В тишине далеких звёзд

Капля была единственным звуком в мёртвом пространстве. Медленное, ритмичное постукивание, словно протекающий кран в забытом доме. Но это была не вода. Это был золотой, божественный ихор, струящийся из отрубленной руки Каосланы. Он прочертил мерцающую, тонкую реку по пещеристой ладони Эона, на которой он лежал. Он был сломанной игрушкой в руках бога. Веки Каосланы затрепетали, тяжёлые, словно свинцовые занавески. Взгляд, затуманенный болью, сосредоточился на возвышающемся над ним колоссальном лице, высеченном из золотой крови и звёздного света. «Когда ты сдашься?» Голос Нанука был не звуком, а присутствием — грохочущей вибрацией, которая потрясла каждую частицу существа Каосланы. Хриплое дыхание замерло в груди Каосланы. «Никогда», – прохрипел он, и слово рвало горло. Он приподнялся на здоровом локте, и золотистая кровь потекла быстрее. «Никогда... НИКОГДА! ТЕБЕ НЕ ПОНЯТЬ ЭТОГО! КОГДА ТЫ УБИВАЕШЬ СНОВА И СНОВА БЛИЗКИХ ЛЮДЕЙ... У НАС НЕТ БУДУЩЕГО!» Слова вырвались из него потоком глубокой душевной боли, сдерживаемой веками. Его губы дрожали, лицо превратилось в маску горя. «Я просто хотел, чтобы они были счастливы... Но этого никогда не случится... ИЗ-ЗА ТЕБЯ!» Он откинулся назад, его дыхание стало прерывистым и поверхностным. Нанук поднёс руку ближе к лицу, разглядывая непокорное существо с пугающим спокойствием. «Глупец», — прорычал Эон. «Если бы ты принял волю Разрушения, ты бы давно освободился». «Нет», — выдохнул Каослана, словно мелькнуло слово. В его глазах всё ещё горел огонёк чего-то несокрушимого. «Я… не выпущу его…» (Сталесклепа) Его обнажённая грудь вздымалась и опускалась с каждым вздохом. «Даже если это означает, что мне придётся пройти через всё это снова… и снова…» На Нанука повисла странная тишина. Огромный большой палец Эона, лежавший между ног Каосланы, медленно начал двигаться. Он скользнул вверх, и его огромный палец ласкал весь его торс прикосновением одновременно нежным и пугающе собственническим. Каослана содрогнулся, испустив долгий, усталый вздох. «Я так устал», — подумал он, и ярость, так долго питавшая его, наконец угасла. «Никакой ярости не хватит, чтобы победить тебя». «Подчинись воле Разрушения, маленькое глупое создание», — голос Нанука стал тише, космическим шёпотом. Кончик большого пальца провёл по волосам Каосланы. «Отпусти!» Протест был слабым, последним угольком сопротивления. Нанук наклонил голову. Невероятно длинный язык цвета золотистого солнца вытянулся и лизнул шрамы на торсе Каосланы. Вкус был золотым, солёным и отчаянным. Каослана резко вздрогнул. «Отпусти меня! Лучше бы я сдох!» Словно в ответ на мольбу, Нанук начал уменьшаться, превращаясь из галактической сущности в высокого, крепкого мужчину. Он держал Каослану на руках, спускаясь; его босые ноги касались потрескавшейся, бесплодной земли пустоши. «Смотри», — сказал он тихим, уверенным баритоном. Их окружало запустение под разрушенным куполом великого скипетра, некогда касавшегося небес. Сквозь трещины мерцали равнодушные звёзды. «Я знаю, что в глубине твоей души есть место для этого», — продолжил Нанук, лишённым эмоций тоном. «Не отрицай экстаза, который ты испытал, когда был вынужден убить своих друзей. Разве часть тебя не… наслаждалась этим?» «Оставь меня в покое!» — закричал Каослана, слабо извиваясь. Нанук осторожно положил его на землю, прислонив к большому гладкому камню. «Ты всего лишь пустая программа, код, повторяющий свой цикл страданий», — сказал он, глядя на расколотое небо. Он спрятал руки за спиной. «За этими звёздами есть гораздо больше. Разве ты не хочешь вырваться? Проложить свой собственный путь… прекрасной, абсолютной завершенности?» Задыхаясь, Каослана с трудом сел. Он смотрел на звёзды, его лицо было словно атлас усталости и боли. Поднял оставшуюся руку, потянувшись пальцами к далёким огням, словно пытаясь выхватить их из пустоты. Они мерцали в ответ, холодные и безмолвные. «Просто сдайся…» Мысль Нанука не была высказана вслух, но она настойчиво засела в голове Каосланы. С последним, судорожным вздохом Каослана опустил голову. Его рука упала. Всё было кончено. Нанук опустился перед ним на колени, крепко схватив его за подбородок. Он приподнял голову Каосланы и поцеловал его. Это был не поцелуй страсти, а покорения. Это была печать на контракте, подписанном кровью и слезами. Глаза Каосланы расширились от потрясения, а затем закрылись. Его лоб, когда-то нахмуренный в знак неповиновения, разгладился, оставив выражение безмятежного спокойствия. Впервые за целую вечность крик в его голове стих. Поцелуй Нанука становился глубже, властным и всепоглощающим. Его язык переплелся с языком Каосланы, одна рука гладила его грудь, а другая безжалостно запуталась в его волосах. Сдавленный стон сорвался с губ Каосланы. Он наклонил голову набок, прервав поцелуй, и тут же почувствовал, как губы Нанука опустились ему на шею, оставляя огненный след по ключицам. Он отдался объятию, и его рука безвольно опустилась на плечо Нанука. Одним плавным движением Нанук поднял бёдра Каосланы, обхватив Эона ногами за талию. Оставшееся сопротивление Каосланы рассыпалось в прах. Он увидел, что сейчас произойдёт, и в голове мелькнула мысль: «Он слишком большой, он не…» «Аааах!» — крик вырвался из его горла, когда Нанук вонзился в него грубо и безжалостно. Одна рука Нанука скользнула к его горлу, пальцы скользнули под чокер и сдавили, перекрывая дыхание. Движения были грубыми, мучительными, и странное, ужасающее наслаждение расцвело в пучине боли. Слёзы экстаза хлынули из его глаз. Каос откинул голову назад — мир перевернулся. Он увидел их – силуэты на фоне звёзд, призраков своего подсознания: Аглаю, Мидею, остальных. «Простите меня…» – прошептал Каослана, слова потонули в рыданиях. «Я… я не…» Он почувствовал точное давление, сокрушительное трение о простату, и его глаза закатились, язык вывалился изо рта. «Здесь!» – выдохнул он, голова поднялась, перед глазами всё поплыло. Он отстранённо наблюдал, как Нанук движется внутри него, идеальный механизм разрушения. Последний, резкий толчок, и горячий поток освобождения хлынул в него. Ощущение сокрушило его последнюю защиту, и он выгнулся, изливая собственную сущность на живот. Нанук слегка отстранился. «Хоо? Я тебе разрешил кончить?» Прежде чем Каослана успел ответить, его перевернули на живот и прижали к холодному камню. Нанук снова вошёл в него резко и внезапно. Рука Каосланы шлёпнула по камню, спина согнулась, когда он прижался лбом к его безжалостной поверхности. Слёзы текли рекой, он стиснул зубы, шепча их имена, словно покаянную молитву: «Простите… Простите… Простите…» Резкий рывок за волосы заставил его обернуться через плечо и увидеть горящие глаза Нанука. «Перед кем ты извиняешься?» — прошипел Нанук, его хватка усилилась. «Тебе следует молиться и просить прощения только у меня». Его рука оставила волосы Каосланы и сжала его горло. Глаза Каосланы распахнулись от удушья, мир вокруг превратился в чёрную тьму. Последний, неистовый оргазм сотряс его тело. Ещё несколько глубоких, мучительных толчков, и Нанук тоже достиг кульминации, рухнув на него и шепча ему на ухо, словно любовник. «Прими меня, всего меня. Начни новую жизнь по моей воле». Дыхание Каосланы стало прерывистым. Тепло разлилось по нему – не от стыда, а от осознания цели. Отрубленная рука восстановилась во вспышке золотого света. Крылья расправились за его спиной, целые и великолепные. Он оглянулся через плечо на бога, который сломал и переделал его. Он первым потянулся за поцелуем. «Я последую твоей воле», — прошептал он в губы Нанука.

***

Прошел один первопроходческий год. На яркой, процветающей планете две луны освещали возвышающиеся шпили мегаполиса. Город гудел внизу, раскинувшись до самого горизонта, словно гобелен мерцающих огней. На самой высокой точке старой обсерватории, на крыше, известной лишь избранным, сидела пара. Воздух был прохладным, с запахом влажного бетона и далёкого дождя, но их общее тепло не давало холоду стихать. Парень обнимал девушку, её голова покоилась на его плече, и они оба смотрели на бархатное полотно ночного неба. Внезапно от космического полотна отделилась крошечная точка света, не больше далёкой звезды. Она начала медленно, плавно опускаться, становясь чуть ярче. «Смотри», — пробормотал парень мягким от удивления голосом. «Звезда!» Девушка выпрямилась, широко раскрыв глаза от детского восторга, который всегда его очаровывал. «Загадай желание! Загадай желание! Скорее!» — шептала она, словно слишком громкий голос мог разрушить чары. Свет, теперь безошибочно угадывавшийся как проносящийся метеор, пульсировал неземным сиянием. Но затем, словно по мановению невидимой руки, его траектория прервалась. Изящная дуга превратилась в жестокую, прямую траекторию. Он не пролетал мимо, а падал на них. Их общий смех замер в горле. Их глаза, расширенные от внезапного, тошнотворного ужаса, не отрывались от пылающего снаряда. Воздух трещал от падения, нарастающий рёв заглушал далёкий гул города. Они застыли, две статуи юной надежды, пойманные в свете фар собственной гибели. Не было ни крика, ни времени на него. Только ослепительная вспышка, оглушительный раскат грома, а потом – ничего. Метеор, чудовищный кулак огня и камня, пробил крышу обсерватории, испарив пару. Но на этом всё не закончилось. Он пронзил здание, словно живое сверло разрушения, а затем обрушился на город внизу. Небоскрёбы, их стальные каркасы скручивались, словно истерзанный металл. Машины превратились в смятые игрушки, люди – в тени, стёртые из бытия. Волна сотрясающей силы пронеслась сквозь блоки, превращая бетон и стекло в вихрь пыли и обломков. Всё на её пути было уничтожено, превращено в кратер дымящихся руин. Затем из самого сердца опустошения поднялся ослепительный свет, некогда бывший «звездой». Он поднимался медленно и размеренно, сбрасывая пыль и грязь разрушения. Достигнув определённой высоты, он вспыхнул, затем слился воедино, скручиваясь и меняясь, пока не принял форму. Каослана парил в воздухе, расправив за спиной крылья, огромные, заслоняющие звёзды. Его фигура была стройной, почти элегантной. Он поднял руку, один палец с когтем был окрашен в багровый цвет. Поднёс её к губам, медленно, неторопливо лизнув, смакуя металлический привкус. Низкий, гортанный смешок вырвался из его губ, исказив их в злобной ухмылке, обнажив острые, как бритва, клыки. Мощным взмахом крыльев он взмыл вверх, прорывая слой облаков. Он широко раскинул руки в жесте извращённого объятия. Позади него начал материализоваться колоссальный нимб – не световой, а из кружащейся пустоты и разрушения. Он запульсировал, затем расширился, становясь всё больше и больше, пока не охватил всё небо, затмив луну и окрасив его апокалиптическим сиянием. И вот они начали падать. Не один, а сотни, тысячи метеоров, словно поток огненных слёз, обрушивающихся на охваченный ужасом город. Сирены завывали, но их звук тонул в нарастающем крещендо криков. Люди хлынули на улицы хаотичным потоком, спотыкаясь друг о друга, с лицами, искажёнными ужасом, они бежали вслепую, не имея возможности скрыться. Каос дрейфовал среди надвигающейся бури, полусидя, полулежа в воздухе, словно наблюдая за собственным шедевром разрушения. Его взгляд скользил по царившему внизу хаосу, по угасающим огням, по поднимающемуся дыму. «Никогда не надоест», — промурлыкал он низким, довольным хрипом, разнесённым ветром, словно шёпотом обречённости. Он плавно закинул ногу на ногу, поглаживая своё бедро когтями. Затем поднял другую руку, и длинный когтистый палец постучал по подбородку в жесте, выражавшем насмешливое созерцание. Его ухмылка стала шире, хищный блеск клыков резко обозначился на фоне сгущающихся сумерек. Мир горел, и Каос улыбнулся.