щиплет от сладости и пузырьки искрят в носу.       К Сугуру тянется весь мир. Он клейкий, как липкая газировка. И его тоже тянет — тянет тянет тянет в тесное пространство между их телами, чтобы они вплавились друг в друга, пока не спадёт токийская жара.       Обратно уже не разнять.       — Сатору?       Он сглатывает, слизывая с губ фруктовый привкус.       — Ты прогнал жука? — Сугуру приоткрывает один глаз, и вид у него делается озорной.       Почти лисий.       Чем ниже капли, тем вид хитрее. И тем жарче в его измученной голове.       — Нет. Пусть ползёт.       — Жара пробуждает в тебе тягу к энтомологии? Если ты совсем извёлся, мы можем пойти внутрь.       Сугуру отталкивается руками, чтобы сесть, — у него разобранная причёска и он щурится от света. Кожа горячая даже на вид, как после сна или после его влажных фантазий. Ко лбу липнет выбившаяся из чёлки прядь.       Тронуть?       Ошпаришься.       Жара к чему только ни пробуждает тягу. В помещении есть кондиционер, но нет ни бликов солнца, ни ледяной газировки, ни обнажённого по пояс Сугуру, к которому неровно дышит весь мир.       И мысли в голове взрываются.       Весь мир влюблён в Сугуру Гето. Только Сатору Годжо — сильнее всего.