thinking of you

Если честно, в такие дни, как сегодня, Чейз скучал по экзаменам прямо перед Рождественскими праздниками. Хаус заставлял их пахать над делом, которое, как он настаивал, ещё не было решено, даже при том, что пациент стал лучше себя чувствовать. Кому вообще есть дело до того, что они не знали, почему после переливания крови и антибиотиков ему полегчало? Хуже всего было то, что Хаус продолжал кружить вокруг да около, говоря, что, если они в самом деле считали, что с этим случаем покончено, то он мог бы взять другого пациента. Он совсем не помогал. У Чейза было стойкое ощущение, что Хаус уже знал диагноз и просто хотел посмотреть, смогут ли они до него догадаться. Все остальные без возражений отправились решать задачку, что непомерно раздражало Чейза. Ведь это означало, что он остался быть на побегушках у Хауса, даже если всё, что он и делал, – это просто приносил ему кофе и относил всякую всячину Уилсону в офис. Хотя это становилось всё страннее. Подарки. Потому что они действительно являлись подарками, и Чейз не был уверен, что Хаус хотел бы, чтобы хоть кто-то знал о том, что он дарит разные штуки Уилсону – если, он сам вообще понимал, что всё это были подарки. Началось всё с глупостей по типу старых, неинтересных компьютерных томограмм с нацарапанной снизу или позади снимка надписью: «Заставило меня вспомнить о твоем существовании, Джеймс». Затем Чейз стал замечать, что томограммы становились всё интереснее – с образованиями в странных местах (в офис Уилсона отправилось множество снимков с раком семенников) или просто большого размера. Уилсон стал складывать их в небольшую стопку в углу своего кабинета. В любом случае, это было не столь важно. В какой-то момент между тем, как Чейз передал последний галстук и купил третью чашку кофе, Кэмерон догадалась, что у пациента был какой-то странный дефицит, так что Хаус наконец отпустил их по домам, обойдясь минимумом упрёков – вероятно, из-за того, что он был полностью сосредоточен на том, чтобы новый подарок выглядел так, будто его вытащили из мусорки. Это была не его проблема. Не то чтобы Чейза это сильно волновало – Хаус мог притворяться, словно не чувствует ничего к Уилсону, хоть до скончания веков. Возможно, если бы они оставили всё как есть, Хаус был бы достаточно занят, чтобы начать относиться к ним получше. Он в этом, однако, сомневался.

***

Новым, сомнительным подарком оказался плюшевый медведь с галстуком, которого Хаус заметил, сидящим около учебника по онкологии, который, в свою очередь, находился рядом с чехлом от гитары – что естественно было единственной причиной, по которой он посмотрел в ту сторону в первую очередь. В итоге он не купил чехол, но две других вещи были доставлены прямиком домой, ни по какой другой причине, кроме выражения лица Уилсона, когда он их увидел. Однако у Хауса всё ещё оставалось немного самодостоинства, и именно поэтому он опрокинул чашку с кофе на завернутую в бумагу коробку с плюшевым медведем внутри, с помощью трости отпинав её по коридору к Уилсону. Он не мог позволить ему самодовольно ухмыльнуться при виде коробки – как Уилсон всегда делал, когда думал, что Хаус открывал ему доступ в своё «скрытое под тысячью слоями сердце» или что-то в этом роде. Коробка с грохотом ударилась о дверь Уилсона, и Хаусу пришлось постучать всего два раза, прежде чем он открыл дверь. — Хаус, что с тобой не так? Некоторые из нас хотят уйти домой до Рождества, что значит – не беспокоить своих загруженных коллег. Хаус приподнял бровь и подтолкнул коробку внутрь кабинета Уилсона. — Некоторые из нас возмущены тем фактом, что христианский праздник играет столь важную роль в нашем в основном безбожном обществе. Но в любом случае, там не бомба. На случай, если ты задавался этим вопросом, — Уилсон было открыл рот, чтобы что-то ответить, но не смог найти слов и закрыл. Он вернулся внутрь кабинета, чтобы подобрать коробку. Хаус захлопнул за ним дверь. Внезапно ему перехотелось видеть реакцию Уилсона.

***

Прошло какое-то время, прежде чем из этой ситуации хоть что-то вышло. Уилсон, конечно, ни раз пытался завязать об этом разговор, но Хаус явно не хотел идти на контакт, так что на этом всё застопорилось. Пока однажды Уилсон не заглянул к нему с обедом – в тот день Хаус забыл поесть, потому что его разбудили в четыре утра, чтобы разобраться с пациентом, у которого началась остановка сердца, и который в три часа дня всё ещё был на грани нового приступа. Хаус сидел за своим столом, размышляя. Он знал, что был голоден, но мысль о том, чтобы выйти из кабинета и пойти за едой, казалась нереальной. Команда была занята исследованиями или просто нытьём и беганьем по лабораториям – возможно, даже всем сразу. Это было не важно. А затем Уилсон вошёл в офис, и запах еды, которую он принёс с собой, тут же заставил живот Хауса заурчать. — Тяжёлый случай? Хаус не ответил, смотря только на тарелку с едой, потянувшись к сэндвичу ещё до того, как Уилсон как следует присел. — Случайно заказал слишком много. Заставило меня вспомнить о твоем существовании.  Хаус замер посреди укуса, чтобы уставиться на Уилсона. — Опять? Ты же помнишь, в прошлый раз я выиграл. — Нет, ты не выиграл, — Уилсон, во всяком случае, притворился оскорблённым, хотя Хаус был уверен, что именно Уилсон потерпел поражение в прошлой схватке. — Ладно. Тогда игра продолжается, — Хаус отложил наполовину съеденный сэндвич в сторону и вышел из комнаты. Так как вышел он без конкретной цели назначения, в итоге он оказался в офисе Уилсона. Он пару секунд пялился на плюшевого медведя с галстуком, прежде чем его осенило, как вылечить пациента и что именно нужно подарить Уилсону, чтобы превзойти его в их игре. Ответ, конечно же, заключался в сентиментальности. Хотя сам Хаус так это не называл – скорее, он наконец нашёл удобный повод подарить Уилсону коллекционные издания, которые раньше казалось дарить не к месту. Честно говоря, он думал, что три книги лимитированного издания прочно закрепят за ним победу, и они наконец забудут обо всем этом. Но Уилсон в этот раз явно не собирался сдаваться. Он выхватил Хауса в кафетерии, заикаясь, спотыкаясь и размахивая руками в воздухе. Хаус знал, что тот пришел из-за той коробки с книгами, которая теперь стояла у него в офисе. — Хаус… эти книги же такие… откуда ты вообще их достал? Хаус пожал плечами, как ни в чём не бывало. Книги он собирал по одной в течение нескольких лет. — Значит ли это, что ты признаёшь мою победу? — Не всё в этой жизни должно быть о выигрышах или поражениях! Хаус, я… я не могу их принять. — Чушь. Насколько я помню, ты сам настаивал, чтобы я делал хорошие поступки. К тому же, обратно домой я их не потащу. Уилсон провёл рукой по волосам. — Проблема в том, что ты делаешь это не потому, что хочешь, а для того, чтобы выиграть в какой-то дурацкой игре! А вариант, что я хочу попробовать выиграть в дурацкой игре и одновременно сделать тебе приятно, не рассматривается? — В этом и вся проблема? Хочешь, чтобы я искренне, на коленях, признался тебе в любви и только затем подарил тебе эти безумно дорогие книжки, ведь в моём холодном сердце ещё осталась крупица доброты? Потому что, если ты забыл, у меня больная нога, и колени не работают. Уилсон на него уставился. Он неловко усмехнулся, вдруг осознав, сколько людей находилось вокруг и как близко они друг к другу стояли. (Хаус, естественно, уже знал об этом, потому что они частенько думали об одном и том же.) — Действительно, — тихо сказал Уилсон, делая шаг назад. — Действительно, — повторил за ним Хаус, сделав то же самое. — Спасибо за… — Уилсон прервал себя, не заканчивая предложение, образно взмахнув рукой. — Не за что. Они оба вышли из кафетерии, так ничего и не купив, достаточно отвлечённые другими мыслями, чтобы забыть о голоде. За исключением, возможно, голода по чему-то немного более первобытному, чем еда.

***

Спустя всего лишь две недели между ними стало нечто зарождаться, и это действительно было достижением для их отношений. В защиту Хауса следует сказать, что он никогда бы не сказал ничего из того, что сказал, если бы был в здравом уме. Одно дело – думать кое-какие вещи о своём лучшем друге, и совсем другое – воплощать эти мысли в реальность. Дело в том, что голод на самом деле никогда и не переставал мучить его, но при этом он был сыт по горло тем, как Уилсон подвергал сомнению каждое его слово. Поэтому, когда он заболел, у него поднялась температура, и он стал ощущать столько боли, сколько едва мог выдержать, а Уилсон случайным, но довольно удобным образом оказался в его квартире – Хаус не смог найти ни единой причины, чтобы держать свой рот на замке. Они лежали вместе в постели, что явно вызывало у Уилсона дискомфорт. Он был выпрямлен и напряжён, как струна, отвернувшись в сторону из-за какой-то мнимой скромности. Хаусу было всё равно. На улице лил дождь, а все запасные одеяла были в прачечной. Хаус практически затащил Уилсона в постель после того, как тот помог ему доковылять до спальни. — Уилсон, — голос Хауса был едва выше шёпота, но Уилсон всё же повернулся. В тусклом свете уличных фонарей Хаусу показалось, что вокруг головы Уилсона виднелись фракталы. — Боже, как же ты красив.  — Что? — Хаус схватил Уилсона за запястье; его собственное сердце забилось в предвкушении, когда он почувствовал, как участился пульс Уилсона. — Хаус, ты принял слишком много викодина… что ты… — Ты хочешь, чтобы дело было в том, что я принял слишком много викодина? Уилсон выглядел подавленным, словно ему было физически больно вести этот разговор. Он выглядел ещё хуже, чем Хаус, но всё же он медленно покачал головой. — Я… нет… — их ноги были переплетены, и Уилсон, как всегда, был очень нежен с правой ногой Хауса. — Тогда чего же ты хочешь, Уилсон? Джеймс издал тихий, почти нечеловеческий звук – но слов и не нужно было. Хаус нуждался в этом, как никогда прежде. Уилсон не нашёл, что ответить, а Хаус устал ждать. Он прижался лицом к его шее, легко прикусил кожу и замер, впитывая всё, что чувствовал под покрывалом. — Впервые я так сильно чего-то желаю, — он поцеловал шею Уилсона, и единственная мысль, которая полностью занимала его голову, была: Почему, чёрт возьми, я не сделал этого раньше? — Хаус! Ты только что… Подожди. Что всё это…? — Это кровать. Ты. Я. Поцелуй меня. Я слишком устал, чтобы двигаться, — и это было правдой, потому что, если бы он не был таким вялым, в лихорадке и измученным болью, то при малейшем одобрении Уилсон получил бы гораздо больше, чем просто целомудренный поцелуй. — Я… — а потом он поцеловал его, и весь мир на несколько славных мгновений зазвучал как оркестр. Это было всем. Это было как лето в детстве. Это было столь сильное вожделение, что он забыл, где находится. Это были годы тоски, сжатые в одно мгновение. Это было обещание сделать это – и многое другое – ещё и ещё раз, снова и снова. Когда всё закончилось, их дыхание выровнялось, а бурная страсть улеглась – по крайней мере на время, – Хаус вздохнул, прижавшись к груди Уилсона, и посмотрел на засосы, которые он оставил по всей его шее. — Всё это из-за одного маленького подарка. Ты должен был подарить мне его много лет назад. Уилсон рассмеялся и выдохнул. — Ага. Похоже, нам придётся наверстать упущенное. ⠀