Обыденность непостоянства

— Давайте поужинаем здесь. — Кисаме говорит лениво, не поворачивая головы в его сторону. Указывает небрежным движением пальца на случайную закусочную с хлипкими столиками. Ответа тоже не ждёт — как и всегда, Итачи знает, что может лишний раз не говорить. Ему всё равно, где и что ужинать. Закат сегодня неяркий: небольшие хижины, встающие на пути, красятся в серо-голубой. Громоздкие плащи, шляпы со звенящими колокольчиками и Самехада скрываются несложным гендзюцу, от которого усиливается покалывание в глазах. В последний раз они ели, кажется, довольно давно, но в отличие от Кисаме, прибавившего шаг на пути к закусочной, Итачи привычно шёл чуть позади, не чувствуя голода. Иллюзии без труда скрывают их внешний облик, он дорисовывает им случайно всплывшие в памяти недавно увиденные лица, не слившиеся с другим потоком информации, а оставшиеся среди неё чёткими картинками. Полезный материал для подобных нужд. Итачи секундно хмурится, когда замечает, что свет над их столом слишком яркий, и тут же инертно проверяет осторожным срезом взгляда, не заметил ли этого Кисаме. Не заметил. Он сейчас внимательно изучает меню на пожелтевшей бумаге. В это мгновение можно поймать момент и полноценно прикрыть глаза, освободившись от навязчивой рези. — Итачи-сан, что возьмёте? Он вчитывается в выцветшие названия и тратит больше времени на фокусировку зрения, чем на сам выбор. Через время им приносят еду, и Итачи с безразличием наблюдает за тем, как Кисаме разом откусывает большой сочный кусок мяса с кровью, съедая всё, что ему принесли практически в один присест. Он думает, что ему нравится, каким живым ощущается Кисаме сейчас, пока он сам медленно перебирает палочками рис и овощи в своём гохане. — Вы больше не будете? — Спрашивает Кисаме, деликатно вытирая рот салфеткой, когда его тарелки оказываются пусты. Итачи качает головой и кладёт деньги на стол. Когда они уходят, и яркий свет над головой сменяется загустевшими сумерками, дышать становится легче. У них не много выбора касательно ночлега — обычно ориентировкой в местности всегда занимается он (хороший способ применить накопившиеся знания о расположении и устройстве случайных деревень, обозначенных на карте маленькими точками, которые он непроизвольно запомнил), и, насколько Итачи знал, гостиница была здесь только одна. Они неторопливо направляются в её сторону. Ночью здесь тихо: по пути им почти никого не встречается, кроме собравшихся в кучку пьяниц и двух детей, загулявшихся до ночи и теперь получающих выговор от матери на крыльце. В сторону последних Итачи старается долго не смотреть. Повсюду гражданские. Главное — что здесь нет шиноби. Они берут два номера на втором этаже, поднимаются по ветхой лестнице, которая трещит под каждым шагом, и, наконец, оказываются за закрытыми дверями. Итачи выдыхает чуть громче обычного — выдох получается дрожащим и сбивающимся к концу — тянется рукой к зажмуренным векам и коротко трёт их тыльной стороной ладони. После чего снимает плащ и шляпу и аккуратно вешает их на крючок, вбитый в потрескавшуюся стену. Расстегивает обувь и ставит её у стены носочек к носочку. Проходит вглубь комнат в полной темноте. Ноздри тут же забивает затхлый, отдающий прелой сыростью запах. По правую сторону очень кстати оказывается уборная, он тут же сворачивает к ней, и, опираясь ладонью о холодную стену, нащупывает выключатель, заставляющий озариться пожелтевшую плитку бьющим по вискам белым светом. Затем падает на колени перед унитазом, рефлекторно зажимая рот в попытке прокашляться. Нет смысла сдерживаться, Кисаме давно знает об этих его слабостях. Но скрывать всё, что он в состоянии скрыть — слишком глубоко вживлённый в сознание рефлекс. Сегодня он слишком много думал о Саске. Всё вокруг напоминало о нём случайными вспышками: взгляд ребёнка уже мёртвого шиноби, ставшего их заказом, его слёзы и проклятия… Итачи видит кровь на своей белой ладони неожиданно отчётливо. Она плавно перетекает с ладони к запястью и струится вниз, почти повторяя изгиб его просвечивающих сквозь ставшую излишне тонкой кожу вен. Где-то над ухом ритмично капает вода из крана. Он ухватывается за раковину, ища точку опоры, чтобы подняться и умыться, но осекается, когда чувствует, как в грудной клетке, кажется, возгорается настоящий огонь и сжигает её заживо. Ощущение похоже на использование Катона, только на себе и без печатей. Или же кто-то превращает содержимое его рёбер в месиво изнутри кунаем, искусно обходя жизненно-важные точки, следуя его безмолвной, но явной просьбе отсрочить свою кончину. Итачи прислушивается, нет ли за дверью шагов. Раньше Кисаме любил наведываться к нему, когда чуял кровь, но со временем он отучил его от этой привычки. — Откуда мне знать, что вас не убивают? — Ты знаешь многих людей, способных убить меня? — Немногих, — странно говорит Кисаме тогда, прищуривая глаза и наклоняя голову, — совсем немногих, — после чего уходит. Шагов за дверью не слышно. Он обливается потом, впивается в ткань одежды у груди и оттягивает её в бессознательной попытке уменьшить жжение, после чего, наконец, поднимается с колен и поворачивает кран у раковины, из-под которого выбегает крупный таракан и начинает семенить по растрескавшейся плитке. Холод освежает его горящие щёки и лоб. Кран у раковины закрывается, и с проскрипом открывается другой, в душевой. Мокрые волосы холодят шею, когда голова соприкасается с твёрдой подушкой. Итачи знает, что не заснёт сегодня — картины, рисующиеся под закрытыми веками, оповещают об этом заранее. Он и не ждёт сна, темнота уже служит для него незаслуженным благом. Глаза старается больше не открывать: слишком мутными стали контуры предметов под конец дня. Он навостряет заточенный слух и осознаёт, что не слышит из комнаты Кисаме размеренного дыхания спящего. Странно, обычно после миссий он засыпает почти сразу. Через час бесцельного функционирования его неспособного даже на сон абсолютно жалкого тела, Итачи с трудом размыкает налившиеся свинцом веки и пытается сфокусировать зрение в темноте: предметы стали чуть чётче. Он плавно перемещает взгляд к незанавешенному окну и натыкается на взошедшую луну — она сегодня полная. Отворачивается. Кисаме за стенкой прочищает горло. Итачи вспоминает, как они впервые переспали — это произошло в похожую ночь, когда он в очередной раз проснулся от ощущения крови матери на зубах, а после понял, что это всего лишь его собственная кровь. Кисаме тогда пришёл к нему, его крупные руки с очерченными узловатыми суставами и налившимися венами казались особенно привлекательными. Как и острые зубы, выбивающие любую боль другого рода, кроме той, что проявлялась от их прикосновений к коже — хоть она и была незначительна (что могут значить царапины для шиноби), но оттого не менее притягательной в своей способности перебить в сознании любые образы хотя бы на короткий срок. Итачи окончательно промаргивается и медленно перемещает ноги на пол, стараясь больше не смотреть на полную луну за окном. Волосы почти высохли.

***

Кисаме бы соврал, если бы сказал, что не ждал, когда Учиха снова придёт к нему. Всегда Учиха, никогда не он сам — было что-то неправильное в ином раскладе в его картине мира и представлении об эстетике. Или проще: в собственной безопасности. Эстетики в осторожно опускающемся на его кровать Итачи мало: глаза всё ещё воспалены так, что белки полностью розовые, что отчётливо видно даже в перебивающейся лунным светом темноте. Белки розовые, а зрачки неизменно пугающие большие и беспросветно чёрные, смотрящие упорно на него и молчащие также, как обычно молчат его пахнущие таблетками потрескавшиеся тонкие губы. Тени под веками слишком явные и впалые. Кисаме нравится. Ему почти плевать на то, что ему не давали уснуть хрипы из-за соседней двери. Да что там, ему в любом случае было бы плевать, если бы это не был Итачи. Учиха никогда не приходит к нему за чем-то ещё — другого и не нужно. Кисаме убеждает себя, что не ждёт, но возбуждается сразу же, как прогибается совсем рядом край затхлого матраса. Сразу же, как тонкая кисть особым, свойственным только ему неторопливо-медленным жестом поднимается и тянется к выбившимся из хвоста прядям, заправляет их за ухо, ещё раз впивается долгим взглядом и только после этого склоняется ближе. Кисаме отслеживает каждый его жест. Впитывает. Сглатывает, когда Итачи утыкается ему в шею и с прохрипом глубоко вдыхает, а рукой ползёт к плечам, находя жабры и осторожно проводя по ним подушечками пальцев. В таком положении хорошо чувствуется его смазывающий оставшиеся мысли запах волос. Кисаме пытается за эти мысли ухватиться: — Итачи-сан, вы… — Бледная, подсвеченная в темноте рука ложится теперь на полувставший член, уже натягивающий ткань трусов. Матовая чернота поднимается и снова напрямую встречается с ним. Его глаза не выражают ничего. Абсолютная, стягивающая пространство пустота. Рука пробирается под резинку и обхватывает член полностью, начиная медленно придрачивать, обводя большим пальцем головку и оттягивая кожу. Он привык каждый раз напоминать себе, что это не гендзюцу, и на всякий случай проверять, зная, что даже если бы это было оно, он бы из него не выбрался. Осознание себя в иллюзии каждый раз похоже на пощёчину; выбраться из неё значит в первую очередь осознать. Кисаме чувствует слишком сильное желание оторвать от себя руку Учихи и уложить его на лопатки, чтобы окончательно подмять под себя. После очередного прошибающего током движения ладони на его члене он так и делает: упирается в острые плечи и опускает его на кровать, нависая сверху. Учиха продолжает смотреть прямо на него, не моргая. Волосы разметаются по простыни острыми прядями, открывают его бесстрастное лицо и шею с натянутыми жилами, в которые тут же вгрызается Кисаме. Вгрызается не сильно, так, чтобы не поранить. Когда он прокусывал его до крови раньше, Итачи не выказывал сопротивления — он вообще никак не реагировал. Сейчас же его дыхание заметно участилось, а руки, которые Кисаме, удерживая за запястья, завёл за голову, ощутимо напряглись. Он выдыхает ему прямо в ухо: — Вы уверенны? Итачи моргает и Кисаме кажется, что он окончательно тонет в этой непробиваемой чёрной пелене. — Сделай это. Больше ему и не нужно: он тянет вверх футболку, обнажая обжигающее ненормальным жаром тело, обводит выступающие от изгиба спины рёбра и задевает пальцем контур сосков. Отстраняется, чтобы ещё раз посмотреть на представшую перед ним картину: неестественно красивый для этой халупы с прелым матрасом Учиха. Слишком красивый и для него самого тоже. Кисаме до сих пор не понимает, чем вообще мог привлечь Итачи даже для быстрого траха. Он стягивает с него оставшуюся одежду, освобождает его уже полностью вставший аккуратный член с розовой головкой, обхватывает его полностью одним сжатием ладони, пока другой тянется к пока ещё тугому входу. Густо сплёвывает себе на руку и водит два пальца, не оттягивая момент и зная, что Учиха любит резко и сразу — он и сам так любит. Вспоминает, как когда с неохотой брал его в первый раз, он был ещё девственником, который, похоже, даже сам себе никогда нормально не дрочил. — Вас не смущает, что мы напарники? — Говорит, скалясь сквозь зубы и еле сдерживая открытую усмешку от вида серьёзного и сосредоточенного лица Итачи, когда тот говорит своим низким бархатистым голосом о сексе. — Нет. — Его голова чуть склоняется в сторону, и это единственное, что меняется в его ровных маскообразных чертах. — Напарники мы, или нет — это не имеет значения. Мы не служим одной деревне, не состоим в её структурах — в данный момент мы находимся друг с другом в удобной близости. Кисаме тогда спросил его, почему он не идёт к проституткам, как часто делал сам в его возрасте, и как делают многие шиноби, особенно нукенины, зачастую не скованные высокодуховными представлениями о любви и уж тем более о быстром перепихоне. Позвал с собой. Кисаме уверен, что Учиха мог бы даже не платить. Тот отказался, сославшись на то, что его это не интересует. Ещё бы — представить Итачи с его выхолощенным клановым воспитанием, читающемся в каждом жесте, в подобном месте странно, но от того только более любопытно. — Сам секс не интересует меня как таковой. — А что тогда? Кисаме сложно сдерживаться дольше, да и в этом нет смысла, потому что Итачи тоже смотрит на него из-под полуприкрытых век с нетерпением. Лента на его волосах почти окончательно сбилась, пряди растрепались, а белые щёки покраснели пятнами, отливающими в полумраке фиолетом. Его член мажет плоский впалый живот поблёскивающим предэякулятом, в то время как длинные пальцы непроизвольно сжимают простыни. Этот момент уж очень нравилось растягивать, таким способом выбивать на лице Итачи хоть какие-то проблески жизни. Кисаме вбирает в руку член и пару раз проводит по всей длине, прежде чем развести бёдра Учихи шире и пристроиться между ними, а после медленно приставить головку ко входу, и, встречая сопротивление, начать погружаться также медленно, чтобы отследить каждый неровный вздох, каждый излом бровей. Сейчас Итачи опустил веки, притих и напрягся, а когда Кисаме вошёл полностью, слегка нахмурился, сильнее развёл бёдра и чуть выгнулся в спине. Чернота распахивается снова и теперь кажется ещё темнее, чем раньше. Он всё также слишком пристально сверлит взглядом, но теперь его сухие губы чуть приоткрыты и среди них можно разглядеть мелькающий кончик языка. Итачи облизывает их, и Кисаме не удерживает порыв прикоснуться к ним своими — они редко целуются за ненадобностью. Его не отталкивают, а наоборот, начинают вязко и влажно отвечать, задевая языком очертания острых зубов. Во рту у него всегда пахло кровью, а теперь запах усилится. Он толкается резко и рвано, входит на всю длину и с отчётливым шлепком бьётся яйцами о кожу. Отрывается от уже не таких сухих губ Итачи только для того, чтобы заменить язык пальцами, проскользить до нёба и насладиться тем, как легко они принимаются, не встречая никакого сопротивления. Кисаме хочется почувствовать эти потрескавшиеся губы на своём члене, он очень любил, когда Учиха ему отсасывал, да и ему, похоже, тоже нравилось, судя по тому, как он кончал во время минета, едва прикоснувшись к себе. С ещё одним стремительным толчком в установившемся темпе, дыхание Итачи начинает сбиваться, он тянется сначала к мышцам груди Кисаме, а потом смазанным касанием съезжает к боку. Второй рукой он находит вторящий каждому толчку член и поглаживает его по всей длине. Кисаме вынимает пальцы из его рта с влажным звуком, голова Учихи тут же падает набок, щекой он теперь упирается в съехавшую ткань. Упавшая на острый профиль прядь чёлки пересекает его скулу контрастной чернотой. Он тянется её откинуть. Зарывается рукой в спутавшиеся чернила и сминает, наслаждаясь тем, что хотя бы в такие моменты может прикоснуться к этим волосам. Становится жарко. Он выходит из Итачи и переворачивает его на живот, ухватываясь за рассыпавшиеся по бледной спине волосы уже полноценно и собирает их в кулак, пока другой рукой направляет стояк внутрь. Войти получается не сразу, Итачи под ним съезжает ниже и громко сглатывает, когда Кисаме начинает двигаться. Его выступающие сквозь прозрачную кожу очертания лопаток и проступающие кости позвоночника у шеи выглядят по-особому чарующе сейчас. Он начинает вбиваться быстрее, отводит бёдра и прижимает их снова до того момента, пока в голове не останется ничего. Только запрокинутая от натяжения волос голова Учихи и дурманящий запах его кожи. По виску и спине стекает пот, а в горле становится слишком сухо. Итачи, продолжающий себе дрочить, начинает мелко подрагивать и изгибаться, а бёдрами подаётся навстречу. Кисаме перехватывает его член у основания. — Не так быстро. Кисаме хочет видеть его полностью во время оргазма, потому перехватывает запястья, сгибает в локтях и упирает их в матрас — простынь сбилась окончательно. Заставляет наклониться ещё ниже, снова податься тазом навстречу, насадиться глубже бёдрами на его член. Он и сам уже близко, а потому сбивается с ритма и ощущает, как горячая теснота обволакивает его полностью и выскребает из черепа остатки мозгов. Учиха приподнимается, когда он отпускает его запястья, и поворачивается через плечо. Только от его вида уже хочется кончить: поплывший взгляд, тонкие влажные пряди у лица, одна из которых зацепилась за припухший налившийся краской рот, изломившиеся у внешних кончиков тонкие брови. Кисаме не кажется: его взгляд и правда требовательный. Он не замечает, как замедляется, засмотревшись. Он снова переворачивает его на спину и сразу же возвращает себе утраченный жар, погружаясь так глубоко, как только может. Закидывает ногу Итачи себе на плечо, чтоб подобрать лучший угол. Кисаме негромко рычит и тяжело дышит, желая услышать и стоны Учихи тоже, но тот, как и всегда, до жути сдержан, несмотря на то, что его привычная ледяная оболочка ломается. Через несколько толчков Итачи, вцепившийся в спину Кисаме, выгибается особенно сильно, откровенно подвиливает бёдрами и трётся зажатым между их телами членом о его живот. Раскрывает шире и слегка закатывает туманные глаза. Его дыхание раздваивается на полувздохах, почти формируясь в тихий бархатистый единственный стон. Кисаме чувствует, как напрягаются удерживаемые крепкой хваткой икры и стопы. Он прекращает движение, наблюдая, как из розовой головки на их животы попадает сперма. После отпускает ногу, напоследок вцепившись пальцами в бедро и перемяв кожу, и наклоняется прямо над ещё сохраняющим такую живую красноту лицом. Кисаме правда не знает, почему Учиха подпустил его к себе. Он смотрит на его изящную шею и жалеет, что не может смять её ладонями — закончится плохо. Им всё ещё нужно выйти на миссию с завтрашнего утра. Постепенно жизнь утекает из черт Итачи, превращая его лицо в неживую совершенную каменную статую: тонкие губы белеют, как и белеет его вся остальная кожа. Кисаме все ещё в нём. Итачи открывает огромные глаза и смотрит. В этот момент хочется провести пальцем по каждой из его блядских ресничек. Кисаме хрипло выдыхает с усмешкой: — Отсосёте мне? Ему кажется, что его сейчас осадят за дерзость, что Итачи очнётся, наконец, от своего странного наваждения, посмотрит на него ядовитым шаринганом и покажет ему, как в такой близости будут выглядеть вращающиеся в зрачках чёрные петли, но вместо этого Учиха перехватывает его корпус и круто разворачивает, меняя позиции. Неужели и правда отсосёт? Остаётся только смотреть с интересом. Его толстый поблёскивающий член ударяется о живот. Кисаме подтягивается ближе к стене и привстаёт, опираясь спиной о жёсткую холодную стену, ярко контрастирующую с нагретым воздухом вокруг, пока Итачи пристраивается между его ног. Завораживает. Аккуратным жестом он перекидывает через плечо мешающие пряди. Кисаме осталось недолго, а потому, когда его член обволакивает тёплый рот, он откровенно хрипло стонет и мгновенно накрывает рукой тёмную макушку. Блядь, как ему хорошо сейчас. Итачи склоняется ниже и невыносимо медленно вбирает всю длину. Его рот кажется таким горячим и влажным, что Кисаме не выдерживает и начинает вбиваться глубже. Нечитаемые чёрные глаза опять смотрят на него снизу вверх, и тут сознание перестаёт работать окончательно: он насаживает его глотку на свой член, грубо удерживая за волосы, выбивая хрипящие гортанные звуки. Не знает, сколько проходит времени, прежде чем замечает скатывающиеся по белой щеке слезинки. А после видит вспышки под веками, низко и протяжно стонет, когда кончает Итачи в рот. Кисаме падает на кровать и несколько секунд смотрит в покрытый пятнами потолок, прежде чем замечает, как сбоку Итачи с дерущим кашлем отхаркивается от его спермы. И, похоже, от своей крови. Звуки его кашля слишком сильно напрягают. Он поворачивает голову и оценивает то, что видит: позеленевший Учиха на коленях на полу выблёвывает его сперму вместе с кровью в свои ладони. После медленно поднимается и удаляется в ванную. Возвращается всё таким же зелёным и до иррационального всплывающего где-то на подкорках страха спокойным. Медленно натягивает бельё и остальную одежду, подбирая её с пола. Медленно находит среди хаоса на кровати ленту и перевязывает волосы. Идёт к двери, перед этим плавно разворачиваясь и размыкая губы: — Спокойной ночи, Кисаме. Дверь закрывается с тихим стуком, пока внутри расползается первобытное, сковывающее чувство — жутко, от всей этой замороженной картины и контрастов, которые ему не суждено понять. От этой границы жизни и извечно ходящей рядом смерти. На следующее утро они как обычно выдвигаются на очередную миссию, не говоря друг другу лишних слов и лишний раз не пересекаясь взглядами. К вечеру Кисаме настойчиво передаёт выбор закусочной Итачи.