Тонкая нить отклика

Четыре недели назад. Канари ушла. Точнее, он собственноручно сделал всё, чтобы заставить её это сделать. Обито стоял на пороге дома, всматриваясь в темноту за деревьями, где исчезла её фигура. Снова его окутала глухая тишина, которая называлась одиночеством. Мысленно Учиха не раз возвращался к их первой встрече, когда увидел её тринадцатилетней. Девочку, в одно мгновение потерявшую почву под ногами и так остро нуждавшуюся в чьей-то опоре. Пальцы крепко сжались, мышцы рук напряглись, и кулак с яростью врезался в дверь. Та жалобно затрещала, громко ударившись ручкой о стену. — Я мог тогда забрать её с собой… — прошептал он, заходя внутрь дома. Обито бросил взгляд на стол, где идеально ровным рядом стояли миски, неиспользованные бинты и мази. Даже его нелепые свитки, которые он принёс, чтобы скоротать время, пока она спала, были аккуратно свёрнуты. Он резко взмахнул рукой, с силой сметая всё на пол. Раздался звон разбитого стекла, болезненно ударивший по ушам. — Научить её всему… — он подошёл к шкафу, ощущая, как под ногами хрустят остатки посуды, а осколки впиваются в сандалии. — Она могла бы стать своей сильнейшей версией. Нога взметнулась вверх и врезалась в древесину. Старые доски не выдержали удара и с треском проломились. — Она могла подчиняться моей воле с самого начала. Следовать за мной. Слепая агрессия обрушилась на всё вокруг. Сначала под его гнев попала мебель — он без жалости крушил её в щепки, затем перешёл на окна, стены, посуду. Уничтожал всё, что попадалось под руку. Всё, кроме кровати. Единственного места, которое до сих пор хранило её присутствие. То самое постельное бельё, которое Обито купил по её просьбе, которое он выбирал лично, стоя в лавке, придирчиво рассматривая ткань и цвет. Всё лишь для того, чтобы ей было комфортно, чтобы всё было так, как она хотела. Учиха замер, уставившись на единственную уцелевшую вещь. Его грудь рвано вздымалась, лёгкие жадно хватали воздух в попытке прийти в себя после переполнявших эмоций. Медленно подцепив маску двумя пальцами, он бросил её на пол. Затем сделал один шаг и позволил своему телу просто рухнуть лицом в мягкие простыни. Запах Канари сразу окутал его успокаивающим коконом, создавая иллюзию, будто она снова здесь. Его пустой смех утонул в матрасе. Как же он устал от постоянного отрицания и подавления собственных чувств. Он больше не мог найти ни единого оправдания своим поступкам по отношению к ней. Особенно этому. Обито лениво скользнул ладонью в скрытый задний карман брюк. Его пальцы нащупали знакомый холодный металл. Несколько секунд он задумчиво перебирал подушечками тонкую цепочку, ощущая её мелкую фактуру, а затем достал украшение. Перевернувшись на спину, Учиха слегка подтянулся, положив голову на подушку. Он поднял руку прямо над собой, всматриваясь в изящную ручную работу. Он купил её в один из тех дней, когда ему часто приходилось наведываться в деревню, чтобы забрать у старухи травяной отвар и заодно зайти на рынок за продуктами или готовой едой. Тем вечером главная улица кипела жизнью — местные что-то праздновали. Повсюду висели бумажные фонарики, а воздух был наполнен гулом голосов. Он вовсе не собирался задерживаться среди этой толпы. Однако, быстро проходя мимо торговых рядов, его взгляд вдруг зацепился за небольшой прилавок. В отличие от соседних лавок, где толпились люди, здесь было совершенно пусто. За прилавком стояла молодая девушка. Едва Обито приблизился, как её лицо осветила невероятно яркая улыбка, словно он был её первым покупателем за весь день. — Могу ли я вам помочь? —пропела она с неподдельным энтузиазмом. Учиха ничего не ответил. Не дождавшись реакции, девушка смутилась, но тактично замолчала, терпеливо ожидая, пока он рассматривал украшения. Каждая вещь выглядела уникальной и по-своему особенной. На тонких, едва заметных цепочках висели разные кулоны. Они были филигранной работы и, судя по ценникам, которые, похоже, и отпугивали большинство местных жителей, стоили чрезвычайно дорого для этого места. Его взгляд зацепился за одно конкретное изделие — серебряную ласточку. Кулон был совсем небольшим, но невероятно детализированным. Продавщица мгновенно заметила, как он слегка склонил голову. — Вам понравился этот? — она аккуратно указала пальцем на птичку. — Да… — едва слышно начал он, но девушка, обрадовавшись, снова оживлённо заговорила. — Это прекрасный выбор! — она искренне улыбнулась, а затем понизила голос. — И, если честно, он нравится мне больше остальных. Она двумя пальцами взяла кулон и протянула ему. Обито принял украшение, внимательно рассматривая детали. Это было слегка потемневшее матовое серебро, лишенное чрезмерного блеска. Птичка застыла в полёте, широко и уверенно расправив гладкие крылья, без единого острого угла. Сама цепочка напоминала тонкую гибкую нить змеиного плетения, которая не цепляется за одежду и мягко лежит на коже. — Мой отец изготовил её собственноручно, — продолжила девушка. — Он долго работал над ней и вложил в эту работу всю свою душу, как и во все остальные, — она робко засмеялась, — но заказчик так и не появился, чтобы забрать её. Поэтому папа дал ей название « Забытая ласточка». Обито до сих пор не понимал, что за помутнение на него тогда нашло, чтобы достать деньги и отвалить за неё такую безумную сумму рё. Он просто хотел, чтобы эта птичка ей понравилась, хотел увидеть, как она коснётся её ключиц. И это при том, что он прекрасно понимал: скорее всего, никогда в жизни не осмелится преподнести ей этот подарок. Канари незаметно стала для него слишком ценной. И чем дольше они находились вместе, тем больше он расклеивался. Поэтому сегодня поставить жёсткую точку было необходимостью. Холодный ветер начал гулять по дому. Разбитые окна создавали сквозняк, и украшение в его руках качнулось, словно маятник. Обито сжал его в кулаке, будто пытаясь раздавить, но в конце концов приподнял бёдра и убрал его обратно. Он удобнее откинулся на кровати, согнув руки в локтях и закинув их за голову. Стоило лишь закрыть глаз, как сознание сразу нарисовало её образ во всех красках. Свежие воспоминания тяжёлым камнем покатились внутри, и он оказался не в силах их остановить. Они были слишком приятными. Была ещё одна проблема, которая делала заботу о ней почти невыносимой. Она была женщиной. И эта женщина привлекала его вопреки всему. Все эти привычные действия — помочь устроиться на подушках, покормить, сменить бинты, требовали самоконтроля. Особенно когда дело доходило до перевязок, в такие моменты комнату заполняла почти осязаемая неловкость. Снимая старую ткань и обнажая рану на груди, Обито злился на себя за то, с каким трудом отводил взгляд. Он замечал также и её смущение, как румянец заливает щёки, как она сжимает губы и отворачивается. Заставлял себя смотреть только на повреждённый участок, но единственный глаз постоянно предавал, невольно скользя по бледной коже и мягким изгибам её тела. Настоящей проверкой на прочность стал день, когда Канари наконец смогла принять ванну. Они долго спорили из-за её упрямства, но в конце концов пришли к компромиссу: она вымоется самостоятельно, насколько позволит состояние, а он лишь подстрахует. Обито дал ей достаточно времени, прежде чем зайти. Когда он переступил порог наполненной густым паром комнаты, Канари сидела на низком деревянном табурете спиной к нему, плотно закутавшись в полотенце. Помощь понадобилась только с волосами, поднять ослабевшие руки так высоко она всё ещё не могла. Это занятие действовало на него почти гипнотически. Длинные намыленные пряди скользили между его пальцами, послушно поддаваясь каждому движению. Обито медленно массировал кожу её головы, невольно наблюдая за тем, как тяжесть покидает её тело. Плечи расслабленно опустились, а голова доверчиво откинулась назад, подставляясь под его ладони. Когда большие пальцы плавно переместились ниже, разминая затёкший затылок и линию шеи, с её приоткрытых губ сорвался тихий, довольный стон облегчения. Учиха замер. Кровь ударила в пах — туда, где он меньше всего хотел ощущать это предательское напряжение. Взгляд скользнул по её влажной коже, по линии плеч, пахнущих свежестью. Ему резко, до головокружения, захотелось прикасаться к ней совсем иначе. Исследовать каждый миллиметр, целовать, доводить до предела, чтобы каждый такой стон принадлежал только ему. Лежа сейчас в пустой постели, Обито тяжело выдохнул. Он любил лишь один раз в жизни. Но то, что он чувствовал тогда, не имело ничего общего с этой тёмной, вязкой тягой к Канари. Рин была для него светом. Чистым, недосягаемым источником, ради которого он был готов сжечь весь мир. Канари не была ни светом, ни спасением. Её присутствие действовало иначе, оно как будто отрезвляло. Рядом с ней бесконечный шум в его голове на какое-то время просто умолкал, оставляя после себя лишь одну слепую потребность держать её рядом и никуда не отпускать. — В кого я превратился… — прошептал Обито, насмешливо улыбаясь самому себе. Он провёл рукой по лицу, сжимая пальцами переносицу. Годами он убеждал себя, что стал другим. Что внутри него осталась лишь пустота. Но когда она уснула у него на руках, этот внутренний щит снова дал трещину. — Хочешь спать? — тихо произнёс он, нарушая приятную тишину между ними. Она вздрогнула, резко выныривая из запутанных сновидений. Подняла уже вымытую голову и повернулась к нему, прижимая полотенце к груди. — Ага. Обито осторожно обернул её тяжёлые волосы сухим полотенцем. Затем легко, почти не ощущая веса, поднял её на руки и отнёс к кровати. Оказавшись на матрасе, Канари с усилием потянулась за одеялом, натянула его почти до подбородка и перевернулась на бок. Она посмотрела на него так, словно что-то обдумывала. А потом… на её лице появилась лёгкая улыбка, от которой уголки чёрных глаз слегка сощурились. Он молча опустился на стул возле стола, откидываясь на спинку. Скорее всего, она этого не понимала, но их взгляды встретились. Он осознал, насколько она была красивой. — Я завтра пойду за едой. Ты чего-нибудь хочешь? — буднично спросил Обито, пытаясь прогнать это наваждение. Канари удивлённо приподняла брови, потому что впервые за всё это время он поинтересовался её вкусами. — Ну? — он наклонил голову в маске, терпеливо ожидая ответа. На мгновение его охватили сомнения, уместен ли этот вопрос, но они исчезли, как только она ответила: — Лимонные рисовые пирожки. — Настолько любишь цитрусовые? — снова спросил Учиха, вспомнив сладковатый запах лимонов, исходивший от неё ранее. Канари коротко кивнула. — Именно лимоны или другие тоже? — Я бы сказала, больше всего их. В тот момент в доме воцарилась такая непринуждённо тёплая атмосфера, что ему захотелось, чтобы этот разговор не заканчивался. — На это есть какая-то причина? — продолжил он. Обито проследил, как по её лицу пробежала тень замешательства, губы сжались в тонкую линию. Однако почти сразу черты снова смягчились. Она осторожно перевернулась на спину, уставившись в потолок, и заговорила: — Моя мать любила именно лимоны. Хотя я ни разу не видела, чтобы она их ела. Его челюсти под маской напряглись при упоминании Хидзуме. — Когда мы готовили эти пирожки — я так любила это время, — ела их только я. Когда она мариновала рыбу, лимоном поливала только мою порцию, — её голос лился спокойно и плавно. — Странно, правда? — риторически спросила девушка. Он кивнул, хотя знал, что она не смотрит в его сторону. — В нашем доме всё было пропитано цитрусом, — сказала Канари, морщась от воспоминаний. — Мыло, аромасаше, полотенца с вышитыми лимонами, ящик лимонов на кухне. Казалось, будто она была на них помешана, — она остановилась, а потом, будто размышляя вслух, добавила. — Иногда я думаю, может быть, на самом деле я их вовсе не люблю, а мне просто навязали эту привычку. Канари тяжело сглотнула, и отстранённая задумчивость сменилась резким холодком. Учиха молчал, позволяя ей говорить дальше. Сегодня он действительно хотел её слушать. Узнать о ней то, чего нельзя увидеть глазами. — После её смерти, — ровно продолжила девушка, — меня тошнило от этого резкого, горького запаха. У меня даже сводило скулы, когда я просто проходила мимо рыночных прилавков и видела жёлтый цвет. Я избегала его, потому что он слишком сильно напоминал мне о ней. Она замолчала, аккуратно поправляя пальцами полотенце на голове, которое под тяжестью влажных волос начало развязываться и сползать на глаза. — Когда Цунаде-сенсей вернулась в Коноху, стало как-то… одиноко, что ли. Захотелось хоть чего-то знакомого. В тот же вечер я пошла, купила всё необходимое и попробовала приготовить эти пирожки по маминому рецепту. Думала, что не помню его, но руки всё сделали сами. На мгновение воцарилась тишина, но затем она резко повернулась к нему и сказала: — Хочешь, приготовлю? — Канари спокойно смотрела на него, хотя пальцы слегка нервно перебирали край одеяла. — Может, тебе понравится. — И как ты собралась это делать? — покосился он на неё. — Ты еле двигаешься. — Тогда ты мне поможешь, — фыркнула она. Учиха коротко хмыкнул, скрестив руки на груди, а затем спросил: — Что нужно купить? Её глаза на мгновение потеплели, что-то едва уловимое мелькнуло в них и тут же исчезло. Воспоминание оборвалось так резко, словно кто-то вырвал его из груди. Обито тяжело втянул воздух, пальцы сами собой сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а ногти сквозь перчатки впились в ладони. Он медленно разжал их, переводя взгляд вокруг: разбитая мебель, осколки стекла, холодный ветер из распахнутого окна. Его прежний покой, который он обретал в этом доме, разлетелся вместе с ними. Прошло две недели. Обито всё чаще ловил себя на том, что теряет привычную концентрацию. Вместе с Канари исчезла и та рутина, которая хоть немного делала его похожим на живого человека. Мысли о ней возвращались сами собой: куда она ушла? Жива ли вообще? Навязчивое желание просто проверить, где она, раздражало своей постоянностью. В конце концов ему просто надоело тратить время на эту борьбу с самим собой. — Найди Канари, — безэмоционально приказал он Зецу. Чёрная половина отозвалась скрипучим, полным подозрения голосом: — Ты же сам недавно избавился от неё. Зачем она снова тебе понадобилась? Он полностью проигнорировал вопрос, отдавая дальнейшие распоряжения: — Как найдёшь — сразу возвращайся. Она не должна тебя заметить. Когда Зецу появился с информацией, Обито на мгновение замер. Его глаз слегка расширился от неожиданности, а плечи едва заметно напряглись. «Какого чёрта она там делает?.. Проклятая Суйрен». Той же ночью Учиха переместился к дому Суйрен Сузукино — одарённой пожилой травницы. Когда-то она была молодой куноичи Киригакуре с редким по тем временам талантом к созданию сложных медицинских средств, балансировавших между лекарством и ядом. В период внутренних конфликтов в деревне её способности начали активно использовать для разработки опасных препаратов и методов, способных воздействовать на состояние чакры и поведение шиноби. После одного из инцидентов, когда последствия её работы вышли за пределы допустимого, а ответственность фактически возложили на неё, Суйрен была вынуждена бежать из Кири, спасая собственную жизнь. Позже она поселилась в отдалённой маленькой деревне Страны Огня и отказалась от боевого применения своих знаний, оставив лишь лечебную практику. Провести восстановление Канари именно в этой деревне было его осознанным решением, хотя он и не собирался знакомить её с Суйрен. Помимо удобного расположения, безопасности и обустроенного дома, именно здесь когда-то произошли события, напрямую связанные с девушкой. Точнее, её мать и она сама родились в этом месте. Пока мирное, немногочисленное население жило своим привычным укладом, за ширмой существовал совсем другой мир со своими грязными подробностями, о которых никто даже не догадывался. Для них Суйрен была благородной целительницей, её уважали и слепо доверяли. Но Обито знал её и другую сторону. Уже одно сотрудничество с Мадарой, делало её далеко не святой женщиной. А то, как юная Сузукино поступила с бабушкой Канари, даже у него вызывало отвращение. Как бы она ни пыталась искупить это, он знал, что чувство вины старуха унесёт с собой в могилу. Учиха медленно, не издавая ни единого звука, вышел на дорожку к дому, всматриваясь в тёмные окна. Где-то там, с большой вероятностью, уже спала Канари, и одно только осознание этого принесло ему какое-то безумное облегчение. Она рядом. С ней всё в порядке. И он может увидеть её хоть сейчас. Обито свернул направо, проходя мимо окон первого этажа, затем вдоль высокого деревянного забора, где трава становилась всё выше. Вскоре он остановился возле калитки, тихо приоткрыл её и вошёл в сад Суйрен, который с каждым годом становился всё богаче разнообразными травами. Она действительно знала своё дело и, скорее всего, хотела передать это своей дочери и внучке. Он шагал между рядами растений, и чем ближе подходил к террасе, тем отчётливее видел силуэт женщины. Её золотые глаза, несмотря на старость, всё ещё были настолько яркими, что едва заметно светились в темноте. Она сидела в большом кресле, которого раньше здесь не было, закутавшись в тёплое хаори, и смотрела прямо на него, словно ждала его уже не одну ночь. Учиха преодолел расстояние между ними и, поднявшись по трём ступенькам, остановился напротив неё. Суйрен неторопливо подняла взгляд на его маску, затем молча указала подбородком на стул рядом с собой. Дерево едва слышно скрипнуло под его весом, когда он сел. Он расслабленно откинулся назад, свободно расставил колени и устроил сцепленные в замок ладони на бёдрах. — Меня не устраивает, что ты лезешь не в свои дела, Суйрен, — ледяные слова Обито нарушили молчание. Из её груди вырвался короткий сухой смешок. — Ты сейчас пытаешься обмануть меня или самого себя? — спокойно спросила она. — Тебе просто не нравится осознавать, что она может жить без тебя. А ты… как я вижу, без неё уже нет. Его пальцы ещё сильнее сжались между собой. Старуха всегда была остра на язык. Она не боялась последствий своих слов, потому что знала, кто скрывается под маской. Суйрен помогла Мадаре выходить Обито, но оставалась в живых вовсе не поэтому, а потому, что до сих пор представляла собой полезную единицу. Он не хотел на это реагировать. Что бы Учиха сейчас ни сказал, всё звучало бы бессмысленно. Её было трудно обмануть, она обладала такой проницательностью, какой он не встречал ещё ни в одном человеке. — Я злюсь, что ты так поступил с ней, — её голос стал заметно жёстче. — Сначала едва не убил, потом самоотверженно оберегал, а в конце концов выбросил, как ненужную вещь. Обито не пошевелился. Лишь его единственный глаз опасно блеснул в темноте, когда он холодно отрезал: — Меня не интересует твоя оценка моих поступков. — Я никогда их и не оценивала, — огрызнулась она. — Но всё, что касается Канари, — совсем другое дело. — Напомнить тебе, как ты поспособствовала изнасилованию её бабушки? — жестоко, с явным отвращением выплюнул ей прямо в лицо Учиха. Краем глаза он уловил, как её непоколебимая уверенность дала трещину. Тонкие морщинистые пальцы судорожно вцепились в ткань накидки. На её шее дрогнула жилка, она тяжело и болезненно сглотнула, не в силах скрыть слабость перед этой обнажённой правдой. Ей понадобилось меньше минуты, чтобы взять себя в руки. — Зачем ты пришёл? — ровно спросила она, перескакивая с неприятной для неё темы. — Убедиться, что ты не рассказала ей лишнего. Суйрен покачала головой, словно удивляясь его словам. — Не рассказала. Я солгала ей, что впервые увидела тебя, когда ты приходил за травами. Густая мгла террасы дышала ночной сыростью. Вокруг раздавалась лишь беспрерывная музыка природы, где десятки невидимых сверчков в такт подпевали друг другу, заполняя окружающую тишину. Напряжение, которое незаметно сопровождало его, отступило. Он чуть расслабил плечи, ощущая привычный контроль над ситуацией. — Я нашёл Ёсито, — сказал Обито, и вся враждебная атмосфера между ними снова рассеялась. — Его слова о Хидзуме подтвердили правдивость твоего рассказа. Он повернул к ней голову и продолжил: — Меня беспокоит, что в памяти Канари её мать не такая, какой ты и Ёсито её мне описывали.— Учиха посмотрел на освещённый луной профиль старухи. — Могла ли она измениться ради своей дочери? Неподалёку раздался сильный порыв ветра, а следом треск сухого дерева, которое с грохотом рухнуло на землю. Суйрен даже не вздрогнула, продолжая смотреть на свой сад. — Я убеждена, что Хидзуме родилась такой, — глухо произнесла она. — В ней с рождения отсутствовала та часть, которая отвечает за эмпатию. Она не знала, что такое жалость, страх или радость. Её глаза всегда оставались пустыми, как у фарфоровой куклы. Для неё другие люди были просто мясом, инструментами или препятствиями. Обито молчал, внимательно слушая. В мире шиноби было много жестокости, но даже самые безумные убийцы испытывали хоть какие-то эмоции. То, что описывала Суйрен, производило впечатление абсолютной пустоты. — Удержать её разум в нормальном состоянии могли разве что сильные успокоительные, — она перевела взгляд на пол. — Те, что подавляют рефлексы и загоняют сознание в серый туман. Я потратила довольно много времени, чтобы создать их. После рождения Канари я подмешивала их ей в еду, и, казалось, они действительно работали. Суйрен сделала короткую паузу, выпрямляя спину. — Но когда Хидзуме забрала ребёнка и исчезла, я сомневаюсь, что она продолжала что-либо принимать. Скорее всего, она даже не подозревала, что с ней что-то не так. Для неё её восприятие мира было единственно правильным. Измениться сама она не могла, даже если бы захотела, ей просто нечем было чувствовать такую потребность. Запах влажной земли и сладких цветов долетел до террасы, смешиваясь с ночной прохладой. Лунный свет выхватывал из темноты лишь чёткие очертания их фигур, оставляя всё остальное скрытым в тенях. — И единственным её спасением стал Ёсито, — добавила она. Учиха плавно повёл плечом, расцепляя замок рук на коленях. — Она его не любила. Такие, как она, физиологически не способны любить, — объяснила Сузукино. — Он был её абсолютной одержимостью. Её якорем, за который она вцепилась мёртвой хваткой, чтобы имитировать жизнь. Она видела смысл своего существования исключительно в нём. Пока Ёсито был рядом, она могла копировать человеческое поведение, быть нежной, плакать и улыбаться тогда, когда это было нужно. Женщина устало коснулась виска двумя пальцами, массируя его. — Возможно, она играла роль хорошей матери, потому что Канари была его частичкой. Но даже в самой лучшей симуляции случаются сбои. Её последние слова растворились в темноте, не встретив никакого ответа. Они оба застыли, погружаясь в собственные мысли. Молчание продолжалось до тех пор, пока лёгкие капли дождя не начали отбивать ритм по крыше террасы. — Я рада, — неожиданно тепло и тихо произнесла Суйрен. Обито удивлённо посмотрел на старуху. — Чему ты рада? — Тому, что Канари физиологически отличается от Хидзуме. — Впервые за весь разговор она повернулась к нему всем корпусом, и её глаза впились в отверстие маски, словно пытались вывернуть его наизнанку. — Она умеет чувствовать. Я собственноручно это проверила. Но… Его тело резко охватил ледяной холод, которому неоткуда было взяться. — Вечно это «но»… — она горько и болезненно усмехнулась. — У неё тоже есть свой якорь. Тяжёлое осознание ударило куда-то под дых. Обито резко поднялся. Стул жалобно скрипнул и качнулся назад, но он одним уверенным движением удержал его на месте, лишний шум ему сейчас был ни к чему. Для него этот разговор на сегодня был окончен. Он услышал достаточно. — Я позаботилась о том, чтобы до Канари дошла информация о прошлом её бабушки и матери, — старуха по-прежнему не сводила с него взгляда. — И не смей этому помешать, Обито. — Её голос стал ниже и наполнился угрожающими нотками. Плечи Учихи невольно дёрнулись, когда до него дошло, что она произнесла его настоящее имя, которое не звучало из её уст с тех пор, как он надел эту маску. Он резко посмотрел по сторонам, проверяя, не услышал ли этого кто-нибудь. — Суйрен… Но она не дала ему договорить. — Моя жизнь подходит к концу, — сказала она. — Может, месяц. Может, я и двух недель не протяну. Я чувствую, как организм начинает угасать: конечности немеют, кровь уже не доходит куда нужно. Ногти, видишь какие? — старуха мельком посмотрела на свои руки. — Уже синеватые. И постоянно холодные, даже в тепле. Дыхание по ночам становится неровным, я сама это слышу. Да и кожа… — она коротко взглянула на своё запястье, — между ней и костью уже почти ничего не осталось. Женщина говорила об этом так же спокойно, как говорят о погоде или о том, что приготовить на ужин. — Цубаки ей всё расскажет. Обито лишь кивнул и медленно направился к выходу с террасы. Ему нужно было всё обдумать. Когда он ступил на траву, Суйрен в последний раз бросила ему вслед: — Канари на втором этаже, крайняя комната справа. Но дай ей хотя бы ещё неделю покоя. Она и так уже душой и телом твоя. Учиха и сам не понял, как оказался на ветке старого дуба. Густая крона надёжно скрывала его силуэт от посторонних глаз, оставляя лишь узкий просвет к окну. Он нашёл нужный угол, не вплотную, но достаточно близко, чтобы видеть комнату. Она спала на боку, отвернувшись от него. Из-под белой простыни мягко выбивались чёрные волосы, а лунный свет, падавший наискось сквозь стекло, играл в них холодными отблесками, словно в потоке тёмной воды. Что-то в его груди медленно разжалось. Он просто смотрел на неё, чувствуя тихое, почти безрассудное желание прикоснуться к этим волосам. Провести по ним ладонью, всего один раз, ничего больше. Но он не сдвинулся с места. Обито стал периодически следить за ней. Ему приносило странное, непонятное удовольствие наблюдать, как она идет на тренировку с тем сосредоточенным выражением лица, всё больше возвращая себе твердость движений, оттачивая удары и шаг за шагом отвоевывая полный контроль над чакрой. Как вечером проходит мимо закусочной, превратившейся в забегаловку, даже не догадываясь, кому когда-то она принадлежала. Как ночью долго ворочается в постели и в конце концов засыпает. Со временем он выучил её постоянное расписание. Её лицо оставалось холодным и сосредоточенным, она существовала где-то глубоко внутри себя, и это было для неё естественным. Немногословная, немного настороженная среди людей, но походка всегда твёрдая и уверенная. Но однажды ночью Канари нарушила свой распорядок… Когда Обито тенью опустился на привычную ветку дерева и взглянул в сторону окна, он ожидал увидеть темноту, она уже давно должна была спать. Но сегодня сквозь стекло пробивался слабый, дрожащий свет свечи на прикроватной тумбочке. Канари лежала на кровати, опершись спиной о стену. Она смотрела перед собой с завороженным видом, будто там кто-то стоял. Учиха немного изменил положение и придирчиво просканировал комнату, окончательно убеждаясь, что девушка там абсолютно одна. Её щеки постепенно заливались ярким румянцем. Веки медленно закрылись, а брови болезненно свелись на переносице, словно она всеми силами пыталась отогнать какой-то навязчивый образ из своего сознания. Девушка бессильно откинула голову, и в следующее мгновение внутри Обито всё вспыхнуло огнём. Её тонкие пальцы выскользнули из-под одеяла, нежно скользнули по животу поверх ночной рубашки и, наконец, коснулись груди. Подушечка среднего пальца обвела сосок, который уже твёрдо проступал сквозь тонкую ткань. По его телу прокатилась почти парализующая волна жара, контрастируя с прохладой ночи. Мышцы отяжелели, ноги на секунду стали ватными, а где-то глубоко внизу живота зародился первый, едва ощутимый, но тягучий спазм. Её колени подтянулись и по инерции широко развелись. Затем вторая рука плавно вынырнула из-под одеяла, Канари поднесла два пальца к припухлым губам и медленно погрузила их в рот, оставляя на коже влажный блеск. « Нет… она ведь не будет…» Наблюдая за этой сценой, Обито почувствовал, как разум стремительно сдаёт позиции. В паху мгновенно сконцентрировалось всё напряжение. Затвердевший член глухо пульсировал в такт учащённому сердцебиению, полностью подчинившись этому зрелищу. Когда её рука снова скрылась под покрывалом на бедрах и начала двигаться осторожными круговыми движениями, он возненавидел всё постельное белье на свете. Ему хотелось сорвать это проклятое одеяло одним резким движением, чтобы ничего не мешало смотреть, как она себя касается. Как её пальцы скользят по мокрой от возбуждения коже. Учиха перевел взгляд с вздымающейся ткани снова на её лицо, резко выдохнув воздух сквозь стиснутые зубы. Ресницы девушки лихорадочно трепетали, когда глаза невольно прикрывались от накатывающих волн удовольствия. Нижняя челюсть слегка отвисла, выпуская прерывистые, приглушенные выдохи. Она закусила уголок губы почти до побеления, полностью растворившись в собственных ощущениях, пока на висках блестели мелкие капли пота. «О ком ты думаешь, Канари… Кого ты сейчас представляешь между своих ног… Меня? Или всё же кого-то другого?» Движения её руки становились всё быстрее, рот открылся в немом стоне, а спина выгнулась идеальной дугой, натягивая шелк рубашки. Обито облизал губы под маской, не сводя с неё глаза. Член затвердел настолько, что плотная ткань штанов начала ощутимо давить, создавая уже не просто напряжение, а дискомфорт. Пытаясь хоть немного ослабить эту тесноту, он потянул материю на бедре, рассчитывая дать себе больше пространства. Но это лишь обострило ощущения. Стоило грубому шву скользнуть по напряжённой плоти, как от этого короткого трения вниз ударил такой острый, пронзительный разряд, что ему пришлось до хруста стиснуть челюсти. Он безошибочно понял, что она уже на грани, когда покачивания её тела стали более резкими и требовательными. Из-за этого одеяло начало медленно, сантиметр за сантиметром, сползать вниз, обнажая разведенные, гладкие бёдра и темный край трусиков. «Давай. Покажись мне. Подвигай бедрами сильнее. Я хочу увидеть всё». Обито, сам того не осознавая, подался всем телом вперед, делая слепой шаг, и в тот же миг небольшая сухая ветка, отходящая от основной, тихо хрустнула под весом и сорвалась вниз. Он мысленно выругался. Этого звука оказалось достаточно, чтобы её тело резко замерло. Канари осторожно приподнялась, садясь на кровати. Она быстро потушила свечу и повернула голову к окну. Учиха беззвучно отступил на два шага назад, полностью скрываясь в густой листве и занимая для себя выгодную позицию, готовый в любой момент исчезнуть. Девушка порывисто соскочила с ложа. Даже с расстояния он чётко видел её темный силуэт. И на дне его сознания шевельнулось темное желание быть разоблаченным. Чтобы она нашла его и поняла, что он всё это видел. Канари украдкой приблизилась к окну, прислонившись к стене сбоку, и полностью исчезла из его поля зрения. Через какие-то две секунды раздался едва слышный щелчок рамы, и она мягко, словно кошка, спрыгнула вниз, приземлившись голыми ступнями на прохладную траву. Он почувствовал откровенное недовольство. «Ты в таком виде собралась драться?» — Вдоль позвоночника мазнул колючий холод от одной лишь мысли: «А если бы на моем месте был кто-то другой?» Пока она мешкала в комнате, Обито уже продумал маршрут отступления так, чтобы поиграть с её нервами, но не показать себя. Канари осторожно ступала между густых крон старых деревьев, пристально сканируя ветви наверху. Тонкая ткань рубашки подчеркивала линию её нагих бёдер и темный контур белья, но она, кажется, совсем не переживала о своем внешнем виде. Она выжидала внизу, не рискуя сразу лезть на деревья, где обзор из-за темноты был бы хуже и не таким маневренным. — Выходи. Я знаю, что здесь кто-то есть, — раздраженно произнесла она. Обито не пошевелился. Он полностью слился с природой, ожидая, когда же она наконец начнет действовать. — Я не повторяю дважды. Выходи, и, может быть, я тебя пощажу, если найдешь хоть одно логичное объяснение, почему ты здесь. Но если мне придется лезть за тобой самой — первое, что я сделаю, это вырву тебе глаза. «Какая дерзкая». Его губы под маской растянулись в довольной улыбке. Возбуждение всё ещё бурлило внутри. «Она блефует. Не уверена до конца, поэтому не хочет себя перетруждать». Ему чертовски нравилось с ней играть. Учиха нарочно перенес вес на другую ногу, позволив коре под своей сандалией едва слышно хрустнуть. Канари напряглась, словно натянутая тетива, впилась взглядом именно в то дерево, где он прятался, и тут же сорвалась с места. Девушка преодолела расстояние по траве и рванула вверх по стволу. Острый адреналин ударил в голову, он так давно не испытывал этого специфического азарта. Как только она взлетела на нижнюю ветку, он на долю секунды для неё оказался в слепой зоне из-за густой листвы. Обито бесшумно скользнул на противоположную сторону массивного ствола. Используя ширину дерева как визуальный щит, он оттолкнулся от коры и в полете перепрыгнул на соседний ясень, крона которого сплеталась с другими ветвями. Этот идеально рассчитанный маневр дал ему ту самую необходимую фору. Пока Канари прочесывала его первое укрытие, он уже успел разорвать дистанцию до безопасного предела и плавно отступил, оставляя после себя лишь встревоженный шелест ночной листвы. Обито переместился к водопаду, надёжно спрятанному между отвесными скалами. Он любил это уединенное место, потому что здесь вода всегда помогала остудить голову. Учиха неторопливо подошел к крутому берегу, на ходу сбрасывая плащ и маску. Затем так же спокойно стянул через голову темный верх, избавился от штанов, оставаясь в одном белье. Мужчина вдохнул влажный, насыщенный запахом воды воздух и остановился на самом краю обрыва, глядя на бурный поток внизу. Он без колебаний прыгнул в пустоту, и его тело стремительно понеслось вниз. Обито закрыл глаз и раскинул руки, полностью подчиняясь силе притяжения и искренне наслаждаясь короткими секундами свободного полета. Вода приняла его с громким всплеском, поглощая с головой. Этот ледяной удар сработал идеально, он мгновенно остудил кожу и смыл остатки того тяжелого возбуждения, которое всё ещё пульсировало в крови. Обито вынырнул на поверхность, нарушая поверхность воды, и шумно выдохнул. Бледный лунный свет скользнул по его мускулистому торсу и широким плечам. Он поднял руку и провел пальцами по мокрым волосам, зачесывая их назад. Холодные капли стекали по его шее и груди, окончательно возвращая разуму привычную ясность и холодный расчет. «Пора возвращать её», — спокойно решил он, окончательно принимая свои желания.