Соразмерность

— Снимай. К себе. — Левой же? — Левой, — посветлело лицо Кирены. — Надо же, запомнил.       Он цыкнул от мелкой досады — не такой уж подвиг, чтоб издеваться, пусть и в шутку. Кирена подмигнула — без обид, правда же? — и сама чуть ли не толкнула во встречную ладонь где-то с половину колоды.       Сдвинул. Пальцы напротив ловко засунули снятую половину вниз и протасовали снова. Что-то колет снизу в голые колени. Посмотрев на опустевшее покрывало, он разглядел хлебные крошки и смахнул рукой. Терпеливо дождался, пока колода снова вырастет мягким стройным прямоугольником, опять снял. Веселья ради поднёс сначала правую ладонь, смеясь: Кирена, брови быстро сдвинув, не дала коснуться карт и шлёпнула по пальцам. Улыбнулся ей — без обид же, — потом снял, как полагается, левой, и снова карты описали в её пальцах круг. — Сделай фокус, — шепнул он умоляюще.       Она прищурилась, затормозив тасовку. — Ну сделай. — Ладно, — согласилась, нарушив в который раз порядок ради его развлечения. Карты легли внахлест, изогнулись и, отпружинив от пальцев, протасовались сами, слегка подлетая вверх. Опять прямоугольная горка. — Снимай. А потом я достану десять карт.       Половина снова съехала вбок, потом улеглась рядом второй горкой в последний раз, пока не торопясь смешиваться. — Подожди, — нахмурился, опустил ресницы. — Это про будущее? — Можно и так сказать. Про всë сразу. Это не одна карта на удачу, как всегда. — Стой, это серьёзно? Прямо сейчас? — Ты же в это не веришь, — отбросила она волосы с плеча, загрустив. — Зачем тогда спрашиваешь? Какая тогда разница, одна или десять, серьëзно или нет? Или будешь, или нет.       Он уставился в плед на две карточные стопки, смутно ощущая странную торжественность её движений, потом собственных, давления воздуха на плечи, упругости земли где-то под пледом, травы и песка, шепчущих друг другу про скорый дождь. Почувствовал, как зудят мелко ладони и наливаются волнением. Не верит? Правда, пусть так, но атмосфера… Совершенно иная сейчас. Не те дурацкие предсказания по утрам, которые Кирена готова раздать всем желающим с первыми петухами, лишь бы поважничать, играя в жрицу. Атмосфера… Она тоже должна её чувствовать. Что-то странное в клочке неба между её взглядом и его. Что-то вязкое, липкое. Слишком нежно щекотали ладонь её пальцы, забирая колоду. Слишком тихо она сегодня говорит. Слишком мягко шуршат карты — и сидят они не на полевой траве, а зачем-то перестелили ту пледом и подушками, и рядом блестит свечой, и кудрявится в небо гарь от полыни. Кирена смотрит, не моргая, влечёт в разговор, но заставляет слушать, не говорить. Синие глаза странно льдистые и пустые, но манят не таявшей ни разу розоватой сладостью. В них отражение времени, как в волшебной чаше, и её мягкие губы уже зовут его пить.       «Попробуй судьбу, — лоснятся под солнечным бликом ресницы, — на запах или на вкус. На ощупь. Как тебе больше нравится?»       Фаенон противится, но только снаружи. Внутренней стойкости не нужны проверки и испытания — если поддаться всё же захотелось, глупо разыгрывать, что нет. Сглотнув, он хватает Кирену за кисть, притянув к колоде. — Давай.       В самом деле же разницы никакой. Захотел играть — так играй по всем правилам веры в карты.       Кирена тянет время, точно раздумывает, принять ли его зародившуюся серьёзность или раскалить посильнее. Увидев уже не спрятанное волнение, улыбается, игривая, гордая собой. Ему, впрочем, не нравится чувствовать себя дураком — он сам сдвигает её ладонь на колоду и прижимает сверху пальцы. — Хорошо, — соглашается она, в последний раз соединив две стопки в одну, и добавляет, желая представление снова сделать игрой, а не загадочным вопросом и ответом одновременно, — фокус будет потом.       Он смеётся, от неё не укрывается, что нервно, но продолжает гипнотизировать её худые руки, и Кирена ему прощает прежнее глумление над её маленькой к картам страстью. — Без вопроса не гадают, ты знаешь. Задавай. — Я хочу знать, что будет в будущем. — Это мы и так узнаем по картам. Надо не так. — А как тогда спросить? — Давай спросим, какие у будущего планы на тебя? — подмигивает она, склонив к плечу шею и смахнув с груди завиток волос. — Это значит… — Это значит какое место ты займëшь в мире, когда вырастешь. Тяни, — ложатся карты веером, — любую. — А перетянуть можно? — Каослана, — вздыхает она обречëнно, но беззлобно. — Всё-всë, тяну, — сдвигает он одну ровно посередине к себе. — Подсмотреть можно? — Обязательно. Смотри.       Перевернув, он видит на карте ничем не примечательный рисунок. Телега катится по разбитой колее. Нарисовано так странно, что и не поймёшь, кто её везёт — то ли ослик или мул, то ли заяц с небольшими ушами, то ли ещё какой неведомый зверь. — Что это? — То, что тебя тревожит, — ответила она ровно, наблюдая, как он нахмурился и уставился в рисунок ещё пристальнее, точно телега сейчас поедет прямо по карте, и в повозке там прокатятся ответы. — И то, о чём ты думаешь. — О телеге? — Мысли шире. — Разве жрецы не сами трактуют предсказания? Какая из тебя жрица? — уже успел он обидеться накатившей собственной глупости и отчасти бессмыслице. — Хорошие жрецы дают сначала определиться с догадкой самому, — покачала она головой. — Телега и, в частности, колесо символизируют жизненный путь, движение. Ответы, которые ты получишь дальше, будут описывать именно их. Положи сюда.       Карта легла в центр пустого места между веером нетронутых и чужими коленями. — Тяни опять. — О чём будет эта? — О том, что изменит твой жизненный путь. — Ага, — выдернул вторую карту, — эта!       Перевернул. Собака, высунув язык, жмётся к ноге охотника. — Собак я люблю! Это про верность кому-то? — Про следование стремлениям, — мягко поправила Кирена, опустив «слепо». — Но и верность очень может быть: не человеку, а в основном идеалам. — Как она изменит, если я буду продолжать?       Кирена пожала плечами. Что-то она и сама не знала: как-то да изменит. К чему пытаться выдумать разгадку? Ремесло прорицателя и чтеца времён порой стало казаться не таким уж привлекательным. Слишком многое начинало зависеть от личного воображения. Чтобы убеждать в правдивости карт тех, кто мог знать больше, хотя бы в силу возраста, требовались особые знания. Ей уже приходилось задумываться, где их можно получить. Янусополис… Учёба у лучших толкователей Оронис.       Впрочем, обмануть соседских мальчишек ей пока удаётся. Только вот он…       Серебристый ободок в его глазу точно светится чистым и совсем не колким льдом. Обманывать уже не кажется таким простым делом. — Представь, что твои убеждения, как будет правильно, помогут не свернуть с дороги, — решила она пояснить. Себя укорила — выдумала только что. Не раскрывать же, что смысл карты несколько в другом. Сам поймёт. Впрочем, это его первое серьёзное предсказание. Нельзя вести себя по-игрушечному, понарошку воображая, что трактуешь судьбу как настоящий жрец. Судьба не любит игр — а серьёзное отношение к себе принимает как данность и тоже не особо привечает. Правда где-то посередине — правда всегда лукавая и к плечу клонится, игриво подмигнув. Быть голосом правды — значит быть голосом неоспоримой веры, и именно веру утратить в себя нельзя. Нельзя совершить величайшее преступление против судьбы — она растеряет свой сакральный смысл, если не будет трактователей.       Лицо серьёзнеет, кивает подбородок на карты. Фаенон тянет, и рубашка переворачивается вниз. «Солнце». Его узловатые бледные пальцы нервно теребят повязку на шее. — О, это не то, что ты подумал, — смеется Кирена. — Никакая не избранность. Солнце означает успех. Славу, признание — вот такое. А раз она на третьем месте, то карта говорит о твоём уме. — Вовсе нет, — пробубнил он, смущаясь. — Вот и да, — состроила она смешную рожу, — думаешь, не вижу, что ты уши от любой похвалы развесишь? А уж если мамка хвалит… — Ну и что? — разозлился он и опрокинулся на спину, не желая сидеть напротив. Карты раздулись от рывка, некоторые перевернуло, некоторые откинуло с одеяла в траву. Кирена замолчала и медленно начала их собирать — те, до которых могла дотянуться, не вставая. Фаенон изобразил усмешку, сначала перехватив карту вперёд её пальцев, а потом всë же протянув ей. Она не взяла, обиженная и в десять раз серьезнее обычного. — Не делай лицо как у смотрителя амбаров.       Она скосила на него глаза, пытаясь не рассмеявшись изобразить презрение, но его светлые волосы, рассыпавшись по пледу почти до её колен, взрылись от лёгкого по земле ветра, насыпались обратно ему на лицо, он их сдул и вместо нахальства снова стал каким-то излишне чутким к чужим чувствам. Поднялся, сам собрал, что разлетелось, и вложил в ладонь. — Предсказание окончено?       Кирена вздохнула, начиная пересчитывать карты. — Начнём сначала? Пожалуйста. — Тебе хватит и одного, — устало улыбнулась она, начиная тасовать. — Как обычно. Снимай.       Сглотнув от волнения, он снял половину колоды, как всегда, но убирать её назад Кирена не стала и пододвинула ему ту, что лежала внизу. — Бери. Верхнюю.       Рубашка перевернулась на лицо. — «Спаситель»? — Да, — заглянула она в руку. — «Спаситель». Это и есть твоё предсказание.       И больше ничего не сказала.       Он потом забыл обо всех условностях того дня — помнил только странно торжественную атмосферу, помнил, как всё испортил. Помнил только одну карту — последнюю. Со временем вспомнил, как не захотел над ней думать. Кирена всё равно легко вернула себе прежнее смешливое лицо, и, когда они уходили домой, под самый вечер, она укуталась в то одеяло, на котором они сидели. Потом отдала ему, и он обвязал его вокруг шеи на манер плаща. Потом они дрались подушками, из которых иногда вылезали мелкие рубленые пёрышки, и дорогу до их тайного места на поле можно было отследить по ним, повисшим на примятой траве.       Солнце зашло — они прощались у амбара, не желая расцепить рук. Потом мягкая ткань платья коснулась его локтя — привстав, Кирена дотянулась до щеки. Зашла домой, оставив его растерянным и немного вялым, как потревоженную со сна лягушку, которая ещё не вспомнила про спрятанную в ногах прыть.       Он шёл домой, рукой прижимая к щеке остаток тепла с её губ.       Мать посмотрела как-то с лёгкой укоризной — опять ушёл допоздна, — потом руку от лица отняла, решив, что под ней царапина или синяк — но на щеке был только мягкий румянец, на его бледной коже проступивший сильнее, чем на ком-то ещё.       Он плохо спал — а сегодня не спал вовсе. Смотрел в потолок, как тростниковый настил на крыше кажется таким близким, точно можно дотянуться рукой. Представил, как спит Кирена — у неё чистая, мягкая постель, на которую она не разрешает сесть, пока не спрячет простынь под пледом. Одеяло из лоскутков, перештопанное ей уже тысячу раз. Улыбнулся — вспомнил, как она зашила ему порванную веткой рубаху. Шов внутри иногда касался тела, слегка шершавый, но такой необходимый, точно эти маленькие детали того, как мир обошёлся с ним, а остальные обошлись с миром, ему важны до безумия. Точно обозначают собой времена, как времена года, только более дробные и простые, заключающие в себе только одну какую-то форму любви к жизни. И вот таких деталей, связанных с ней, он мог потом вспомнить всего ничего — но отчётливо помнил, что их было много.       Вспомнил, как смущался её увидеть на следующий день — а она здоровалась как ни в чём не бывало. Рукой махала. Кружилась от ветра её юбка, примятая по краю тяжёлой тканью накидки. Плясали язычки колокольчиков, звеня ему о том, как изменилось всё только для них двоих — а остальные пусть догадываются сами.       И стало так легко, так просто — и у всех на виду дружба спрятала их романтическую историю.       Потом вспомнилось, как её рука пресекла его руку, уже ухватившуюся в корзине за пирожок. Он смутился, решил, что нельзя… — Подожди, — засмеялась она.       Приблизилась, схватив тонкой ладонью за лицо. Смутила ещё больше — тем, как совершенно не смутилась внешне сама, только что смяв его губы своими: быстро, мягко и безобразно уверенная, что возражений не будет, словно она лучше прочих знает, как «хорошо».       Потом сама пихнула корзинку в руку, смеясь. — Вот теперь бери.       Взял, но так и не смог положить пирожок в рот, пока она мелко тряслась от смеха, лбом уткнувшись в плечо.       Им не хватало объятий. Им было мало звёзд, точно они уже их все пересчитали, сбегая ночами из дома ради создания новых времён года на двоих. Они поделились совершенно одинаковым желанием — покинуть Элизию Эйдес и увидеть мир. Она хотела учиться и странствовать, гадая желающим и изрекая волю Оронис, заключённую в картах. Он хотел идти с ней, пройдя Каструм Кремнос, пройдя его жестокие турниры с целью в них выстоять и научиться никогда не ронять меч — одной ей было бы слишком опасно. Они хотели смотреть на прекрасные водопады Долоса, на заливные луга Айдонии… На забытые Титанами деревеньки, похожие на их собственную, где вместо карт гадают на бараньих костях. Они мечтали увидеть геозавров, чинно жующих камни у подножия горных хребтов. Они хотели оставить в мире память друг о друге, а мир — уместить в собственной памяти, и постепенно это желание заполнило собой всё остальное.       Кирена, поливая цветы, иногда косилась на его мать. Поняла ли она? Догадалась ли, что сын не одинок? Должно быть, да. Должно быть, это разрешение? Дозволение быть с ним не на правах подруги детства, а подруги жизни? — Я собрался, мама, — попрощался Фаенон. — Пойдем, проводим вас.       Сейчас он ощущал пустоту, но тогда был странно полон — и своими надеждами, и Кирены, и её неожиданно взрослой для него любовью, которую ещё нужно было осмыслить и понять как-то иначе, не только умом, только вчера переставшим быть детским.       Отмерять от себя кусок не хотелось — он пожелал достаться ей весь. Сидя на земле в корнях, он оборачивал её тем самым лоскутным одеялом, держал к себе ближе близкого и, пока она спит, легонько гладил с изнанки маленькие шершавые швы, которыми она грубовато, но искренне сшила его жизнь из воспоминаний во что-то цельное.       Потом нитка распустится, и лоскутки разлетятся по ветру. Некоторые и вовсе разорвутся в непригодную ветошь. Льняную нить заменит золотая. Он будет пытаться уснуть в других местах — там, где ткани, как с её платья, качаются возле окон. Где изумительно расшитые гобелены прикрывают на мраморных стенах цветные изразцы. Где на каждом шагу горит и курится в воздух масло с травами, а лёгкая, парящая, безлицая Швея расправляет его одежды и расставляет по местам его не такое уж большое, но всё равно в беспорядке раскинутое имущество. Он с ней здоровается, точно с уважаемой леди, а не с прислугой, а с настоящей леди, её хозяйкой, и вовсе тих и смирен. Леди же чего-то хочет — как когда-то хотела и Кирена, но не сказала ему.       Смутно он уже давно осознает, что.       У него тоже с ней цель одна на двоих.