кошки-мышки

─── ☠️ ───

Дверь в кабинет распахивается с такой силой, что Чонгук тут же тянется к кожаной кобуре. Его взгляд тяжелеет и напрягается, хмуро вглядываясь в проём. Демоны? Нет, не их стиль. Скорее всего, опять недовольные души пришли предъявить за плохое, по их мнению, распределение. Уже просто нет на них сил, честное слово. Но в проёме появляются не сущности, а пятиэтажная тележка, заваленная папками. Сотня, не меньше – будто кто-то сгрёб всё с архивных полок без разбора. А следом самодовольная физиономия Мингю. — Ну, угадай, что у меня для тебя? — с широкой улыбкой произносит шатен. Чонгук медленно убирает руку от кобуры. Опускает локти на стол, закрывает лицо ладонями и тяжело вздыхает – как мученик, у которого отобрали последнюю надежду. — Не. Хочу. Знать. — Ну мне, конечно, жаль… — начинает Мингю, не скрывая ухмылки. — Хорош заливать, — бурчит брюнет, даже не поднимая головы. — Да брось ты, как будто в первый раз. Наш Сухёни внепланово свалил в отпуск и послал к дьяволу всё: отчёты, работу и Ли в придачу. А Ли… скажем так, сегодня он особенно не в духе. Чонгук фыркает и парирует: — Подожди. Бывают дни, когда он в духе? — он откидывается на спинку кресла, кивая на заваленный отчётами стол. — У меня всплеск несчастных случаев по району. Я и со своей свалкой не справляюсь, не то что с чужой. Мингю пожимает плечами, подходя ближе: — Да это ерунда, вместе разберёмся. А вот твои кейсы… — он хмыкает, криво усмехаясь. — Что, опять ангелы с демонами в песочнице не ужились? — Да кто их вообще разберёт. А смертей хоть отбавляй. То в аварию на пустой дороге, то фен в ванну уронят – романтика, блин. То от смеха захлебнутся, потому что анекдот про хомяка был слишком хорош. Я за десятилетие столько идиотских смертей не видел, как за последний месяц. Шатен берёт одну из папок, открывает и бегло просматривает, интересуясь: — Что души говорят? — Последняя новоприбывшая сказала: «Я скучаю, мышонок», — жнец срывается на громкий мат. — Блять, ёбаный насрал! — замолкает, и в кабинете становится на миг тихо. — Ты сейчас серьёзно? — шепчет Мингю, не веря. — А что, похоже, что я шучу? — брюнет смотрит на него устало. — Я бы предпочёл, чтобы это была просто глупая шутка. Чонгук прикуривает, предлагает коллеге чего-нибудь выпить, но тот отмахивается. Шатен садится в кресло напротив, закидывая руки за голову, и мечтательно смотрит в потолок. — Ким хоть понимает, что ему за такие выкрутасы грозит высшая мера наказания? — Не думаю, — пожимает плечами Чон. — Но напомнить не помешало бы. У нас не так часто руки доходят до верховных демонов. — Если только они не начинают играть с естественным балансом. Ли когда-нибудь потребует объяснений. Что ты скажешь? — То, что всегда: «Я не вмешиваюсь без приказа». Жнецы вне политических распрей. Пусть небеса и ад сами разбираются. Пока мне не дадут приказа – я никого не трону. Мингю машет папкой: — Тут, между прочим, человек на полном серьёзе крикнул: «Я бессмертен!» – и его через пару секунд сбила машина. — У него отвратительное чувство юмора, — Чонгук хмыкает, прикрывая глаза рукой. — Шутки шутками, — шатен смеётся. — но ты в зеркало давно смотрелся? У кого-то явно с вкусом… не задалось. Он ловко уклоняется, когда в него летит увесистая пепельница. — Я шучу, Гук! — Мингю жестом демонстрирует капитуляцию. — Всё, всё, не бей. — Документы перебирай, клоун. И помалкивай. — Я могила, чувак, — шатен устраивается на диване, подтягивая к себе тележку. — Ты и так здесь, — сухо бросает Чонгук.

─── ☠️ ───

День, определённо, начинается не с кофе. Чонгук не пил ароматный напиток уже порядка сорока лет. С тех пор, как перестал дышать. Потому что кофе – прерогатива смертных. У них он – ежедневный ритуал: проснуться, взбодриться, сделать вид, что жизнь – не катастрофа. А мёртвым такое давно не по вкусу. Так что день, да, точно начинается не с кофе. Он начинается с раннего вызова, с новостей о крушении пассажирского самолёта над Японским заливом и с обычной рутины – встретить, сориентировать, направить. Люди, как всегда, боятся. Боятся смерти. Боятся того, что не описано в инструкциях. Они тонут, хватаются за воздух, который уже не нужен, захлёбываются волнами, не замечая, что дыхание – тоже теперь лишнее. Новоиспечённые жнецы уже на месте – как всегда бодрые, с флажками, с фонариками, будто встречают рейс из Инчхона. — Без паники! Плывите сюда! Вы уже мертвы – сохраняйте спокойствие! В ответ слышатся крики возмущения: — Какая несусветная чушь! Этого просто не может быть! Я вообще-то бизнес-классом летел, ублюдки! Верните мои деньги! Чонгук выкуривает вторую по счёту сигарету. У него осталось в запасе ещё несколько драгоценных секунд – перед тем, как откроется портал в корпоративный ад. Не тот, с огнём и котлами, а тот, где душу вытряхивают за бюрократическую волокиту. Необходимо: собрать растерянные души, убедиться, что никто не потерялся, составить реестр, вписать даты и время смерти по чужим воспоминаниям, написать сраный отчет по каждой душе. Затем самое «любимое» – на ковёр к Ли, где начальник задаст один единственный вопрос: — Почему на твоей территории такая высокая смертность, Чонгук? Он уже давно ничего не объясняет. Брюнет в очередной раз затягивается, выдыхает дым, замечая неподалеку знакомую высокую тень, притаившуюся в лесном массиве. Цыкает. Блять, только его здесь не хватало. Жнецом быть – не самое паскудное занятие, если игнорировать то, что теперь твой график плотнее, чем у канцелярской крысы. Раньше работа даже приносила радость, пока цифры и статистика не стали выедать мозг. Пока одно бесконечное сидение в бумажном аду, заменили прекрасные закаты и рассветы – лампами искусственного света. Загробная бюрократия, определённо, берёт пример с корейцев. Всё строго, чётко и максимально депрессивно. Эта бюрократия не просто убила в Чоне человека – она выкопала, подняла, убила ещё раз и поставила в угол с гребаным отчётом. Жнец натягивает капюшон на голову – привычным движением, почти автоматически. У людей есть своё мнение о смерти: кто-то представляет её в виде костлявой старухи с косой, кто-то – как высокую фигуру мужчины без лица, но в классической английской тройке и с тростью. Есть те, кто видит труп с жуткими провалами вместо глазниц. У каждого – свой страх, своя фантазия. Поэтому капюшон Чонгука визуально приближён к традиционной интерпретации смерти, чтобы души могли точно увидеть в нём мрачного жнеца, а не парня с милой мордашкой. — Поторопитесь, — кричит ещё совсем желторотый стажёр, размахивая флажками, как на забастовке. — Хён, вы опять на приёмке? Жнец цокает, что-то бурча себе под нос. Он поднимается в воздух, как будто это всё ещё вызывает в нём чистый восторг. Словно первый рейс, а не 100+. И зависает над морской гладью. — Доброго времени суток, дамы и господа. Как уже ранее было проинформировано моими коллегами, – громко, чётко, строго по инструкции. – Вы все, кто летел рейсом «KE-1505», следующим из Токио в Сеул, — сохраняет паузу, — погибли из-за отказа двигателя. Вашими телами займутся власти. А вашими душами – я. Прошу сохранять спокойствие. Сейчас будет проведен переброс душ в Главный Центр Распределения. Головы поднимаются в унисон – словно репетиция второго пришествия. Несколько секунд тишины и вот оно, началось… Дикая паника, истошные крики, вопли, визги. Благие маты. — Аааа, я не хочу умирать, мамочка! Что за хуйня?! Какой-то дурацкий розыгрыш, знаете ли! Я буду жаловаться вашему начальству! Чонгук делает глубокий вдох. Где-то на задворках души, уже давно изъеденной вечностью, тлеет остаток сочувствия. Люди не должны умирать так внезапно. И тем более не должны бояться его. Он ведь просто сопровождающий. Не судья, не палач. Гул перерастает в какофонию. И тогда жнец, не сводя взгляда с толпы, срывается на командный, отточенный за десятилетия стальной голос: — ТИШИНА! Эхо от его голоса отскакивает от водной глади, срывается с лесных крон, скользит по берегу и достаёт даже самого непокорного, самого неверующего. У всех жнецов есть такая встроенная функция – успокоить, если душа решит взбунтоваться. По-другому с мёртвыми никак. Ещё в самом начале своего пути Чонгук всё решал по-человечески: разговорами, уговорами, добрым словом. Но теперь, когда за спиной – нескончаемый водопад отчётов, писем, пересланных по сто раз в «копии всем», а солнце даже не потрудилось встать… Он не может позволить себе роскошь слабости. — Давайте начнём, — говорит жнец тише. — Каждый из вас будет отмечен моим специальным оружием. Люди охают. Кричат. Возмущаются. Кто-то показывает средний палец. А где-то за спинами несчастных раздаётся высокий, ехидный смешок. Чонгук достаёт главное оружие жнецов – заряженный кольт. Он не только для душ, но и для демонов, забывающих о границах. Для ангелов, если те «не успели вмешаться». Для всего, что вышло из-под контроля и нарушило естественный баланс. Жнецы – не судьи. Они – сопровождающие, курьеры, низкооплачиваемые сошки с бессрочным контрактом. Люди в пустой оболочке, которые никогда не стареют, не отдыхают, не задают лишних вопросов. — Успокойтесь, — твёрдо произносит Чонгук. — Боли не будет. Вы даже ничего не почувствуете. Просто… будто жизнь перед глазами промелькнёт, — избитая шутка, смешная только ему. Жнец поднимает руки – жест абсолютно бесполезный, но эффективный. Ли, конечно, настаивает: «Для серьёзности намерений». Чонгук считает это полнейшим бредом. Но выполняет. В отпуске он не был целую вечность – с начальством шутки плохи. Контакт с душами – минимальный. Без прикосновений. Без сочувственных взглядов. От них после смерти веет сырой болью, заплесневевшей тоской. Иногда накрывает так, что хочется сесть рядом и извиниться. Иногда – просто убежать, пока не стало хуже. Чонгук позволяет себе выдохнуть только тогда, когда последняя душа исчезает с последним выстрелом. Ветер разносит солёный воздух, и в нём, как в кинотеатре, на плёнке прокручиваются чужие короткие воспоминания: детский смех, запах лапши в аэропорту, звонок родителям. На миг повисает тяжёлая тишина, а затем – аплодисменты. Где-то сзади. Одинокие и насмешливые. — Это было эффектно. Неуклюже, но эффектно. Брюнет не сдерживает ухмылку. Прячет её, прежде чем обернуться, и медленно опускается на землю. — И что ты тут забыл, Тэхён? — уже третья сигарета за утро тлеет между пальцами. — Неужели в аду научились работать без тебя? — Не городи чушь, — демон отмахивается, приближаясь. Его глаза – огненно-красные, с вертикальными зрачками, как у хищника, – сверкают с неприкрытым весельем. — Лишь единицы следуют протоколу. Остальных приходится… дисциплинировать. Жнец хмыкает. — Может, просветишь меня, почему на моей территории за последние пару месяцев зашкаливает смертность? До этого я терпел твою скуку, но сейчас – это перебор. Ли хочет объяснений, почему некоторые демоны, — делает акцент, — сорвались с цепи. Тэхён улыбается уголками губ, пряча руки в карманы классических брюк. Опять он вырядился. Чёрная кудрявая прядь волос падает на лоб, при наклоне головы, делая чужое лицо почти вызывающе снисходительным. Раздражающим. — Мой милый Гуки, демоны не плетут нити судьбы, – пожимает плечами Ким. – Пусть твой начальник адресует вопросы в небесную канцелярию — туда, где переписывают население и молятся на статистику. — Лжец, — Чонгук громко цокает языком, — как долго ты собираешься мне создавать проблемы? На меня повесили целый отдел, Тэхён, понимаешь? Сотни дел на каждую проклятую душу. И всё это – до суда, до распределения, до архивов. Ким снова пожимает плечами, глядит куда-то вверх, на зарождающийся рассвет. Глаза демона сияют – от удовольствия или от внутреннего пламени, жнец не знает. Но очень надеется, что сегодня это пламя не вырвется наружу. Демоны — порождение пепла и человеческих пороков, выкованные в адском огне, вскормленные Цербером, воспитанные Лилит. Люцифер – отец их, до раздражения обаятельный ублюдок. Единственное, что сдерживает их от распада мира – людская оболочка. — Я мог бы помочь, — мурлычет Тэхён, — мой милый Гуки. — Пожалуй, откажусь, — Чонгук делает шаг навстречу, тыкая пальцем в обнажённую грудь. — Только попробуй нарушить протокол — и по твою душу отправят безликих чистильщиков. Или, что хуже, ангельский надзор, который вместе с тобой прихватит всех твоих бесов. — Ты волнуешься за меня? — шепчет демон. Жнец убирает руку и закатывает глаза, делая шаг назад. — Меня, — тихо, почти с усталой яростью, — уже доконало, что твои игры летят мне в отчёт. Через месяц итоговая сдача за год. Ли оторвёт мне башку, если все документы не будут готовы в срок для передачи их небесным аудиторам, а ты только и делаешь, что вставляешь мне палки в колёса. Сегодня ты сбросил на меня больше двухсот новых дел, и сейчас, заметь, ещё даже не полдень. Тэхён улыбается, делая шаг навстречу. Глаза сверкают, как у хищного зверя. Он протягивает руку, обхватывает чужое запястье, мягко тянет, прижимая маленькую ладонь к своей груди. Кожа у него такая горячая, бархатная, что жнецу приходится отвернуться и спрятать даже намёк на появившийся румянец. Демоны не дышат, как люди. У них нет крови, лишь яростная сила. Она пульсирует, словно сердце. Она двигается, будто они всё ещё люди. Тэхён – живой. Живее всех тех офисных планктонов, усталых жнецов с чернилами вместо крови. Он – огонь, опасность, резонанс. Обаятельный до умопомрачения, полный того, чего в Чонгуке давно нет. Красивый на той самой грани между здравомыслием и безумием. — Поужинай со мной, — тихо говорит Ким. Чонгук залипает. На чужие скулы. На кудрявую смоляного цвета прядь волос. На вены, что сияют под бледной кожей. И резко отшатывается, вырывая руку. — Что?! — Поужинай со мной, — уже громче. — Я что, — говорит жнец с ноткой веселья, — зря распинался о том, что ты завалил меня работой до самого конца света? Тэхён пожимает плечами, скалится и взмахивает головой, чтобы скинуть прядь со лба. — Ты справишься. Ты же лучший в отделе. — Ага, — Чонгук прикуривает снова, — а не пойти ли тебе к чёрту? Демон смеётся. Его смех – смесь игривого весеннего ветра и страшных мучений грешников под землёй. — К какому именно? — лукаво. — Ну давай, Гуки, всего один ужин. В обмен обещаю: никаких эксцессов. Честно. — Все адские твари врут, — Чонгук выпускает дым прямо в чужое лицо. — Стоит мне моргнуть, и ты снова пошлёшь мне пару сотен «приветиков» в мешках. Я, вообще-то, как один из главных жнецов, должен убить тебя за нарушение баланса. Тэхён криво улыбается – уголки его губ приподнимаются, а на щеках вырисовываются совершенно очаровательные ямочки. — Так чего ждёшь? Чонгук хмурится. — Вот он я, — демон раскидывает руки. Пуговицы шёлковой рубашки расстёгнуты, являя взору манящую впадинку между ключицами. Он призывает и распахивает массивные крылья – чёрные перепончатые, которые скрипят при каждом взмахе, — Подойди и возьми. — Сдашься без боя, Тэхён? — Конечно нет, но я готов тебе поддаться. Обещаю, — голос опускается до хриплого шёпота, — что позволю себя оседлать, мышонок. — Идиот, — беззлобно усмехается жнец и глядит на часы. — Мне пора. Если Ли не получит отчёт – с меня снимут шкуру. Демон складывает крылья и прячет руки в карманы брюк. — Не будь к себе так строг. Ты у него любимчик. Чонгук пятится назад, махая на прощание рукой. — Стой, — властно бросает Тэхён. — Давай заключим сделку? — Не-а. Я пас. К чёрту тебя и твои сделки. — А если я действительно обещаю: в твоём районе – ни одной лишней смерти. Выпьешь со мной кофе? — Я уже давно не пью кофе, — жнец пожимает плечами. — Виски? Ром? Мартини? — не сдаётся Ким. — Пиво, светлое, нефильтрованное, – невзначай бросает Чонгук, уже готовясь вот-вот переместиться в отдел. — После годового отчёта, быть может? При условии, что ты не будешь усложнять мне работу и перестанешь с каждой душой присылать эти дурацкие приветы. Ким улыбается, как будто знал, что услышит это. И что-то, почти забытое, отзывается у Чонгука между рёбер. Там, где когда-то была душа. С Тэхёном не бывает просто – с ним либо спорить до сорванного горла, либо бить друга друга, пока самой смерти это не надоест, либо разворачивать полномасштабную военную операцию. — Пришлю адрес и время, — мурлычет демон. — Не смей меня кинуть. — Не драматизируй, — жнец закатывает глаза. — И да, я люблю куриные крылышки.

─── ☠️ ───

В среднем в день по всему земному шару умирает около трёхсот тысяч человек. Эта цифра может колебаться, и, как правило, не имеет особого смысла. Но только не для тех, кто работает в поте лица на границе жизни и забвения. Жнецы – единственные, кто получает право на прямой контакт с душами в момент их перехода в загробный мир. Ни до, ни после. Только между – в том самом промежутке, где сознание уже оторвано от тела, но ещё цепляется за остаточные воспоминания, страх и привычки. Самая опасная и самая хрупкая точка. Временная трещина, через которую может хлынуть что угодно. Иногда это изматывает. До тошноты. До ощущения, что собственная оболочка вот-вот даст трещину, как тонкий фарфор под кипятком. Иногда – бесит, выбивает из колеи, заставляет подавлять желание закричать на заблудшую душу, паникующую и слепую, как новорожденный котёнок. Иногда же наоборот – дарит сладкий прилив власти. Как будто стоит махнуть рукой влево, и кто-то забудется навеки, а вправо — и ему ещё жить, дышать, любить. Сладкая иллюзия, потому что решения принимают не жнецы. Чонгук давно перестал разбирать, что именно чувствует. Что из этих ошмётков эмоций когда-то было его человечностью, а что стало результатом полного износа. Он больше не сочувствует так, чтобы это било по нервам. Не уговаривает, не церемонится. Просто берёт и проводит дальше. По графику. Так, как требует инструкция. Участие – не ради комфорта, а ради эффективности. Сейчас брюнет сидит в переговорной, как и каждый понедельник, в окружении таких же усталых, зажатых в форму и протоколов жнецов. Нога закинута на ногу, а взгляд в потолок. Хоть бы муха какая пролетела. Но в этом месте, где стыкуются миры, нет ни насекомых, ни ветра, ни запаха. Только пыльный свет и безликий голос начальника, раскладывающий реальность по таблицам и схемам с учётной информацией. — Итак, касательно отпусков, — монотонно говорит седовласый мужчина, — следующим после Сухёна идёт Чонгук. — Какого чёрта?! — начинает Джун, но замолкает под тяжёлым взглядом. Ли никогда не повышает голос. Он просто смотрит. И этого хватает, чтобы даже самые бойкие тут же вспомнили, что именно он отвечает за распределение нагрузки. И за аннулирование статуса. А быть «аннулированным» – это хуже второй смерти. — Чонгук в последние месяцы взял на себя не только часть дел Пака, но и в одиночку справился с чрезвычайной ситуацией на Восточном секторе. Напоминаю, что именно в его районе произошло крушение пассажирского самолета. А это, как все тут понимают, сотни душ одновременно. — Ага, не удивлюсь, если он этот самолёт и уронил, — хмыкает Мингю, вытягиваясь на стуле. — Пошёл нахер, — беззлобно отвечает Чонгук и стукает его носком ботинка по ноге. — Вы успокоитесь?! — Ли качает головой и кашляет – своего рода сигнал. Не столько биологический, сколько дисциплинарный. Рефлекс, оставшийся от былой жизни. И, как любой устаревший жест, вызывает усмешки окружающей массы. Жнецам не нужны сон, еда, отдых. Но почти все они — люди в прошлом. У них остались привычки. Кто-то курит, потому что в дыму легче забывать лица. Кто-то стабильно раз в полгода ходит в отпуск, чтобы напиться, на день почувствовать запах свободы. Кто-то, как Мингю, до сих пор навещает могилу предков. Даже смерть не отменяет тяги к дому. — Неделя, — продолжает начальник. — Не больше, Чонгук. Напоминаю, что ты всё ещё не сверился с учётом по приёму душ и не передал рекомендации для новичков. — С каких пор это входит в мои обязанности? — жнец выпрямляется, чуть подавшись вперёд. Его голос спокоен, но в нём уже начинает вибрировать раздражение. — У нас есть отдел Приёмки. Это их зона ответственности. — Ты – один из пяти верховных жнецов. Это значит, что ты обязан знать, как работает каждый отдел. И обязан передавать знания дальше… — Я обязан, — перебивает Чон, — собирать души, заполнять безумные тонны бумажек, разбираться с очередным демоническим беспределом, когда кто-то не уследил за своим адским сбродом… Но не смей приписывать мне то, что я делать не должен! Они играют в гляделки. Упрямо, по-старому, как будто от этого зависит чей-то исход , но потом кто-то из них обязательно его отводит. Обычно тот, у кого меньше терпения, или тот, кто понимает важность задания. Чонгук не отводит глаз, не в этот раз. Потому что вчера он получил с очередным телом прекрасный букет ирисов. Из глубин Эдема. От Тэхёна. Так делают только тогда, когда кто-то слишком долго заигрывается с судьбой. Или намекает, что может. Ли опускает взгляд первым, не выдерживает. В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит старший жнец отдела Приёмки – Хван Ин, – ещё та архивная крыса. Как раз вовремя. — Опять собачитесь? — спрашивает тот, не удосужившись поздороваться. — Он пытается на меня сбагрить твою работу, — безапелляционно сообщает Чонгук, пожимая плечами, — написал же рекомендации стажёрам? — Я уже всё сдал. Вчера, — Ин фыркает и, не дожидаясь разрешения, занимает место у стены. Чон разворачивается обратно, вальяжно усмехается, говоря почти с наслаждением: — Тогда, может, объяснишь мне, Ли, какого хрена ты устроил весь этот цирк?

─── ☠️ ───

Чонгук подозревал, что Тэхён придумает что-нибудь эффектное. Слишком уж хорошо демон знал его вкусы – как удивлять, чем дразнить, от чего он теряет равновесие. Но жнец всё равно не ожидал, что приглашение на ужин окажется настолько реальным: закуток какого-то паба на окраине Сеула, тёмный дубовый стол, натёртый до блеска, пара свечей, кимчи, куриные крылышки, хрустящая редька и нефильтрованное пиво, холодное и прозрачное. С учетом демонической натуры Кима можно было бы ожидать закат на берегу Тихого океана или мрачную прогулку по заброшенному лесу, где разговор явно закончился бы попыткой убить друг друга за неосторожно сказанное слово – и разойтись, как тогда, в первый раз. Но в действительности: скрип стульев, манящий запах от еды, сигаретный дым и атмосфера, будто выдернутая сцена из старого фильма о простых смертных. Жнецам, в отличие от демонов, не нужно есть. Человеческая оболочка держится без пищи, без воды, без сна – но всё равно, кисло-сладкий вкус крылышек в хрустящей панировке, звон стеклянных кружек и непередаваемое ощущение, словно можно на минуту выдохнуть, – всё это разбудило внутри Чонгука что-то похожее на счастье. Брюнет улыбался чаще, чем положено жнецу. Смеялся несдержанно, по-настоящему. Даже лёгкая щекотка внизу живота – забытое чувство. Дурацкая радость. Когда-то он был способен летать от одной лишь мысли о подобном. Сейчас же он еле держался на ногах от усталости, и эта странная лёгкость пугала. — Я, честно, в шоке, что на последнем собрании высших Ли и Люцифер не вцепились друг другу в глотки, — бросает Тэхён. — Ну теперь понятно, откуда у Ли с утра такое настроение. Будто по нему каток проехал, — Чонгук прячет улыбку за пивной кружкой. — Перестань. У него разве бывают дни, когда он не злой? Они смеются. Без угроз, без агрессии – хотя и не без подколов. Разговаривают о своей работе, перебрасываются репликами, как заправские старики на лавке. Чонгук трижды повторяет, что Тэхён — отвратительный демон. А тот каждый раз отвечает с усмешкой: «Все демоны такие. Просто я – лучший из них». — Ты, наверное, умер до изобретения интернета? — усмехается жнец, разглядывая Кима. Тот на секунду замирает, а затем отрывает зубами очередной мясной кусок, тщательно прожевывает, вытирает рот салфеткой и говорит тихо: — В двадцатых годах. — До нашей эры? — иронично хихикает Чонгук. — Двадцатого века, — мрачно уточняет Тэхён. Жнец замолкает, отставляет кружку. Смотрит на него внимательно, вглядывается, как будто в отражение в мутной воде, пытаясь уловить намёк на ложь. Это глупо – искать правду в демоне. Но брюнет уже не умеет иначе: слишком долго он живёт на границе истин и искажений. — Ты врёшь. — Нет, — коротко отвечает Ким. Без нажима, но безапелляционно твёрдо. — Подожди… — Чонгук медленно наклоняется к нему. Он не пьян, его тело давно не поддаётся алкогольному дурману. Но в голове слегка мутнеет. Слишком много эмоций, слишком странный вечер. — Ты умер век назад. И уже стал верховным? Как? Это же не так просто – получить высший чин, тем более в аду. Демон щурится. Его улыбка скользит по чужим губам, как лезвие ножа – не режет, но угрожающе близко. Он пьёт своё пиво, медленно смакуя каждый глоток. И в этот момент он не хищник, а обыкновенный мужчина, получающий удовольствие от того, что рядом с ним – неопытный юнец, который пока не понимает, насколько близко опасность. — Пришлось много наверстать. Учиться. Наблюдать. Приспосабливаться. Но я справился. Впрочем, так же, как и ты, мой верховный жнец. Чонгук хмыкает, а затем говорит с толикой сарказма: — Не сравнивай жнецов с демонами, — и чуть погодя, заговорщически: — Хм, а может ты продал душу дьяволу ещё при жизни? — Кто знает? — лёгкое пожатие плечами. — С конца восемнадцатого века сделки запрещены. Если сейчас не промолчишь – это будет признание. А это, — брюнет щёлкает пальцами, — совсем другая статья. — А ты? Когда ты умер? — внезапно спрашивает Тэхён. За столом повисает неуютная пауза. Чонгук ненадолго замирает. Говорить не хочется. В груди поднимается старая, забытая тяжесть. Он допивает пиво, даже не притрагиваясь к остаткам еды. Его взгляд становится темнее, сосредоточеннее. Ким видит это. Чувствует, что нагло разворошил чужие раны, чего делать не следовало, поэтому тут же отступает с неприсущей демонам деликатностью. — Прости. Я не должен был спрашивать. — Ты никогда не отступаешь, — усмехается жнец. — Как и любой демон, идёшь до победного конца. Щёлкает зажигалка, и Тэхён наблюдает за пламенем, словно в нём скрыта какая-то истина, а Чонгук продолжает: — Кстати, знаешь, что я недавно услышал? Наши аналитики построили карту странных смертей за последние пятнадцать лет. И угадай, чей район пылает ярче всех? Демон смеётся — громко, беззастенчиво. Прикрывает рот, но сосредоточенный взгляд остаётся направленным прямо на молодого жнеца, — холодный и пронзительный, как будто он видит больше, чем позволяет этикет. — Это просто флирт. Но ваши аналитики, хочу отдать должное, хорошо постарались. — Как и к закону, к балансу и к равновесию. Вам, демонам, на всё плевать. — А я думал, ты вне политики. — До тех пор, пока мои подопечные не умирают раньше срока. Или ты действительно считаешь, что тебе всё сойдет с рук? Тэхён аккуратно кладет палочки, призывно проводит языком по губе, и очень тихо, почти томно шепчет: — Если ты позволишь, я буду вымаливать прощение ночи напролёт, Гуки. — Ещё раз устроишь показательные смерти – я сам спущусь в ад. И выжгу тебя вместе со всеми твоими прихвостнями, — не уступает жнец. — Разумеется, — отвечает демон, и тонкая улыбка не сходит с его лица. — Пойдёшь под суд. И тебе не помогут ни связи, ни статус. — Конечно, милый, — Ким откидывается на спинку стула. — Ты поел? Я предлагаю не затягивать. Чонгук ухмыляется и опирается на локоть: — А терпение разве не ваша добродетель? Тэхён отвечает зеркальной ухмылкой, наклоняется ближе. За его спиной вдруг тихо, почти неуловимо, раскрываются крылья – могучие, шелковистые, почти прозрачные. Они накрывают их обоих, как купол. Уютный, но тревожный. — Не для демонов, мышонок.

─── ☠️ ───

Зубы Тэхёна острые, хищные, будто предназначенные не для пищи, а для клеймения. Он буквально вгрызается в кожу Чонгука: в губы, подбородок, щёки, шею, ключицы, плечи, – куда дотянется. Он оставляет следы с таким рвением, с такой исступлённой жадностью, словно действительно надеется, что рваные раны останутся, несмотря на регенерацию, словно жнец – всего лишь человек, податливый и мягкий. И этим своим натиском он пытается не просто оставить метки, а переписать реальность, переписать чужое тело под себя. Мокрый язык скользит вслед за дикими укусами, зализывая фантомную боль, словно сожалеет, что причинил её — или, напротив, наслаждаясь. Он движется медленно , почти лениво, и именно в этой медлительности кроется что-то опасное: ласка не как утешение, а как контроль. Как обещание, что он может быть и нежным, если захочет. За спиной демона крылья, всё ещё раскрытые после вечерней трапезы, трепещут в воздухе. Их тени длинные, искривлённые, уродливые, тянут щупальца по стенам, по полу, по потолку. Они издают сухой шелест, хруст чешуек, напоминающий перезвон костей, и этот звук проникает под кожу, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Чонгук пытается отпустить контроль, позволить этой близости быть спонтанной. Но позволить себе потерю контроля — значит рискнуть самим собой. Он слишком давно стоит на вершине огромной, зыбкой пирамиды из чужих душ, грехов, ошибок, чтобы добровольно уступить верховному демону власть, даже в такой желанный момент. Но жнец и не сопротивляется. Он укрощает зверя иначе: тёплой, спокойной рукой, проводящей по голому мускулистому торсу; по коже, пульсирующей жаром, почти обжигающей. Он гладит чужие бока, сильные плечи, царапает спину, зарывается в кудрявые волосы, осторожно чешет затылок , будто приручает хищника, не забывая при этом, что тот вовсе не ручной. Тэхён не знает меры. Он не умеет брать наполовину. Его энергия – разрушительный поток, не знающий берега. Он дикий, неудержимый, он – хаос в чистом виде, демон, который смог сломать древнюю иерархию ада, превратив век страха и покорности в собственную империю воли. От него пахнет сожжёнными листьями, дымом, влажной землёй, но и сладостью роз, затхлостью книг и благовониями. Его аромат — чистая смесь разрушения, соблазна, вечного сна и отчаянного желания жить. Ким тяжело наваливается сверху, обволакивая Чонгука силой, которая ощущается почти физически, как гравитация. И тогда жнец шепчет сквозь прерывистое дыхание: — Ты так долго ждал меня, — и тише, почти теряясь в треске воздуха между ними: — Я здесь. И я – твой, Тэхён. Демон отвечает поцелуем. Он не просит разрешения. Он просто берёт – губами, языком, зубами. Он врывается в Чонгука, будто в последнюю в мире крепость, которую нужно не завоевать, а сжечь, испепелить. Его губы захватывают язык, его зубы прикусывают, но не до боли – до одержимости. Он держит брюнета за шею, крепко, с жаром, будто хочет оставить отпечатки пальцев. Тэхён спускается ниже – к шее, к груди, захватывает в плен тёмные торчащие соски, ласкает языком; и жнец, впервые за десятилетия, ощущает, как его стены с трещинами осыпаются. Он хнычет и распадается, как песок под водой. Времени будет недостаточно, чтобы построить между ними доверие. Пройдут столетия, прежде чем они смогут стоять друг к другу спиной без страха. Чонгуку предстоит долго учиться — не тому, как жить в гордом одиночестве, а как выживать рядом с Тэхёном, с его беспокойной, пылающей, невыносимо притягательной натурой. И вдруг, будто по зову интуиции, Ким останавливается. Его голос звучит мягче, чем обычно, но в нём всё равно проскальзывает сила: — Я не причиню тебе вреда, — а затем немного ниже, чуть ближе к шепоту: — Просто доверься мне. Он берёт запястья жнеца в ладони крепко, но осторожно тянет на себя, пока не прижимает к груди, утыкаясь носом в шею. Вдыхает. Медленно и глубоко. — От тебя пахнет смертью, — произносит демон наконец, и это не упрёк, не обвинение – это констатация факта. Признание. И, быть может, даже… принятие. Чонгук всхлипывает, съезжает ниже, рукой обхватывает внушительную каменную плоть и медленно-медленно ведёт вверх. — Как пахнет смерть? Тэхён впивается пальцами в широкие бёдра, будто хочет запомнить каждую линию, каждую дрожь под ладонями. Его ногти оставляют алые дорожки на коже – острые, преднамеренные, будто он рисует на Чонгуке карту собственных желаний. Рывком подаётся вперёд, выгибается, как струна под пальцами, и шепчет что-то; тонет в воздухе между стонами и дыханием. Чонгук стискивает кулак – не из злости, не из мести, а из непреодолимого, дикого желания. Он двигает рукой увереннее, без церемоний и масок, так, чтобы из чужого красивого рта вырвались звуки, недостойные величия, но до одури желанные. — Смерть… — выдыхает Ким, грудь судорожно вздымается, зрачки расширены до безумия, — пахнет полынью. Пылью… морской солью… галькой, разогретой солнцем. Брюнет смеётся, и в этом смехе – хриплый металлический звук, как будто заскрипели давно забытые кованые ворота в склепе, или пробудилось что-то первобытное, то, что спит глубоко в каждом жнеце. Этот смех, как рвущийся наружу порывистый осенний ветер, способный разбудить мёртвое поле. Тэхён подаёт бёдра вверх, чаще, с остервенелой настойчивостью, и каждый его выдох – не просьба, нет. Это требование. Это зов. Он не говорит, но каждое движение, каждый хриплый стон шепчет: «Я. Хочу. Тебя». И Чонгук – кто он, если не тот, кто слышит даже то, что не произнесено? Он остаётся милостивым и терпеливым. Он тот, кто может остановить себя на краю. Тот, кто умеет замереть, когда всё внутри требует броситься вперёд. И всё же жнец склоняется, его ладонь ложится на обнажённую грудь демона. Обжигает кожу прикосновением, будто забирает жар обратно, чтобы после отпустить истекающий член и плавно насадиться. Чон раздвигает ноги шире, выгибается в спине, будто натянутая струна. Давно он не позволял себе быть таким – открытым, бесстыдно и безоружно желающим. Забыл уже, каково это – впускать не только тело, но и хриплый голос, прерывистое дыхание. До дрожи под кожей, до вспышек тепла от мимолётных касаний, до поцарапанных губ. Он опирается ладонями на широкие плечи, насаживаясь с всхлипом до самого упора, от которого сжимается грудная клетка. Горькие дорожки по щекам – не от боли, нет, от безумного, раздирающего удовольствия, пульсирующего до самых кончиков пальцев. — Ещё, — дрожит предательский голос, как у срывающегося в пропасть, — Тэхён… ещё. — Смерть, — выдыхает Ким, вцепляясь когтями в основание чужой шеи, — пахнет крепким табаком. Он тянет Чонгука вниз и целует — жадно, вгрызаясь в губы, как в запрет. Слюна, дыхание, жгучая смесь безумия. Он захватывает язык, прикусывает его клыками, зализывает следы слёз, облизывает веки, словно желает выведать каждую мысль, каждый след страха или боли. Рычит, неистово двигаясь навстречу. — Смерть… — шепчет на выдохе, — это горечь утраты и беззвучное одиночество. Чонгук стонет, двигается в такт чужим толчкам, как будто позволяет себе утонуть. Обнимает за шею, прижимается щекой к горячему виску. Доверяет лишь на одно мгновение – доверяет всего себя. Выпрямляется, откидывает голову, опирается на массивные бёдра, мощные и тугие от напряжения. — Смерть пахнет… — демон сглатывает, прижимается к животу, выгибается. — Тобой, Чонгук. Ты пахнешь смертью. Жнец кончает резко, ярко, с рыком, будто весь воздух вышибло из лёгких. Сжимается вокруг толстого члена, держит внутри, чувствует, как в нём разливается тепло. — Интересно, — говорит он прерывисто и с полуулыбкой, — сколько душ ещё потребуется, прежде чем мы встретимся снова? — Не давай мне повода, — Тэхён гладит его по лицу, так бережно, так по-человечески нежно, как будто это не демон гладит жнеца, а любимый любимого. Он берёт его руку в свою и целует каждый пальчик – медленно, с заботой. — И я не сунусь больше на твою территорию. — Лжец, — шепчет жнец, криво усмехаясь. — Даже чтобы передать ирисы? — Только ради ирисов, — говорит демон и касается губами его запястья. — Только ради них.

конец.