Мы поедем за драконами

Отец часто бьет их. Нет, нет, не «их» — его; отец бьет его, а Регулус мучительно переносит чужие страдания. — Слушайся. Ты будешь меня слушаться! — и звуки ударов: раз — два — три. Регулус ненавидит боль. Его никогда не ударяли — свинцовым набалдашником, с размахом, по открытой коже, до кости — но иногда ему кажется, что так, как он это терпит, даже больнее. — Делай, что тебе велено, Сириус. Ты понимаешь, что я говорю? Ты должен слушаться! — и снова: раз, два, три. Он мог бы сделать так, как ему говорят. Он может просто согласиться, думает Регулус: прямо сейчас, здесь — и все просто кончилось бы, разве нет? Ну почему он молчит. Зачем он все это делает с собой? — Кричер, сонного зелья. Пожалуйста. Раз, два, три. *** — Ты можешь просто согласиться. — А ты похож на придурка в этой мантии. Что? Я думал, у нас вечер непрошеных советов. У него нет следов. Отец никогда не оставляет отметин от ударов на лице, но нещадно бьет по плечам и пояснице. Регулус видел следы однажды — когда брат оставил открытой дверь, снимая на ходу свою маггловскую кожаную куртку. Сейчас он тоже в куртке, в дубленых брюках, высоких мотоциклетных сапогах — сидит, положив ноги на банкетку, в кресле у камина, листает свой глупый журнал про мотоциклы. — Что ты сделал не так на этот раз? Сириус... — устало опуская ляссе меж исписанных цифрами страниц, Регулус закрывает трактат по арифмантике. — Сириус, поговори со мной. В чем было дело? Чем ты его так разозлил? — Хмм-м... — Сириус холодно перелистывает журнал — слишком быстро, пожалуй, чтобы выглядело, будто он читает. — Ну надо же, какие новости. Наш крошка Регги подал голос!.. В чем дело, Регс? — брат с вызывающим интересом опускает журнал на колени. — Откуда внимание к моей персоне? Собрался посочувствовать мне... или подстраховаться? Боишься тоже что-то сделать «не так» — и тогда тебе влетит? — Я просто пытаюсь помочь, — Регулус утомленно касается виска холодными от усталости пальцами. — Так больше не может продолжаться, ты же понимаешь. Это становится чаще и... и... сильней. Пожалуйста, Сириус, пожалуйста, хоть раз сделай над собой усилие и перестань спорить — это пойдет на пользу нам всем. — Ну да, разумеется... — жестокая проницательная улыбка искажает его лицо. — И тебе — в первую очередь... Паршивые слизеринцы, а, чтоб вас! — он с отвращением отшвыривает на стол журнал и поднимается. Регулус нервно отдергивает пальцы от ноющего виска. — Куда ты? Во имя Мерлина, Сириус... — У меня пропало настроение болтать, — брат резким рывком застегивает куртку до горла и берет с каминной полки ключ от мотоцикла. — Не ждите, я поужинаю в Сохо. Приятно провести вечер в теплой компании. — Сириус. Не будь дураком! Сириус! Никакого ответа, только стук каблуков — раз, два, три. *** — Слушайся! Ты будешь меня слушаться! Раз — два — три. *** Сонное зелье нельзя пить так часто. От этого ему постоянно снятся странные сны. Он видит гигантский скальный свод над головой, темное озеро под ногами, ему как будто ужасно хочется воды. Что-то колышется в страшном озере. Он не должен этого увидеть. Пожалуйста, только бы проснуться... — Делай, что говорят! ...поскорее проснуться... — Делай, что тебе говорят! Вдох, и еще вдох, и еще: раз, два, три. *** Он часто думает о том, что это такое — правильно. Если он сможет делать все хорошо, если будет слушаться, его никогда не тронут. Сириус получает только то, что сам заслужил. Он мог бы сказать: «хорошо, папа» — и все бы закончилось; все, все бы закончилось! «Паршивые слизеринцы...» Безмозглые гриффиндорцы! — За что на этот раз? Сириус стоит перед зеркалом, подтянув край маггловской футболки вверх. Через весь бок — ало-багряная полоса с мрачной синевой в глубине. Регулус видит это второй раз в жизни. Второй раз это все еще невыносимо. — За мотоцикл, — Сириус усмехается, не отводя взгляда от кровоподтека. — За Гриффиндор. За то, что якшаюсь с магглами и грязнокровками. Не все ли равно за что, Регс? — Просто ты даешь ему повод. Брат усмехается одной половиной рта, касается пальцами разбитого бока, и по губам пробегает судорога. Регулус аккуратно расцепляет застежки футляра и протягивает хрустальный флакон с зельем чистым, как слеза. — Я приготовил для тебя отвар. Это снимет боль. Слышишь меня? Сириус. — Да, да... — он все разглядывает бок. — Очень предусмотрительно, Регс, как раз в твоем духе, — флакон он не берет, и Регулус с усталым вздохом, делая шаг навстречу, ставит хрусталь на стол. — Разденься и ложись, пожалуйста. Брат оборачивается, уголок губ снова дергается в улыбке, брови насмешливо взлетают вверх: — Что, вот так сразу? И даже выпить не предложишь? — Я предложил тебе зелье, бестолковый ты болван. Ложись. Сириус ничего больше не говорит, но все же с трудом стягивает через голову футболку и медленно, скованными движениями укладывается на кровать. Тусклый свет заклинания Люмос озаряет багровую отметину на боку и следы ударов выше. Регулус аккуратно касается палочкой следа и начинает читать исцеляющие заклятия. — Знаешь, — говорит он, останавливаясь на время, — ты мог бы все изменить, если бы захотел. — Регги, будь душкой и не порть момент, — Сириус усмехается в постель, — я решу, что тебя подослала матушка. — Ты ведь очень умный, — мягко не уступает Регулус, — ты знаешь, как заставить людей полюбить тебя. Сириус, подумай: сам Слагхорн мечтает заполучить тебя в свой клуб — а он даже не смотрит на гриффиндорцев! Ты можешь быть хотя бы наполовину таким же обаятельным с родителями, как с ним... — На Слагхорна мне плевать, — хмуро отзывается Сириус и утыкается лицом в подушку. Заклятие касается следов от набалдашника, и меж лопаток пробегает дрожь. — Пусть бьет, — с мрачной решимостью вдруг добавляет он, не поднимая головы, — пока он занят тем, как переломать мне хребет — он не полезет в мою душу. — Ты слишком большое значение придаешь своей драгоценной душе, Сириус. — Паршивые слизеринцы... — Безмозглые гриффиндорцы! Следы от ударов стираются и исчезают, словно их смывает дождь. Сириус лежит, вцепившись пальцами в подушку, потом мышцы на спине медленно расслабляются, дыхание становится ровнее, глубже, он закрывает глаза. — Ты мог бы быть неплохим целителем, знаешь, — сонно бормочет он. На губах блуждает тень улыбки. — Собирал бы авроров по частям после того, как их размазало по стенке, изобретал бы себе зелья в кабинете, а в перерывах лечил бы хорошеньких ведьмочек. Говорил бы им: «разденьтесь, пожалуйста», «будьте добры» и все такое — исключительно с благопристойными целями... Ты тоже нравишься людям, Рег. И они тебе, что важнее. Вот ведь... не повезло нам, да?.. — он не договаривает. Регулус негромко читает заклинания, смывая со спины отметины побоев. Он знает, что никогда в жизни не станет целителем: ему назначена должность второго секретаря в Министерстве финансов — и Сириус тоже это прекрасно знает; но сейчас хочется просто обо всем забыть. Они так редко разговаривают о чем-то, кроме событий дома. Регулус смотрит на лицо брата и с отголоском печали чувствует, что, хоть и живут рядом много лет — они совсем не знают друг друга. — Что ты собираешься делать после Хогвартса? — спрашивает он. Сириус улыбается: глаза по-прежнему закрыты, меж бровей непривычно разгладилась напряженная складка. — О-о-о... — мечтательно говорит он, — у меня уже есть план... Я закачу лучшую в мире вечеринку на факультете! Это будет грандиозно, Рег, я клянусь тебе, грандиозно. МакГонагалл обещала станцевать на столе от радости, что я ухожу. Потом... — он глубоко вздыхает, обнимая подушку одной рукой, и улыбка становится смутной, — когда протрезвею... поеду в кругосветку на байке. Поживу с годик в племени чероки, научусь охотиться на зайцев, или что они там едят. А может, наймусь в экспедицию за драконами... — голос становится тише. — Улечу в Мексику... или вообще в Китай... Только... подальше... подальше отсюда... Как же я устал, Рег, как у меня все болит... Сириус хочет сказать еще что-то, но сон оказывается сильней. Рука соскальзывает с постели, и он засыпает. Регулус смотрит на брата, на его зыбкую улыбку, спокойное лицо, тень от подрагивающих ресниц — и радуется, что ему, возможно, снятся сейчас самые красивые в мире драконы. *** Ему снится озеро. Темная гладь едва заметно подрагивает: словно изнутри, с самого дна, исходит жуткое движение. Невыносимо хочется пить. Хотя бы один глоток воды — темной, страшной, но настоящей. Пожалуйста... — Тогда слушайся. ...воды... — Слушайся, и все будет хорошо. Все будет хорошо. Да. С ним ничего не случится — достаточно просто слушаться. Не возражать. Не давать повода. Не надо никого злить. Пожалуйста. Только воды. *** — Воды. Он, тяжело распахивая глаза, приходит в себя и садится на постели. Темная комната вращается вокруг него, словно гигантское колесо: потолок — пол — стены — не различить, все слилось в одно, и нет больше ни верха, ни низа. Он сидит, приложив к лихорадочно горящему лбу ледяные пальцы; на нем все еще вечерний костюм для ужина, манжеты рубашки расстегнуты, разомкнулись запонки, давит горло слишком тугой шейный платок. — Кричер?.. Воды! — но домовика нет. На столе стоит пустой бокал: дурманно пахнет сонным зельем. Регулус слепо нашаривает пальцами хрусталь, подносит к сухим губам: на дне ни капли. — Кричер. Пожалуйста... ох, проклятье... — пошатываясь, с трудом удерживаясь за витой столбик кровати под балдахином, Регулус поднимается и какое-то время стоит, прижавшись лбом к резьбе. Комната все еще движется: стены, пол, потолок — раз-два-три, как в чудовищной карусели. — Кричер? — зовет Регулус, спускаясь по лестнице в темную от ночи гостиную. — Пожалуйста. Крич... — Я отправил его спать. Отец стоит у стола в гостиной; свечи не зажжены, камин не горит; тень падает на его лицо и плечи, полностью укрывая от взгляда, но бледное сияние луны заливает стол, и видно, как переливается графин с водой в пальцах. — Плохие сны? — негромко спрашивает отец. — Я просто ищу Кричера, папа. — Конечно, — отец неторопливо наполняет бокал и протягивает вперед. — Выпей. Регулус борется с желанием вцепиться в хрусталь и опрокинуть в себя все до капли; он медленно, насколько может, выпивает до дна и опускает бокал на стол. — Выпей еще, — настаивает отец. Второй бокал — это уже много; Регулус из вежливости осушает и его, возвращает отцу. — Еще, — говорит тот, доливая до краев. — Я не... — Пей. Ты ведь не любишь возражать, так? Прилагая усилия и борясь с дурнотой, Регулус выпивает все до конца и с тяжелым дыханием отстраняется. Какое-то время отец смотрит на него из темноты; и Регулус думает, не заставят ли его пройти через это снова. Он так мечтал о воде — и теперь его просто мутит. Пальцы отца неторопливо постукивают по графину. Какая-то знакомая мелодия: раз — два — три... — Ты вежливый мальчик, Регулус, — говорит отец. — Темный Лорд любит ломать сопротивление, но твой брат зашел в этом слишком далеко. Я не могу заставить его принять Метку, сколько бы ни пытался. Милорд от ожидания уже теряет интерес. Кто знает... возможно, ты ему понравишься даже больше. — Я не понимаю... — Регулус слепо мечется взглядом по лицу отца. Ему кажется, что он видит в глубине теней проблеск улыбки. — Тебе не нужно ничего понимать, — спокойно отзывается отец. — Возможно, тебе даже ничего не придется делать. Я не могу сказать точно. Просто постарайся быть приятным этому господину, насколько сумеешь... Нам очень нужны эти связи, Регулус, — голос звучит жестче, и пальцы опасно поглаживают хрусталь. — Он обещает чистокровным невероятную власть. Маленькая жертва с твоей стороны будет вполне уместна... Пей, — он еще раз наполняет бокал. Регулус мучительно отшатывается. — Я не хочу. — Разве ты знаешь слово «не хочу», мальчик? — отец насмешливо выстукивает ритм по граням хрустального графина. Регулус безотчетно подносит бокал к губам, делает глоток и теряет сознание. *** Озеро расступается. Удар. Стук крови в ушах. Раз. Два. Три. И... *** ...и он приходит в себя в библиотеке Хогвартса. За стрельчатым окном в тонком свинцовом переплете шумит дождь, капли отстукивают по карнизу. Тихо, никого нет, только мадам Пинс на своем месте шуршит страницами. Ее суровое ястребиное лицо, хоть и не смягчается, — все же приобретает оттенки сочувствия, когда она переводит взгляд на него. — Бедный юноша! — шипит она уважительно и с неодобрением. — Такое прилежание. Опять за книгами, пока эти бездельники на поле вышибают себе мозги бладжерами! Квиддич, думает Регулус. Сегодня квиддич: Гриффиндор против Слизерина. Наверное, уже закончился — так темно за окнами... Он отдает книгу мадам Пинс и спускается по витой лестнице в холл. Весь коридор перед ним — шум, веселье и крики, море золотисто-алых полотен; кто-то из толпы орет: — Мы сделали вас, паршивые слизеринцы! И еще издалека, на манер песнопения — бойко, только ужасно фальшивя: — Слава Гриффиндору! Слава Гриффиндору! — Рег? — негромко раздается за спиной. Сириус стоит в портале анфилады, осторожно склонив к плечу голову и с недоверием глядя на него. Мантия у брата мокрая от дождя — конечно, он был на трибунах, — волосы растрепаны, капли сверкают и переливаются в небрежно ниспадающих на глаза прядях. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. Голос не звучит никак — он выжидает. Да, разумеется, все правильно. Здесь — только безмозглые гриффиндорцы и паршивые слизеринцы. — Ничего, — говорит Регулус. — Я просто спускался к себе из библиотеки. — Опять арифмантика? — Древние руны. — Понятно. Они молчат. Тихо шумит дождь за стрельчатыми высокими окнами. Кто-то далеко поет, не желая остановиться: «Слава Гриффиндору! Слава Гриффиндору!» — Я... — говорит Регулус. — Мне, кажется, снился дом. Лицо брата мрачнеет, глубокая складка прорезается меж бровей, линия рта становится резче и словно ожесточается. Сириус знает, что такое для них обоих — «дом»: вечная темнота, холод и боль, сонная ловушка, звуки ударов в ночи — четкие, мерные, словно метроном. Странное ощущение дурмана, как будто все вокруг нереально, пьешь зелье и не можешь прийти в себя. — Я... — снова начинает Регулус, не понимая, почему голос звучит так странно. — Я... не буду мешать тебе праздновать. Поздравляю с победой. Полагаю, это было впечатляюще. Мне... нужно... закончить с рунами. Не могу разобраться, что означает во фрагменте «туриcаз», это непривычное написание, я, я... — Ничего, — почему-то очень мягко и невпопад обрывает Сириус, не отводя от него взгляда. — Все в порядке, Рег. Ты можешь поплакать, если хочешь, — и он протягивает руку, чтобы обнять. Только сейчас Регулус понимает, что его бьет крупная дрожь. Даже не дрожь: его просто колотит, как в конвульсиях, все тело сжимается до боли, пальцы лихорадочно пляшут, вцепляясь в рукава и терзая мантию, челюсть трясется, зубы выбивают дробь. Он отшатывается от объятий — потому что просто не может, и еще потому что ему ужасно стыдно быть таким слабым, и потому что они безмозглые гриффиндорцы и паршивые слизеринцы и никто не должен так себя вести, — но, сделав шаг, вдруг понимает, что сам не справится с этим, и с отчаянным, по-детски пронзительным воем бросается вперед и утыкается лбом в мокрое от дождя плечо брата. Где-то не здесь, далеко-далеко, звучит нараспев громкое: «Слава Гриффиндору! Слава Гриффиндору!». Дождь отбивает по карнизу: раз — два — три, раз — два — три. Сириус обнимает его, покачивая, как маленького, гладит по волосам невесомыми осторожными прикосновениями, вздыхает в макушку, тихо говорит: — Ш-ш. Плачь, Рег. Вот так, сейчас станет легче. — Мне... мне очень страшно, Сириус, мне так страшно... — как в лихорадке, путано объясняет Регулус, захлебываясь отчаянными рыданиями. — Пожалуйста, ну пожалуйста, сделай что-нибудь. Я не знаю, что со мной. Мне кажется, случится что-то ужасное, останови это, пожалуйста, я не хочу, не хочу, не хочу! Он так рыдает, что не хватает воздуха и темнеет перед глазами. Стук крови в ушах вторит стуку капель по карнизу. Раз — два — три. Сириус ничего не говорит и не отпускает, давая ему выплакаться, только все время невесомо гладит по волосам и целует в макушку. — Пообещай мне, — лихорадочно всхлипывает Регулус, цепляясь за его плечи, будто утонет, как только выпустит, — если что-то... если, если я... т-ты же поедешь к своим драконам, правда? — Конечно, — говорит брат — спокойно, без удивления, словно это совсем обычный вопрос, не стоящий обсуждения, — после твоего выпуска, соберемся и поедем вместе. Хочешь? — Д-д-д... — Регулус невыносимо, до боли в груди хочет сказать: «да», но так рыдает, что ему просто не хватает воздуха. Он вновь с усилием пробует: — Д-д... — и слезы брызжут еще сильней, он начинает реветь взахлеб, как сумасшедший: — Я... — отчаянно надрывается он, — я... и-их боюсь, они м-меня уку-у-усят... — Пф... — теплое дыхание брата ерошит волосы, и Регулус чувствует его улыбку. Он плохо помнит, когда Сириус в последний раз улыбался в разговорах с ним, и даже если он сейчас смеется над его глупостью — кажется, что это все равно. — Ладно, — тихо говорит брат, все еще улыбаясь и утыкаясь в его затылок подбородком. — Ничего. Мы найдем тебе такого, который не кусается. Самого мелкого и придурочного. Дракона-вегетарианца, хочешь? Ну все, все, идем сюда, возьми шарф. Безмозглый ты слизеринец. Ты совсем замерз в этой своей библиотеке. Регулус рыдает и рыдает, не в силах успокоиться; он ужасно боится открыть глаза, боится подумать, что это тоже сон, навеянный зельем, что он сейчас проснется — и перед ним будет страшный дом или озеро с черной мертвой водой. Где-то до сих пор неистовствуют: «Слава Гриффиндору! Слава Гриффиндору!». Сириус укрывает его дурацким ало-золотым шарфом. И капли стучат по карнизу: раз — два... *** ...три. Он стоит у берега темного озера, в тишине, под скальным сводом. Он даже не понимает, снится это ему или нет. В глубине волн что-то колышется. Еще секунда, и из воды появятся жуткие твари, голодные, сильные, со слепыми глазницами, скользкой кожей в гниющей тине — они схватят его и утащат на дно. В каменном сосуде вода. Он знает, что должен выпить это. Он знает, что будет больно. Он всегда так ненавидел боль. Но если постараться, получится не страшно. Воды ведь так мало, правда? Здесь, может быть, всего три глотка. Раз — два — три. Раз — два — три. Раз...