Порвется нить еще одна

Гермес быстро скользит по ней взглядом, не задерживаясь ни на миг и не расслабляя улыбающегося лица. Она вообще на него не смотрит: действительно, зачем, эка невидаль – олимпийский бог. То ли дело – муж, которого она видит каждый день. О да, это же куда интереснее! Муж, кстати, на происходящее реагирует довольно вяло – мог бы хотя бы изобразить для приличия, что счастлив или польщен, ну так, по меньшей мере. А то держит эту дурацкую лиру, как будто ему мешок картошки вручили. От его кислой физиономии Гермесу самому становится кисло, словно кто-то спалил в жертву богам целую гору лимонов. Ну давай, взбодрись, Орфей. Ты тут высшей награды удостоился, все дела, сейчас на Олимп пойдем отмечать, там тебе еще и нальют. Если бы ему, Гермесу, так аплодировала и радовалась толпа, он волей-неволей улыбнулся бы им и помахал. Впрочем, может быть, у него это профессиональное. Орфей подходит к ней… к своей жене (жене! повтори это вслух десять раз, когда вернешься к себе!), и они о чем-то шепчутся. Ах, так вот оно что. Не могут расстаться даже на один вечер. Как мило. Гермес не думает о том, насколько кислое лицо было бы у него самого, будь он мужем Эвридики и предложи ему какой-то назойливый бог отлипнуть от нее ради общества кучки бессмертных болванов. Нет, об этом он совсем-совсем не думает. Ему не до того: кто-то же, в конце концов, должен развлекать всех этих ребят, которые собрались посмотреть на новоиспеченного Великого Певца. Спел бы этот Орфей им что-нибудь, а? Уж не разорился бы. Гермес оглядывается и видит, что Эвридика и Орфей так и стоят вдвоем, и она что-то быстро-быстро ему говорит – наверное, очень важное. Орфей слушает, но, кажется, не соглашается. Ладно, Цербер с ним, догонит. Больше Гермес назад не смотрит. * Эвридика умерла. Эв-ри-ди-ка у-мер-ла. Ее укусила какая-то змея, что ли. Он повторяет фразу вслух – только это не та фраза. Легче оттого, что это теперь неправда, что она теперь только была женой Орфея, конечно же, не становится. Потому что какая разница, чья она жена, когда она здесь, на земле, бегает по лугам и водит с подругами хороводы в лесу, а озера отражают ее глаза цвета холодного неба? Да будь она хоть женой последнего сатира, если ей так хочется! А что теперь? Гермес идет, почти не приминая цветов и зеленой травы легкими сандалиями, и ищет свой оптимизм. Такую вещь терять нельзя, он в работе нужен, да и вообще жить с ним куда веселее, чем без него. На плечо опускается вдруг что-то холодное, и он вздрагивает. Ледяные крупинки падают с неба сначала одна за другой, потом по две и три, а потом целыми горстями. Снег? Посреди лета? Вот это эффект! Такого он, признаться, не ожидал – что его настроение так влияет на… Это даже лестно. – А, здравствуй, Деметра. Гермес надевает среднюю по ширине улыбку – ту, которая говорит «я так рад тебя видеть, что сейчас в обморок упаду», но еще не ту, при виде которой (он знает по опыту) у окружающих появляется почти непреодолимое желание его поколотить. Он чуть не спрашивает «а у тебя что случилось?», но успевает переформулировать: – Что у тебя случилось? Деметра качает головой. Оптимизмом эта дама не блистала никогда, но такой подавленной он видит ее впервые. Она идет ему навстречу, а вокруг вянут и чернеют цветы, листья на деревьях за секунды превращаются из зеленых в оранжевые, из оранжевых в коричневые, а потом падают на землю. – Персефона пропала, - глухо отвечает Деметра. – Ее похитил Аид. – Аид, значит. – Гермес говорит это серьезно, почти жестко, решительно прищурившись. Остается надеяться, что у Деметры не случится когнитивного диссонанса и она не решит, что встретила его не умеющего шутить брата близнеца. – Тогда нам остается только одно: спуститься в его царство и забрать ее. «Спуститься в Аид и забрать ее» – именно этим они с Орфеем сейчас и заняты. Ну, точнее, Орфей занят, а Гермес так, всего лишь проводник. Идет вместе с героем, чтобы история не оставалась без старого доброго трикстера. Иначе ведь не будет интересно, правда? Они спускаются во тьму и даже не смотрят назад, туда, где остается солнце. Им обоим не до него. * Гермес наконец-то занят делом, и от этого ему легче. Крылатые сандалии еле-еле успевают сновать туда-сюда: тут умаслить Аида и впихнуть ему его, Гермеса, мнение, как будто это самому Аиду в голову пришла гениальная мысль; там привычно пофлиртовать с Гекатой и между делом выведать все ее планы, так, чтобы она осталась уверена, что это она ловко раскусила его. План у нее, кстати, незамысловатый: подсунуть Орфею Персефону вместо Эвридики, когда он будет уходить, раз Аид все равно запретил ему оборачиваться (этот самодур, кажется, выдумал это условие просто чтобы было – не может же безжалостный шеф Подземного Царства просто так взять и кого-то отпустить, верно?). Гермесу такой план по понятным причинам не подходит, и он совсем уж с головой погружается в суету и беготню, чтобы реализовать свой. Это отвлекает, и пустые глаза забывшей все Эвридики почти его не преследуют. Гермес горько усмехается. В кои-то веки на него и на Орфея она смотрит одинаково. * Если это не гениально, то Гермес не знает, что тогда гениально. План не просто удался – он удался с триумфом, и вот Аид с Персефоной воркуют, как два голубка, а Орфей ведет Эвридику на свободу. Они с Орфеем ведут: Гермес ведет Орфея, а тот – Эвридику. Все как всегда. Гермеса переполняют радость и гордость: мастер теневой работы снова блестяще сделал свое дело. Кланяться публике пока, правда, немного рановато – Аид не отменил дурацкое условие насчет того, что нельзя оглядываться, так что у Орфея в принципе еще есть шанс все испортить. Но Гермес о нем все-таки лучшего мнения. Ничего сложного нет – иди себе и иди. Только назад не смотри. Гермес идет и чувствует спиной… в том-то и проблема, что ничего не чувствует. Спиной нельзя ни видеть, ни слышать, и пока не обернешься, не поймешь, что там вообще происходит. Глупо, конечно, но вдруг там Персефона? Или никого? Нет, он-то, Гермес, смотреть назад может, ему никто не запрещал. Но страшно. Да, олимпийскому богу страшно, это нормально вообще-то, представьте себе, и не надо… Нет, никто, конечно, и не думал говорить что-то по этому или какому-то еще поводу. Это просто мысли у него в голове. К Орфею это все не имеет никакого отношения, он герой и все такое, и просто не может быть, что он не справится, испугается и обернется. Герои так не делают, а героев Гермес успел повидать великое множество. Бессмертный, как-никак. Гермес откидывает со лба волосы и встряхивает головой, не решаясь ее повернуть. Разумеется, ничего не будет, если он просто посмотрит. Но ему кажется, что если выдержит он, выдержит и Орфей, а если нет… Оборачиваются они одновременно.