Одна крыша на двоих

Храм Му Цина был разрушен. Не в первый раз, но теперь — без обещания восстановления. Его статус шаток, место в Небесных чертогах под вопросом, а поддержка — исчезающе мала. Те, кто раньше заглядывались на его силу, теперь заглядывались на его слабость. Не имея куда податься, он получает неожиданное предложение: временно остаться в Городе призраков. От кого? Разумеется, от Хуа Чэна. Му Цин принял. Сжав зубы, проглотив гордость. Потому что выбора не было — или, по крайней мере, он убедил себя в этом. --- Город призраков оказался тише, чем он ожидал. Не такой уж и ад на земле. Его дом — скромный, но чистый. Еда — вкусная. Прислуга — слишком молчаливая. А вот Хуа Чэн... Хуа Чэн всегда рядом. Появляется в самый неподходящий момент. Комментирует. Улыбается этим своим выражением, которое Му Цин мечтал бы стереть — если бы не знал, что никогда не сможет. Их разговоры были как шахматная партия на ножах: — Скучаешь по храму? — спрашивает Хуа Чэн, наливая чай. — Скучаю по тишине, — огрызается Му Цин. — Здесь слишком много тебя. — Это не жалоба, надеюсь? — Скорее угроза. --- Гром раскатывается за окном. Му Цин просыпается в холодном поту. Всё внутри сжато — сон был слишком реалистичным: храм горит, он снова один, и снова никто не приходит. Он встаёт, идёт на кухню. Там — слабый свет. Хуа Чэн уже там. Молча ставит чашку на стол. — Ты тоже плохо спал? — хрипло спрашивает Му Цин. — Нет, — Хуа Чэн смотрит на него внимательно. — Ты — да. Му Цин морщится, отворачивается. Он уже готов уколоть, что-то язвительное — привычка, защитный рефлекс. Но не может. Тишина повисает между ними. Только дождь бьёт по крыше. Хуа Чэн говорит тихо: — Я не хочу, чтобы ты боялся. Ни снов. Ни меня. Му Цин, не глядя, произносит: — А если я боюсь... не только? Хуа Чэн делает шаг ближе. Он движется медленно, почти неслышно. Му Цин не отступает — впервые. — Скажи «нет» — и я уйду, — шепчет Хуа Чэн. Ответа нет. Только глаза, полные чего-то почти невыносимого: гордости, упрямства — и желания быть увиденным. Хуа Чэн наклоняется, губы касаются его сначала почти невесомо, как если бы он сомневался, позволено ли. Но Му Цин не отстраняется. Не дышит. Поцелуй углубляется — медленно, бережно, без требований. Лишь одна дрожь сквозь тело и рука, сомкнувшаяся на рукаве рубашки Хуа Чэна. Как якорь. Когда они отстраняются, Му Цин всё ещё молчит. Но взгляд уже другой. Открытый. Настоящий. — Завтра ты снова будешь делать вид, что ненавидишь меня? — спокойно спрашивает Хуа Чэн. Му Цин фыркнул: — Конечно. Не разрушай традиции. И всё-таки остаётся рядом. До утра.