If I were a nightingale

Хюррем походит на ураган. И совсем не гласом соловьиным она сотрясает стены гарема, а возгласами, подобно поднявшимся вдруг волнам, что раскачивают лодки бедных рыболовов, уподобляется той стихии, что вольна потопить воинствующий флот, воспрявший над вольным миром, сокрытым в тени. Но она успокаивается, обращаясь огненным штилем, и воды те блестят в простирающихся лучах, и тот искрящийся свет отражается от походного шлема повелителя их судеб, и земли, и небесного полотна, и всякого меча янычар, острием вскинутых к тропам, ведущим в чистоту мраморных мечетей. Хюррем – исцеляющая, бьющая вода, и неукрощенный пламень далеких завоеваний; и многие в гареме взирают на нее то с восхищением покорных лобзающих псов, то с гноящейся ненавистью, как не глядят на рушителей закона, убийц и предателей, лишенных хлеба милосердия. Её шаги столь громки, что мрамор под той поступью трещит и рассыпается в пыль у султанских покоев. Её тихое слово столь сокрушающе и неумолимо, и отголоски её в безлунной ночи являются пенной рябью на поверхности Босфора. Хюррем искрометна и весела от того, что глаза султана цепляются за нее с любовью и глубокой привязанностью, будто бы она сталась ему добрым и верным другом, и в трепете сжимала тяжелое сердце повелителя в своих закаленных ладонях, когда-то израненных оберегающим крестом. Она рушит все, до чего только может докоснуться, и Махидевран поджимает губы, а в глазах мерцают граненые топазы, и ненависть точится в тех позабытых драгоценных камнях. И снова Хюррем проносится мимо неё привычным громогласным ураганом, пугающим иль восхищающим все тропы гарема. Махидевран попадает прямо в его сердце, и Хюррем, гордая и непоколебимая, оставляет ей раны на плечах, и кровь, и сок весенней розы начинают сочиться из верениц открытых ран, и ни время не способно исцелить их, ни мудрость валиде-султан, ни благосклонность опечаленной сестры великого падишаха. Лишь улыбка Мустафы притупляет боль от разразившихся увечий да обнаженная лунная кожа, что воссияла, избавленная от шелка дорогих платьев и тяжелых венцов, любимых драгоценностей, дарованных ей изобильною волей. Махидевран льет слишком много слёз, и от того голова её вот-вот готова лопнуть, как парус могучего корабля. Она запирается в покоях и, ведомая кошмарами наяву, клонится к постели, заливая влагой и солью подушки и одеяла, обтянутые древесным прохладным бархатом. В её сомкнутых комнатах воцарилась тишина и стужа, но Махидевран не велит закрыть окна, чтобы избавиться от зловония со дна Босфора и от того задорного смеха, будто глумящегося над всяким растоптанным чувством, что слышим с злаченных покоев султана, и казалось, что простирается он над всей столицей. Её кости опутывает дрожь, в её горле воплощается горчащий ком, ползущий то вверх, то вниз, затрудняя вымученное дыхание, её раны горят и горят, словно уста Хюррем надменно касаются краев распоротой кожи, и несущая радость - скорбь и траур - все не перестает улыбаться ослепительно и ярко, повелевая самим восходящим солнцем. Махидевран засыпает с трудом, почти что вымученно, и зрит воплощенные кошмары, где дворец пылает в адском огне, и не тухнет то пламя вопреки пролитым женским слезам, и крики детей, совсем малой крови, обрываются в разломах тех могущественных стен. Там встретили гибель и визирь, и султан, и колыбель падишаха, там, в казне, стало расплавлено золото и стал разбит расписанный фарфор, там увяла их воля, и навек исчезли самые мирные и сладкие дрёмы. И над диванами возвысился крест чужой веры, умелого притворства, и камни, инкрустированные в нем, воспылали пламенем драконьим, и тень от их крыл накрыла весь Стамбул, оплот мира и спокойствия. Пламя целует её кожу так же, как и всякой хатун, задохнувшейся от плотного дыма, и боль от драконьего огня не кажется ей такой сильной, как нечаянные прикосновения Хюррем. Махидевран распахивает глаза безмолвно, но спина её мокра от пота, и пусть окно всегда было открытым. Её глаза не перестают болеть от пролитых слез, будь то явь или сон, и лицо, целованное луной и благословенное лепестками роз, немного опухает, точно при коварном недуге. Порой не являют помощи никакие утренние ритуалы, и Махидевран запирается в покоях, занятая дивной вышивкой - где цветы, где волны, где пауки, где драконьи хвосты. Лик султана давно не занимает её пальцы; и нити окрашиваются в ярко-рыжий, выедающий опечаленные глаза. Порой Махидевран раздражает перезвон веселия, устроенного Хюррем с дозволения султана, но вопреки воли самой валиде-султан. Они никогда не находили союза, но языки змей сочились убийственным ядом, покуда они оказывались в присутствии друг друга, вылизывая слова умелой ложью, выказывая мнимое уважение и признательность, улыбаясь приветливо и едва довольно, если не воодушевляюще. Когда двери за Хюррем становятся плотно закрыты, Махидевран отчаянно предупреждает и почти что просит, но валиде словно отрезает ей нежный язык, истертый от праздничного щербета и нескончаемых молитв к счастью и ушедшему из их гавани спокойствию. — Молчи, Махидевран. Она сглатывает и повинуется, ибо у дивной розы в сущности нет свободы выбора, как тот был у Хюррем. Ткань платья плотно сжимается под натиском её ладоней, и Махидевран нет дела до того, разойдутся ли трещины под её ногтями и сколь долго будет ожидание нового платья. Гнать из покоев колыбели султана нет никакой нужды - мать шехзаде почти выбегает сама, и ощущение весеннего ветра бьет ей в спину, будто бы приглашая на бессмысленное торжество, покоренное воле рыжевласой колдуньи, коей неугодны были слезные обычаи гарема. Нижние ярусы гарема встречают её танцами и музыкой, да суетящимися евнухами, обеспокоенно глядящими то на её фигуру, то на госпожу Хюррем, что покачивалась из стороны в сторону в такт музыке дивной, точно воспетой среди гнезд птичьих, при том улыбаясь ярко-ярко, будто бы солнечный лепесток. Махидевран кривила лицо и щурила глубокие очи, когда сыгранные ноты могли ускользнуть мимо. Хюррем замечает её стремительно быстро, и лишь чудом лик её не переменяется, искаженный пренебрежением и лишенный благосклонной вины. «Хоть в едином мы родны друг к другу - в безрассудной ненависти в угоду власти и сердца повелителя», мысли павшей в немилость султана стрелами вонзились в скромное убранство нижних этажей. Евнух склоняется перед ней, приветствуя дергано и робко, раболепствуя будто в испуге, но затем приглашает её пройти к госпоже-хасеки, увенчанной драгоценными камнями да короной роскошной, и Махидевран, ведомая сдерживаемой злостью и возмущением, вдруг направляется прямиком к вздутому корню тех дурных сновидений, приближается к её дивану и свите, притихшей и напряженной от былого могущества, пиршества шипастых роз, что оплетали некогда всякие покои и двери, ведущие в те то разрушенные, то в устланные золотом миры. Разумеется, Махидевран не подгибает коленей, не склоняет головы, хоть и должна в угоду своего сменившегося от урагана положения. Пусть так, но в том не было открытого вызова; усталость от сражений с обрушившейся лавиной, что надломила вехи их привычных устоев, сжала горло Махидевран, как не теснило ни одно из драгоценных ожерелий, сотворенных Сулейманом перед минувшими встречами в ночном покрове, украшенном пением светлячков, возвеличенном переборами скрипичных струн. Хюррем соловьиной трелью щебечет, заглушая волны сотворенной музыки, и дарует Махидевран нарочито мягкую улыбку. Шипам роз пронзить бы кожу нежную, каплями крови вышитые платки заливая. — Присоединись к нам, Махидевран, - Хюррем кротким, но призывающим, как госпожа, взмахом руки указывает на пустующее место, — я прикажу подать на тебя щербет. Выцарапать бы тонкими перстами очи светлые, в бездонных омутах коих падишах исчез, поглощен стал бирюзой горизонта, где едины становились и небо, и воды неугомонные. Махидевран кожей ощущает предупреждение Гюльфем, если не безликую просьбу, и ветвь розы весенней, распустившейся от песнопения соловьиного, шипы свои прячет в листве множеств любопытных глаз. Подожди, Махидевран. — Не стоит, - Махидевран не улыбается, не пытается даже, лишь линии челюсти напрягает, на что упирается проницательный взгляд гордой хасеки, — мне нездоровится в этот день. Хюррем подхватывает её затею, подобно оголодавшей по охоте кошке, и длани её осмотрительно не касаются сочащихся обидами - горченой ненавистью - шипов. И пусть Махидевран в душе желала допроса: для чего, по какому праву свершалось торжество над её удушающей болезнью-болью, пораженной любовью, вот-вот утратившей тепло сыновних рук. Но она молчала, как было наказано, она ждала, как предупреждала валиде, и уповала на артерии брошенной матери. — Как же так, - уста Хюррем то глумятся, то линией ровной выказывают сожаление умелой лисы, — да будут посланы тебе долгие и здоровые годы. — Иншаллах, - и молвили все, и молвила она без удовольства и особого рвения. — Возвращайся в покои и восстанови силы, - Хюррем смеет приказывать, хоть обращает слова свои мнимой любезностью, где в сердцах было желание о гибели да изгнании в Старый дворец закатных слёз. А Махидевран наступает и выждать до своей весны прекрасной ей невмочь, и глас госпожи рассекает перелив чудной мелодии, прервав её. — Не тебе указывать мне, - змея скользкая, перешедшая границы сновидений, где платье её цвета что платок, милостиво брошенный султанской дланью, — а следует воротиться тебе, иначе не избежать гнева валиде-султан. Избавь нас от боли в головах и той трели, предвкушающей ночь хальвета в лиловом отсвете. Разумеется, Махидевран не склоняет головы, не выслушивает не сорвавшиеся ответы, не поднимает уголки губ, стоит краем очей завидеть возмущение и недовольство, точно раскачивающиеся ветром воды речные. Перебор струн случается звоном в височных долях, и Махидевран вдруг взаправду становится худо, но стены, впитавшие кувшины женских слёз, обращаются ей надежной опорой. В покоях жарко, как в драконьем логове. Как у мятежной Хюррем, невольно думается ей, стоит руке ветра сквозившего коснуться лунного лика, печалью опаленного, тоской исказившегося как в зеркале побитом. Ложе Махидевран будто набито камнями, усыпано иссохшими бутонами роз, растерявших собственные шипы, но госпожа, сменив платье, опускается на него, желая узреть линии снов, что волею Аллаха будут сотканы. Она не видит их долгое время, ворочась из стороны в сторону, испариной лихорадочной укрываясь, как саваном липким, прозрачным, и Хюррем проклинает, как и сады её обрекает на гниение, и соловьев мертвую песнь слыхивает за своим злословием, душу расколотую травящим. Махидевран засыпает за безмолвной скверной, выпускает из ладоней плетение иглы, и зрит как полыхают благие дворцы, как воды в источниках лавой обращаются, как падают птицы в последнем дне своем, как из платков султана платье вдруг вышито стало - обнажающее, уродующее, гнусно волнующее дерзкий дух того, кто взглянет. В знамении сонном веет гибелью; и блеск белоснежного шелка опускается на отгоревшие земли, что ныне чернь и копоть, и клин янычарский в испаленной почве пропадает, точно погребен стал всякий из преданных. За Мустафой возросшим тянется клинок, угли вспахивая, кости приводя в подвижность, и, словно сон, погибелью шехзаде овеян. Она зрит, предчувствует отголоски удушающего наговора - слова многим сильнее, чем султанская воля, закрепленная ростками печати. Травящим обликом являясь, Хюррем звучит ею же: неотвратимо и терпко, солью глубин и яростной непокорностью, кровью под тенью павшего креста, а на кончиках маслянистых пальцев - пряность обжареных перепелов, ею без всякой меры любимых. Косой ослепляющей рассекает она плиты столичные, шеи противящихся как колосья срубает и выплетает из их лоскутов кровавых игрушки для чад-змеенышей своих, где замест колыбели - интриги, неумирающий шепот меж стен гарема. Махидевран взросла посреди того же страха, ненависти потаенной, что не для всяких глаз, и устои требовали робости, безмолвия розы - цветения, увядания, и сменяющие семена других бутонов раскроются на рыхлой земле её могильника. Махидевран покорна, и в том её рана, коей не зажить в век великолепия; Хюррем - бьющие волны в ураган, что влекут в свое сердце того, кому желаемо возвеличить себя на всякий раскинувшийся край, укротив чудовище. И, пораженная преданностью, Махидевран льет слезы сквозь прикрытые очи, заливая свои одинокие сады, где ни смеха, ни улыбок - где воплотилась коварная зима, зная, что соловьиные песни Хюррем были многим могущественней красоты её бутонов и безвредных шипов, коих когда-то касались с любовью перста. Ветром принесенная, она качалась на её ветвях, ветром обращенная, она улетела в горы цветные, острыми ребрами возложенными, ветром целованная, она прикоснулась к слезе чище, чем хрусталь, тверже, чем мрамор скорбный. Что в танце грёз, что наяву, она молвила ей будто между дел неважных, безучастно смахивая печали с ресниц трепещущих. — Будь я ненавистью во плоти - оплела бы голос твой, - как слабы они стали под властью золотого холода, карающего за теплоту безразличия, — будь я любима - утерла бы слезы твои. От рыжих локонов веяло гибелью, точно от пламени стесненного языка. Махидевран коснулась их - или же позволила тому касанию случиться - над сгоревшим оперением израненных в шипах соловьев. Сердце ранами наполнилось. Кровью залилось.