Одиночество победителя

Вэи проснулась с ощущением, что всё происходящее и произошедшее — это сплошное видение, пригрезившееся одной ночью в одном из самых неприглядных кварталов Токио. Только откуда в их с Су Шу скромном съемном жилье взяться столь мягкому матрацу? Двум подушкам, обрамлённым кружевом, легчайшим, словно пух покрывшихся белизной одуванчиков? Теплу второго человека рядом, совсем под боком… Она тихо вздохнула в легкую, белёсую пустоту. Лепнина на потолке, извивающаяся лавровыми змеями, повторяла по спутанности её мысли спросонья. Мотидзуки ещё не совсем привыкла… к тому, что отныне открывать глаза и видеть лицо начальника — это не предутренний бред головы, кружащейся от знаковых систем. Нет, отныне — истинная твердыня начальника, его дом, — в её распоряжении. «Наверное, Тобирама-сама уже уехал в «Конфекшинари» или «Коноху»… Может, к какому-нибудь бедному министру», — она сладко потянулась, не ощущая, как по разгорячённому телу скользит шёлк бретелей. Изумрудная ткань соскальзывала с неё, как тень бархатных штор со смятых простыней и скомканного одеяла. Рука всё ещё болела и была практически обездвижена. Она посмотрела на забинтованную часть тела, как на данность прошлому — болезненному, увы, но тому, которое сделало возможным её появление не в своей кровати, вдали от родных пенатов. — Ух, хотя бы могу над статьей поработать! А то бездельничать целый день… — слова разбивались о пустоту, глохли в тишине. Кристальный порядок царил в квадратном помещении. Каждая деталь — на своём месте. Пуфик — у подножья; столики — по бокам. Чуть дальше, впереди, ширма. По ней полз вьюнок, на зелёных лакированных панелях расцвели розы. За кружевной резьбой виднеется золотое обрамление зеркала. Туалетный столик тёмного дуба скрыт от глаз посторонних, даже хозяина; там, в простом изяществе фарфора нефритового оттенка, застыли цветы, уже тронутые увяданием. Вскоре их заменят на новые. Однако, кроме бархатных штор, насыщенных, как летняя трава во тьме грозового шторма, здесь больше ничего не было. Хотя Вэи поставила бы, вон там, в углу, горшочек с какой-нибудь пальмой… Или столик со статуэткой, которая, может быть, скрасит утончённое одиночество, царящее в этой комнате. — … впрочем, сами виноваты. Нечего запускать марафон «Сейлор Мун»… А тут и телевизор такой, большой, что было бы ужасным упущением… Окончательно сбросив налёт поэтичной грусти, Вэи поднялась с постели. Пальцы сомкнулись на одеяле, но она тут же ощутила неподвижность — вторая конечность беспомощно повисла. Так, без сил, падает боец, потерявший слишком много крови. Мысль об этом — воспоминание — яркое, острое, как пробуждение от комы, бросило в холодный ад дрожи. Мотидзуки отпустила белое одеяло. Вздрогнув, покачала головой. Уныло, для себя одной, отметила: — Хотя бы не рабочая… Она неловко натянула халат на правую сторону тела. Левую полу предприимчивая русская эмигрантка запахивала на манер тоги весьма нетрезвого римского сенатора. Подобного маскарада весьма и с лихвой хватало для того, чтобы сделать несколько шагов из спальни и проскользнуть в ванную. Там можно принять водные процедуры, осторожно, чтобы не намочить повязку. Затем Вэи, пыхтя, кое-как натягивала белье. После вновь бежала в спальню, и уже привычно путаясь в рукавах и проклиная неудачливого киллера, надевала рубашку, неловко застёгивая перламутровые пуговицы одной рукой. Они были скрыты под лацканами столь искусно, что, казалось, будто блузка просто застыла в правом запахе. Увы, какая иллюзия! Ей приходилось бороться с треклятыми пуговицами, однако именно разного рода сорочки являлись самым удобным нарядом — медсестре легче сменять повязку, а самой Вэи легче повозиться с застежками, чем пытаться работать обеими руками, чтобы натянуть даже самую банальную футболку. Бордовая, как вино на приёме премьер-министра, юбка стекала теми же волнами благородного тёмно-красного, что и её лёгкий шарф. Однако эти складки — плотнее, тяжелее. Мотидзуки лишь смущало кокетливо открытая правая нога. — Пожалели такни что ли? — пробурчала она, протягивая руку к расчёске. На нефритовом овале блестят радужные ракушки. Она любовалась каждой, тайно вздыхая по своему незамысловатому пластиковому гребешку… Тот сохранил в простоте линий и монохромности цвета воспоминания о беззаботных утренних часах, столь похожих на предыдущие, что их просто не замечаешь, как будто вычёркивая из своего расписания на день. Теперь же каждая изящная, искусная деталь новых предметов, строгих очертаний стала для неё воплощением новизны — манящей и пугающей. Вэи начинала свой завтрак, как и обычно, — в обрамлённом вензелями одиночестве огромной столовой. Горничные в длинных платьях и передниках ставили перед ней завтрак. Его готовили прямо здесь — на кухне. Повар и его помощники приходили с утра и оставались до вечера. После семи поместье пустело, и, насколько Вэи хватало понимания и скупых комментариев Тобирамы, кроме них и охраны здесь уже не было никого. Опустив голову над изданием стихов Ли Бая, она незаметно для себя побыстрее утоляла голод. Без хозяина дома, столовая — тяжёлый ампир в дереве — казалась невыносимо торжественной. Мыслилось, сейчас распахнутся двустворчатые двери, и рядом с дорийскими колоннами остановятся гости во фраках с тростями и цилиндрами в руках. Морские битвы англичан, изображённые на стенах, восхищали, однако Вэи привыкла утолять голод душевный вместе с телесным только во время чтения и приёма пищи. Отдельно каждый процесс занимал слишком много времени у той, которая за почти пять лет забыла дефиницию слова «отпуск». Но величие волн и кораблей — чистой природы и человеческой гениальности — слишком давили на сознание. Она ощущала себя ещё меньше, чем свои сто пятьдесят сантиметров плюс скромное положение в обществе. Оттого сегодня, как и обычно, Вэи, быстро позавтракав, попросила служанок накрыть кофе в гостиной. Молчаливые, печальные, как кариатиды в заброшенном храме, они лишь кланялись и повторяли: — Всё будет готово, госпожа. Мотидзуки не удавалось поговорить с ними. Она вдруг ясно ощутила, что, будучи одного социального статуса с горничными, она, тем не менее, была ограждена от них тенью Господина. Тобирама ввёл её в дом как хозяйку. Вероятно, так было удобнее с точки зрения бытовых вопросов. Возможно, в этом крылось тайное желание сгладить остроту её текущего положения благородной затворницы. «Я совсем, как Мария Валевская, которая должна была скрывать свою связь с Наполеоном! » — Вэи взяла в руки фарфоровую чашечку. Росписи на стене рассказывали о цветущей природе на развалинах римской виллы. А в широком зеркале, окаймлённом бронзовыми гирляндами из цветов и лавра, отражались остроконечные конусы туй и раскидистые лавины берёз. Голубой бархат дивана контрастировал с бордовой юбкой. Вся гостиная была наполнена различными цветами, приглушёнными стариной. Будь то потёртый ковёр или антикварные стулья рядом с прямоугольным столом, идеально гладким, без единого лишнего выступа. Она запомнила каждую деталь. Узнала об их истории, бывших владельцах. Лёгкий ветерок трепал волосы и одежду. Пространство оставалось неподвижным. Мотидзуки невольно ощущала себя призраком в старинном замке, навеки застывшем в моменте, когда его покинул последний владелец. Полдень она проводила в беседке, увитой красными розами. Там она работала над статьей до обеда. Печально стрекотали цикады, пытающиеся перекричать пение птиц. Невольно Вэи вспоминала — да и ощущала себя — Бо Дзюй-и, слушающего цикад: Там где-то цикады кричат-кричат, и тянется нитью ночь. Да тут еще этот осенний мрак, и небо грозит дождем. Как будто боясь, что в своей тоске забудусь я сном на миг, Они переносят свой крик сюда, где я постелил постель. «Пусть уже далеко не осень, и весна уже миновала, но всё равно печально…» — Мотидзуки перевернула страницу одной из книг. Они рассыпаны по столу, как цветы на клумбе, такие же яркие и разнообразные. В окружении переменчивых форм и ароматов она проводила день за днём. Так минуло более шести месяцев с того дня, когда её поздравили с выпиской из Токийской университетской больницы. Жизнь Джеймса Бонда стала размеренным гипнотическим сном в духе «Прошлого года в Мариенбаде». Вэи уже не знала, желала ли она вырываться из этого бесконечного лабиринта коридоров и богатой лепнины стен, колонн и потолков. Листва и лепестки мягко щекотали слух успокаивающим шёпотом тёплой летней поэзии. Затем следовал обед в оранжерее. Она опять читала. Одна. «Нужно узнать, как дела у Наруто. Он помогает отцу в фирме, а на самом деле желает поддержать Саске. Он уже занял подготовленное кресло в правительстве… Хината пытается перекрыть новый проект Учих и Сенджу. Гаара договаривается с Хаширамой о сотрудничестве, а в «Конфекшинари» ничего не изменилось. Только Араки уволился… так тихо и уехал к себе на родину, как говорит Тобирама. Вероятно, он хочет провести время с бабушкой. Пусть и заноза, но заботливый…» — Вэи поставила кусочек паззла к остальной картине Нью-Йорка. Тёмная вода у подножия чёрных небоскрёбов. — «Конан… я не верю, что это самоубийство. Конечно, Мадара узнал обо всём и сделал с ней то, что могло бы случиться со мной, не скрой меня Тобирама в своём поместье». Локти уперлись в поверхность стола рядом с незаконченной картиной. Скрыв лицо за ладонями, Вэи сдавленно вздохнула. Она уже не была ни в чём уверена. Паззл на тысячу деталей постепенно заполнялся цветами. Она дописывала не первую статью. И уже не один десяток минут ждала прихода Тобирамы… Он заявился в начале десятого. Судя по тому, как далеко он отправил в полёт кожаный дипломат, день задался не из лёгких. Вэи осторожно обошла Сенджу сзади, чтобы помочь снять тяжёлое серое пальто. — Видимо, завтра в утренних газетах появятся много интересных статей, — она намеревалась повесить верхнюю одежду, но он не позволил. — Тебе будет чем заняться за кофе, обещаю, — усталость приглушила голос, но не стёрла командные ноты в его звучании. Мотидзуки казалось, словно дом оживал в ответ на недовольное приветствие хозяина. — Что ты выбрала на ужин? — Суп из бобов с кальмарами, эм… ещё попросила приготовить пиццу «Кальционе», равиоли с уткой и грибами. Конечно, куда же без салатов. — Пицца? — Тобирама, с грохотом скинув надоевшие оксфорды, надел мягкие голубые тапки. Она видела, с каким удовольствием он сорвал с вспотевшего тела серый пиджак. Стянул галстук, похожий на уставшего чёрного ужа. — Ты опять решила убить наш вечер просмотром очередного попкорн-боевика? Вэи скрыла улыбку, повернув голову в сторону женщины. Леди Макбет с лицом полным решимости цезаря водружала, как Наполеон, венец на собственную голову. Идеальная копия оригинала Джона Сарджента. Они проходили по застеленной зеленой ковровой дорожкой деревянной лестнице узкое пространство, пахнущее дубом, хранящее историю английской живописи. — С чего такие выводы? — Ты лишена оригинальности в частной жизни, — он медленно шествовал рядом, глядя прямо перед собой. Тьма расступалась под натиском белого света бронзовых бра. — Твои привычки предупреждают действия. Ещё ни разу ты не ела пиццу без театральной погони по ту сторону экрана. — Ну это уже будет не про китайскую мафию. Здесь «Первый рыцарь» Джерри Цукера — про короля Артура и Ланселота, и Гвинерву. — Средневековый любовный треугольник? — А почему и нет? Там ведь руководствуются честью! Она бы хотела быть с Ланселотом, но ей необходим союз с Артуром ради защиты королевства. И она не может поступиться с высоким долгом ради удовлетворения чувств! — Вэи последовала за Тобирамой в его обширную гардеробную. Она с удовольствием рассматривала разнообразие одежды, почти музейную коллекцию, от именитых брендов и известных кутюрье. Теперь было понятно, почему раньше ей доводилось видеть начальника каждый раз в новом образе. Он аккуратно повесил вещи на предназначенные им места. Затем принялся расстёгивать рубашку. Вэи со смущённым интересом наблюдала, как Тобирама оголял грудь и торс, открывал её взгляду спину, хранящую бледные следы яркой аварии — падение и взрыв частного вертолёта. Здоровая ладонь прикрыла недвижимую левую. Неловкость диктовала свои правила поведения. — Какая жалость, — произнёс он с абсолютно безжалостной усмешкой. — Сегодня куда более занимательная трагедия произошла в Парламенте. Увы, красиво снять и оформить как кино не вышло, хотя некоторые прения поинтереснее любовных стенаний королев и рыцарей. — Стендаль сказал бы, что ты — человек с холодной душой. — Я бы также о себе сказал. Чувствительность мне чужда и противна. Она нужна лишь тем, от кого зависит развлечение бездельников в гостиных, — Тобирама размеренно подошёл к ней и положил руки — одну на здоровое плечо, вторую — на талию. — Я всё время задаюсь вопросом, почему не выбрала такового? В твоих глазах я — воплощение пороков, описанных Золя. — Потому что моей натуре бездельницы нужен кто-то деятельный и рациональный, а тебе необходимо находить красоту не только в комбинациях при смене министров, — Вэи протянула руки вперёд, кладя их на обе щеки, уже колючие поздней вечерней щетиной. Ей пришлось становиться на носочки, а ему сгибаться, чтобы приблизиться друг к другу. — У тебя есть все возможности мира для этого. — И этот самый мир, частью которого я должен управлять. Действительно, комбинация, — его пальцы заскользили по рубашке, прижимая её к коже. — Впрочем, я совсем не против дуализма. При всей своей банальности, такой исход является интереснейшим, когда начинаешь его анализировать. — Попробуй просто… наслаждаться моментом и проживать каждый миг. Ведь Фортуна изменчива, — Вэи уткнулась носом в подбородок. Касаясь его лица своим, она изучала, исследовала этого мужчину, ставшего ей близким, но оставшегося не менее далёким, чем прежде. — Фортуны не существует, как и судьбы, и рока. Есть всего лишь действия людей и результаты их выбора. Просто решения таких, как я, влияют на ход жизни подобных тебе, Вэи. Но это всё ещё дело рук человеческих, — Тобирама закрыл глаза, ощущая, чувствуя мягкое тепло её дыхания на губах. Он коснулся их. Прижал её ближе. Ответил на поцелуй, сминая её инициативу напором непробиваемой воли. Но нежные пальцы уже крепко держали его за плечи, разглаживая, массируя. Он не ощущал покорности, хоть и пытался её добиться. Стоило лишь ослабить инициативу, и Вэи направляла поцелуй в более спокойное, неспешное русло. Их языки соприкасались медленнее, но уже более чувственно-размеренно. Он сходил с ума от этой практически эстетической смиренности. Синие стены гардеробной скрыты за вуалью полутьмы. Их ноги скользили по белой плитке, словно по льду. Вэи постепенно выводила его отсюда. Строгий ряд пиджаков, белые полосы многочисленных рубашек, блеск начищенных туфель напоминали об офисе, о сложности их отношений, которую хотелось забыть, как горькую пилюлю от ужасной болезни. — Вэи, я не взял кофту… — прошептал Тобирама прямо в её губы. — А ты будешь прямо в ней?.. — она никогда не договаривала то, чем они занимались, тоже каждый день, когда он возвращался домой. Позади, вместо твёрдости двери, пустота коридора. Он вытолкнул её туда. Зато спиной Вэи ощутила каждый миллиметр стены. Поясницей — дверную ручку его спальни. Он никогда туда не заходил после её приезда. Не впускал и её. Тобирама, терзая женские губы зубами, продолжал вести её вдоль оклеенных зелеными обоями стен дальше. Она ощутила, как верхняя часть тела исчезла под широкой ладонью. Блузка тут же раскрылась, как лилия, и спала с плеч, словно увядшая корона лепестков. — Могу и в ней, нужное кофта не скроет, — Тобирама открыл дверь. Вэи едва устояла на ногах, но он осторожно ввёл её в комнату. Библиотечные шкафы окружили, а аромат корицы и дуба опьянил. — Как хорошо, что ты не надеваешь бюстгальтер. Ненавижу эту вещицу. — Надевать её не менее неудобно, чем снимать, — отметила она. Однако конструктивный диалог едва ли мог получиться. Его ладонь сомкнулась на груди. Чувствительная, она чувственно выгнулась ему навстречу. Он прижал её к себе крепче, сдавливая, сливая их тела. Сухие губы заскользили по шее. Вэи протяжно, нежно, мучительно долго простонала. Библиотека поглотила этот инородный звук наслаждения, не того, какое обычно ищут в подобном месте. Однако сейчас Тобирама лишь искал в себе силы довести Вэи до дивана. А она просто пыталась не запутаться в собственных ногах. Они дрожали, подкашивались, когда мозолистые пальцы смешивали в одно мягкую ткань рубашки и грудь. Ощутив икрами кожаную обивку дивана, Мотидзуки тут же соскользнула на него. Тобирама опустился следом. На колени. Невероятно видеть того, перед кем трепещут министры, чиновники и бандиты всех мастей перед собой в таком положении. Выцветшие волосы растрёпаны. Седина блестит в потёмках. Единственный источник света — уличные фонари за окном. Оранжевые блики смешались с чернотой, создав более светлый оттенок серого. Он и оттенил очертания книжных шкафов, огромного антикварного глобуса и провалов в золотых рамах — картин совсем не видно. Зато его глаза полыхают, зажженные страстью. Даже при таком свете, Вэи отчётливо различает перемежающиеся, переплетающиеся линии мышц плеч. Ярко, до стона между зажатых зубов, видны вены на руках, крепко сжимающих её бёдра. — Так и будешь сидеть? — Тобирама глухо усмехается, вальяжно массируя её кожу, натягивая до предела бордовую ткань юбки. — Как на параде или перед портретом Сталина. — Ну ты лучшего времени его упомнить не нашёл? Серьёзно? — Вэи в отместку коснулась его груди, на мгновение задевая пальцами сосок. — Я думал, в тебе это, наоборот, разогреет кровь. Пусть и патриотическим огнём, — его голос дрогнул, но не сел до хрипа. В ответ он навалился вперёд, прижимая её к спинке дивана. Вэи же крепко обхватила ногами его торс. Она знала, уже прекрасно представляла, как может раздраконить его подобная близость. — Пожалуйста, учись у Саске хорошо готовить вермут с тоником, а не бери его худшие черты — неуместные шутки, — Мотидзуки склонилась над ним, начав покрывать рассечённый волнами морщин лоб поцелуями — частыми, прерывистыми. — Ну не состояла я в партии, чёрт вас возьми. — Возьмёт, когда придёт время, — эти слова прозвучали как будничное, обыденное обещание отобедать вместе после полудня в любимом месте. — И хорошо. Без тебя там оригинальных товарищей хватало. — Я своею оригинальностью в «Конфекшинари» не один проект выручала! — Я тебе рот заклею, если ещё раз заикнёшься о работе, — Тобирама прижался губами к её груди, грубо, резко, порывисто сжимая её в своих объятиях. — Только попробуй, и ты свою любимую книгу про морское дело Британии найдёшь на барахолке! Вэи засмеялась. Ему пришлось отстраниться и тоже издать, для приличия, короткий смешок. Их пальцы переплелись, а взгляды коснулись душ нежнее, чем руки, столь жаждущие телесного тепла. — Нет, абсолютно непредсказуемая, невозможная женщина, — он бережно высвободился из её захвата. Также аккуратно раздвинул ноги. Вэи, сама того не осознавая, выгнулась, когда он принялся снимать с неё нижнее бельё. — А как с тобой иначе совладать? — задала вопрос она, смотря на кессонный потолок. Квадраты плыли перед глазами и составляли некую неведомую ей партию. Невозможно. Думать ни о чём, даже стихах, когда его пальцы начинают мягко массировать клитор. — Не прельщайся напрасной надеждой, а просто получай удовольствие, — теперь его голос звучал достаточно низко, чтобы приходилось напрягать слух. Откинув полу юбки в сторону, он принялся целовать внутреннюю сторону бедра. Медленно, смакуя каждый миллиметр кожи губами, касаясь языком. Вэи вздрагивала в его руках всякий раз, когда он оставлял зубами отметины. Она уже не осознавала, где находится. Словно погружённая в горячечную дрёму, тихо постанывала, кусая нижнюю губу, итак, болящую его поцелуями. Тобирама уже ввёл в неё пальцы. Подготавливая, стимулировал. Она в измождении гладила его волосы одной рукой, пока вторая беспомощно лежала на диване. Тобирама оторвался на миг, приложился губами к этой неподвижной ладони. Принялся исцеловывать каждый палец, не прекращая мануальные манипуляции. — Ох, пожалуйста… почему ты такой нежный? — Сам не понимаю… увы, дорогая, сам не понимаю… — прохрипел он, смотря на белые повязки. Они — вечное «помни о смерти», они — триумф его беспомощности. Злость, режущая ледяной сталью, сменилась во взгляде желанием, горящим адским пламенем вечного голода. Он никогда, как ни пытался, не мог удовлетвориться никакой их близостью. Даже самой безумной, отъявленной. Ему было так мало её, что конечности сводило судорогой. Он не хотел называть лаконично то, чем отравил его сердце тот роковой поцелуй в больнице. Он просто хотел забыть. Забыться. Тобирама приник к её вагине губами. Вэи задохнулась в сенсуальных ощущениях. Жар прилил к её щекам и его губам. Он, в действительности, умело орудовал не только устным языком. Прекрасно зная, когда нужно набирать темп, а когда — останавливаться — он без поспешности и излишней медлительности доставлял Вэи удовольствие, каким он когда-то, в давно выцветшем прошлом, одаривал другую. Тогда ещё неумело. Он был другим. Тогда. Недавно. Сейчас. Однако напористость, желание властвовать разгоралось лишь сильнее, когда он оказывался над ней. На ней. Смотря на обездвиженную удовольствием, оргазмом Вэи, он руками исследовал её тело, задевая бинты, но не касаясь того места, где алел шрам. Он двигался медленно, Вэи просила быстрее. Затем он с какой-то первобытно-необузданной страстью прижимал её к себе, держа на коленях, а она молила — медленнее… Они даже в этот момент боролись, как две противоположности, не могущие сосуществовать без постоянной схватки. Когда очередная подобная подошла к концу, Вэи грустно заметила: — Ужин уже остыл… — Микроволновку не только для реклам придумали, моя дорогая. — А нормальное расписание тоже не для галочки вводят… — Хм, может быть, нам стоит ещё раз ввести… Вэи только шлёпнула его по плечу: — Ишь чего удумал! Откуда только сил столько? Недавно от усталости после своих угроз-переговоров валился, а теперь размышляет о том, как из меня последние… — она, краснея, замахала руками, шевелясь под ним. — Ай, иди ты… пиццу разогревай. Хоть что-то, кроме телес друг друга, мы должны сегодня увидеть. Впрочем, удивил Тобирама её не только удивительный выдержкой. Во время просмотра очередной серии «Сейлор Мун», которую он стойко выдерживал ради покоя и гармонии в их маленьком царстве, он как бы буднично, но весьма решительно произнёс: — Кстати, забыл сказать. Через неделю мы летим в Америку.