Хитпойнт

Yeah, I'm a wreck without you here

(I'm a wreck without you here, loved one)

Yeah, I'm a wreck since you've been gone

      Это была его вина. В их оказавшуюся последней встречу Фома привез Паше деньги и пообещал связать с нужным человеком, командующим подготовленными бойцами. Паша спросил «мы ведь не прощаемся?», и Фома ответил «да нет, конечно». А потом узнал от своих людей, что Паша убил генерала Мельникова, еще до того, как информация попала в новости. Пашу разыскивали все, от братвы до спецов; Фома был уверен, что сможет перехватить Пашу раньше его коллег, но не успел, просто не успел: ему доложили, что Пашину машину засекли на Новоладожской, он свернул потом на улицу Красного курсанта и поехал между домами к скверу. Фома же ехал со стороны Горьковской, гнал, как мог, но опоздал. Он даже из своего мерседеса не выскочил, не хватило времени, и издалека увидел, как Паша выхватил пистолет — зачем, почему, для чего, ни на один вопрос Фома не мог найти ответ, но, даже если бы он был, это не изменило бы ровным счетом ничего, через несколько секунд Паша был мёртв, изрешечен пулями в Провиантском сквере. Фоме тогда хватило остатков разума не соваться в руки к ФСБ: оглушенный и ослепленный Пашиной гибелью, не воспринимавший окружающую реальность, он не понимал, как смог выехать из города, и почему нигде не разбился. Заехал под виадук на Лисьем Носу и под непрекращающийся шум проезжающих по трассе рядом фур смог наконец закричать. Сорвал голос, ссадил пальцы о бетонные опоры виадука — костяшки до сих пор не зажили полностью, — и никак не мог собраться, чтобы сесть за руль и вернуться в город, пока не проговорил, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида — Паша умер. Пашу убили. А сам Фома не смог это предотвратить. Он был виноват. Уже некоторое время Фома обитал в своей старой квартире на де Куба, по документам она уже много лет принадлежала совсем другим людям, но теперь фактически стала командным пунктом, из которого Фома продолжал решать вопросы и руководить нужными людьми — находясь на самой грани. От недосыпа болела голова, от голода тошнило, но о сне и еде Фома предпочитал думать как о социальных конструктах, необязательных для соблюдения. Спать он всё равно почти не мог — если Фома закрывал глаза и хотя бы задрёмывал, к нему приходил Паша, окровавленный, в изорванной пулями одежде, со стеклянными глазами; он ничего не говорил, молча ложился рядом, пропитывая постель багряно-красным. В этих жутких видениях Фома не понимал, что не так, и раз за разом вжимался лицом между Пашиной шеей и плечом — чтобы ощутить пронизывающий холод и трупное окоченение и тут же проснуться с хрипом или криком. Еще чаще ему снился непосредственно момент расстрела: перекрывающий всё шум выстрелов, дергающееся от них тело, Пашино тело; его падение навзничь, оглушительный Танин крик и громкие рыдания. Фома просыпался после этого, задыхаясь от боли и бессилия. Чуть дольше и спокойнее он мог отдохнуть, если засыпал сидя, поэтому загонял машину на подземный паркинг, выбирая дальнее место, регулировал спинку водительского кресла почти под девяносто градусов и в таком положении немного спал, полтора-два часа, иначе начинал ощущать незримое Пашино присутствие на задних сиденьях. Сон был мучительным издевательством, но и не спать Фома не мог, иначе у него начинались галлюцинации и снижалась критика к окружающему миру. А ему была нужна хотя бы минимально соображающая голова. Еще до Пашиных похорон, через пару дней после его гибели, Фома начал существовать на комбинации миорелаксантов и анальгетиков, чтобы функционировать хотя бы у нижней планки нормальности — у него оставалось много дел, выполнение которых занимало чудовищное количество сил даже со всем делегированием, а он почти не спал, и это очень сильно сказывалось. С учетом всех его прошлых травм и ранений, тело нуждалось не в бесконечных таблетках, заглушающих боль, а в седативных или снотворных, и в гораздо большей продолжительности отдыха, а не в таком изнуряющем режиме, но он не заслужил ничего лучше. Потому что Паша был убит, и Фома никак не смог этому помешать. Это была его вина. На опознание его, естественно, никто бы не пустил, но Фома ждал Таню с Сашей возле морга, там они впервые увиделись с момента Пашиной гибели. Таня не спросила, а сказала «ты там был», определенно имея в виду сквер, и Фома зачем-то кивнул, хотя ответ не требовался. В день похорон гроб нёс он, Саша и несколько Пашиных коллег, Фома знал по имени только Андрея Михайлова. Пашу отпевали, как полагается, — потому что Таня была верующей, но он — нет. С западшими глазами, восково-желтой кожей, туго обтянувшей лицо, и иконкой на груди он ничем не напоминал того Пашу, которого Фома любил с юных лет. Осталась только пустая, страшная оболочка, которую закрыли крышкой и опустили в гробу в землю. Фома тогда мечтал лечь в могилу вместе с Пашей, чтобы только не покидать кладбище одному. В загробную жизнь он не верил: Фома столько раз умирал, но никакого света в конце тоннеля никогда не видел, только непроглядную, глухую тьму вне времени и пространства. Но его каждый раз спасали, и, может быть, дело было именно в этом. Если он погибнет — по-настоящему, — то встретит где-то там Пашу, ведь так? Не мог же тот бросить Фому насовсем, окончательно оставив его. Паша и при жизни никогда так с ним не поступал, смерть не должна будет ничего изменить. Он не мог не задумываться, чувствовал ли себя Паша точно так же, когда считал, что сам Фома умер у него на руках? Наверняка же да, и как он смог жить дальше? Спросить было не у кого, и Фома не особенно хотел знать ответ, как и оставаться в том мире, где убили Пашу. Он мог покончить с собой дюжиной разных способов, но это казалось несправедливо лёгким; Фома считал, что такой гибели с собственным пистолетом во рту или у виска нужно было удостоиться. Но он достоин не был. Паша умер у него на глазах — а он только стоял и смотрел. Поэтому Фома не планировал банально украсить стены своими мозгами, у него оставалось незаконченное дело: уничтожить всех и каждого, кто был причастен к той операции: офицеров спецназа, генерала Панкратова и его подчиненных, даже отправленного в отставку Тучкова Фома не планировал жалеть, но вот Корытина он собирался убить своими руками. До этого требовалось привести в порядок дела: после смерти Ремчукова и признания Толи налоговая чуть разжала клешни, в конце концов с документами у компаний Фомы всегда был полный порядок. Комплаенс-офицеры из каждого банка стандартно запросили выписки из кредитных организаций, скан-копии бухгалтерской и налоговой отчетности, схемы ведения бизнеса; некоторые отдельно потребовали анализ шестидесятого счета и подтверждающие документы на склады и оборудование. Горы бумаг, простыми словами, но Фома почти не сомневался, что пройдет проверку и хотя бы часть счетов ему благополучно разблокируют. Деньги требовались не для него самого — у Фомы больше не было будущего согласно его плану, который постепенно претворялся в жизнь, но оставались люди, за которых он отвечал. Наташу он отправил на Кипр к собственной матери, оставаться в Петербурге для неё было бы небезопасно, учитывая всё то, что Фома собирался сделать. Криминальный мир почти не коснулся ее, не оставив шрамов ни физических, ни душевных; но Наташу бы затаскали по допросам, бедная девочка к такому не была готова. И на Кипре она могла спокойно дождаться Толю, за которым должен был продолжать присматривать отдельный человек, способный через некоторое время организовать побег или фальшивую смерть, чтобы Ежов оказался на свободе. С учётом его анамнеза, внезапный инфаркт никого бы не удивил. Слава уехала в Германию, с помощью Фомы ей сделали все документы и ждали в Дюссельдорфе. Как и в случае с Наташей, Слава не знала о делах Фомы ничего вообще, но следователей это бы не остановило, она засветилась рядом с ним. Таня по плану сейчас должна была быть в Соединенном Королевстве со всеми нужными адресами, явками и паролями, необходимыми, чтобы добраться до Галифакса, а уже оттуда — до острова в Новой Шотландии. О смерти Фомы ей предстояло узнать из новостей, но на острове нужные люди были проинформированы о будущем прибытии Беловой. С ней всё должно было быть в порядке, её Фома смог спасти. Пашу — нет. Прошло, наверное, около двух недель с момента похорон, может быть, чуть больше или немного меньше, Фома потерял счёт времени, когда в один день произошли сразу два события: сначала ему сообщили, что всё было готово, и финальный этап плана можно было реализовать в ближайшие дни, а следом Фоме передали, что с ним хочет встретиться кто-то — как ему написали в сообщении, — из высших полицейских чинов по какому-то невероятно важному вопросу, прислали геометку с указанным местом. По тем координатам находился заброшенный и полуразрушенный агрокомплекс, конкретной точкой был обозначен склад. Фома решил ехать — один, чувство страха у него умерло вместе с Пашей. Даже если его планировали арестовать мимо всех кодексов и законов, с улицы засунув в СИЗО, Фома не собирался провести остаток жизни в «Полярной сове», или куда там его еще могли сослать. План предусматривал и такое развитие событий, из изолятора его бы вытащили, а потом уж по пунктам начинались убийства, от спецназовцев до Панкратова. Встреча была назначена до полудня, на девять тридцать. Фома кое-как пересидел ночь: закрыл оставшиеся вопросы с некоторыми документами и счетами, задремал за столом около пяти утра — в очередном кошмаре Паша стоял рядом с ним, положив руку на плечо Фоме и заливая его своей кровью, — проснулся, закричав и чуть не опрокинув стул вместе с собой. Заставил себя дойти до ванной, где простоял под холодным душем до посиневших губ; растерся полотенцем, чуть согреваясь. С трудом побрился, просто по привычке — у Фомы страдала мелкая моторика, медленно заживавшие суставы пальцев вместе с чрезвычайной усталостью заставляли его тратить сильно больше времени на простые действия. На своё отражение в зеркале он старался не поднимать глаза — кроме его собственного зеленовато-серого лица там иногда появлялся Паша, глядевший на него как укор человеческой совести. Словно Фома нуждался в лишнем напоминании о том, что именно он не спас Пашу. Не сумел, не успел и много других «не» — оправданий, не имевших значения. Фома не заслуживал ни их, ни прощения. Этим утром он оделся, выбрав рубашку с крупными пуговицами, чтобы меньше возиться; закинулся своим коктейлем из таблеток и сорок минут просидел, глядя в одну точку, пока не лекарства не начали действовать. Чуть прояснилось в голове, перестало сводить мышцы, уменьшилось жгучее ощущение в груди, отпустило спину. Теперь он мог сесть за руль. Фома приехал на пятнадцать минут раньше, но не был первым: когда он проехал через весь агрокомплекс и вырулил на склад, ворота которого оказались широко распахнуты, на другом его конце обнаружился Корытин собственной персоной — один, без водителя и охраны, он стоял возле своей машины. Фома припарковался едва ли в десяти метрах от него и вышел из своего мерседеса, чтобы впервые так близко посмотреть в лицо тому, кто отдал команду «захват». Корытин еще этого не знал, но жить ему оставалось всего ничего. Заходящийся от изнурения мозг Фомы состыковал логические связи и все имеющиеся данные и выдал окончательный вариант — весь его план можно было осуществить сегодня. Бойцы были наготове, требовались лишь небольшие корректировки по маршруту, но их можно было сделать на ходу. Фома уже представлял, как быстрым движением окажется рядом с Корытиным, поймает его руку в захват, не позволяя выхватить пистолет, скорее всего и сломает её, чтобы потом приложить его головой о машину. И еще раз, и снова, и так до тех пор, пока кости черепа не окажутся вдавленными внутрь или не разойдутся осколками. У Фомы в машине был ремнабор, ящик с двойным дном скрывал в себе длинный нож, которого вполне хватило бы, чтобы перерезать кожу, мышцы и сухожилия, а после этого и перепилить шейные позвонки. Фома потом должен был войти в здание ФСБ вместе со своей штурмовой группой и швырнуть отрезанную голову на стол Панкратову, показать ему, что его присланный из Москвы служебный пёс сполна расплатился за то, что руководил операцией в сквере и чужими руками убил Пашу. Со спецназом, как и с Тучковым, разобрались бы и без Фомы, те офицеры были только лишь исполнителями, его самого интересовала верхушка, командование. Естественно, выйти живым из здания ФСБ Фома не собирался — и от этой мысли внутренне ощущал спокойствие. Ему не нужно будет больше возвращаться в квартиру, решать какие-то дела или совершать очередные звонки, пытаться хоть что-то съесть или немного поспать, чтобы протянуть еще один день. Он превратится в посеченный пулями СОБРа или ГРАДа труп с биркой на ноге — и увидит Пашу. Для Фомы в этом не было бы ничего хоть сколько-нибудь ужасающего, им двигала кровавая и страшная месть за самого дорогого человека, которого у него так безжалостно отняли.       — Вот как, — протянул Корытин, откровенно разглядывая Фому. — Вовремя, кажется, с вами связались, да, Алексей Леонидович? Фома вдохнул и выдохнул, мысленно считая до пяти, успокаивая разум и останавливая непроизвольную мелкую дрожь в теле — его отвратительное физическое состояние не должно было стать помехой. Он словно лишился периферического зрения и мог видеть только Корытина, его жесткий, упрямый взгляд голубых глаз. Паша иногда смотрел так же. Но Паша был мёртв, а Корытин — ещё нет, и Фома был намерен немедленно это исправить. Однако он едва ли успел сделать полшага вперед, когда Корытин предупреждающе вскинул руку, указательный палец которой был направлен на Фому. Он опустил глаза — и увидел на своей груди красную точку лазерного целеуказателя. Даже так. Что же, если Фоме и было суждено оказаться застреленным на месте, его люди всё равно реализовали бы план, и Паша был бы отомщён.       — Не спешите меня убивать, — произнёс Корытин и, несмотря на снайпера, всё равно не стал поворачиваться спиной к Фоме. Шагнул назад, протянул, не глядя, руку и открыл пассажирскую дверь своей ауди, выпуская из салона Пашу. Когда Фома попытался произнести его имя, звук замер в горле, выходя со сдавленным шипением. Паша. Он выглядел так, словно ничего не произошло: румяный, гладковыбритый, в джинсах и футболке, только повязка на правом плече подтверждала, что в него действительно стреляли. Фома не мог пошевелиться, парализованный тем, что видел — и алым огоньком прицела на своей груди; Паша вмиг изменился в лице, когда оглядел Фому, и тут же повернулся к Корытину, Пашины губы скривились от гнева, он что-то громко говорил, почти кричал. Фома не мог разобрать ни слова, ни звука, в его голове словно зажали кнопку mute; он только смотрел, как Корытин поднял руку, отдавая команду невидимому снайперу — и Фома нисколько бы не удивился, если б после этого последовал выстрел на поражение. Которого не было. Паша сам шагнул к Фоме и обнял, как делал это всегда: одной рукой притянул к себе за шею, второй обхватил поперек спины. Всё осталось прежним: его тепло, запах его тела, голос — когда у Фомы получилось поднять собственные висевшие плетьми руки и обнять Пашу в ответ, с первым же прикосновением вернулись звуки; Паша, кажется, как заведенный, говорил ему в ухо «дыши, только дыши». Фома больше ничего и не мог: только дышать и надеяться, что это не сон, и его сейчас не вышвырнет в реальность, в которой Паша все еще был мертв. Фому трясло от шока, боли и усталости — и от того, что он едва не совершил непоправимое. Если бы он не хотел отомстить, то вышиб бы себе мозги сразу после похорон — и никогда б не узнал, что Паша жив. Этого осознания хватило, чтобы тело Фомы решило откровенно саботировать необходимость существовать в этом дне дальше — больше не было риска на грани жизни и смерти, Паша был рядом — оставалось только сдохнуть от счастья и собственной изможденности. Стоять он больше не мог, ноги не держали, и начал оседать — Паша не позволил ему упасть, сел вместе с Фомой на грязный бетон, не разрывая объятий.       — Семёнов, я всё понимаю, но у нас время, — Корытин постучал по часам. Паша попытался чуть отодвинуться и не смог; Фома изо всех сил, до побелевших пальцев сжимал его футболку и физически не мог отпустить, всё внутри него кричало о том, что нельзя, ни в коем случае нельзя разжать руки — иначе Паша исчезнет, испарится, Фома не сможет пережить это во второй раз. И Паша это знал, поэтому не стал вырываться, его ладони мягко коснулись шеи Фомы, провели до плеч, как тот сам сделал прошлой зимой в занесенном снегом парке возле «Трёх кабанов», когда Фома был готов застрелиться ради того, чтобы Паша не потерял Таню. Под этим новым бережным прикосновением Фома смог поднять голову ровно настолько, чтобы посмотреть Паше в глаза. Такого взгляда у Паши он не видел никогда, эмоции сменяли друг друга бурной рекой, а в видениях Фомы у него всегда были зрачки-льдинки или не было глаз вовсе. Этот Паша не был галлюцинацией или сном. Он был реален — и жив. Паша предусмотрительно подхватил Фому под локоть, когда они начали вставать — у Фомы сильно закружилась голова от изменения положения, до мушек перед глазами, но, стоило Корытину сделать шаг вперед, как Фома тут же заступил ему дорогу, загораживая Пашу своей спиной. Сейчас они стояли так, что снайпер со своей позиции не смог бы сделать выстрел, не зацепив Корытина. Оставался шанс, что Фома сможет выиграть для Паши достаточно времени, даже если сам все-таки схватит пулю, чтобы тот смог уйти. Корытин остановился, посмотрел на Фому с кривой усмешкой, перекосившей его изборожденное морщинами лицо, покачал головой и вслух произнес:       — Это теперь ваша ответственность.       — Фома, всё хорошо, — Паша развернул его к себе за плечи, настойчиво поймал взгляд. — Никто не арестовывает ни тебя, ни меня. Всё закончилось. Для едва живого от усталости Фомы, который еще несколько минут назад был готов голыми руками совершить жестокое убийство, после чего вместе со своими бойцами утопить в крови здание ФСБ и умереть, изрешеченному пулями, новая реальность, в которой Корытин передавал ему Пашу, была чрезвычайно неожиданной и сложной. Он нисколько бы не удивился, закороти его сейчас, словно перегревшийся компьютер, однако, несмотря на Пашины слова, это был не конец.       — Что будет дальше?.. — первые за день слова вырвались изо рта Фомы сухим хрипом, собственный голос звучал чужеродно, словно кто-то говорил за него, насильно используя его язык, губы и весь артикуляционный аппарат.       — Вы сегодня же покинете страну, — отчеканил Корытин. Фома оглянулся было на свою машину, но Паша удержал его здоровой рукой.       — Ты не сядешь за руль, — он покачал головой и повернулся к Корытину. — Товарищ полковник?.. Корытин сухо кивнул, как будто этого и ждал.       — В Пулково вас отвезу я, до Хельсинки сопроводит мой человек. Потом сами разберетесь, я надеюсь? Вопрос явно предназначался Фоме; Корытин не мог доподлинно знать всё об острове, как и то, где именно находился дом, но какая-то информация у него определенно была — и он протянул Фоме невесть откуда взявшиеся у него в руках паспорта — с Пашиными фотографиями, но на чужие имена. Под его взглядом Фома кивнул и вытащил телефон из внутреннего кармана пиджака. У него оставались доверенные люди, которые в кратчайшие сроки могли организовать для них с Пашей билеты куда угодно. В защищенные чаты ушли два сообщения: в одном содержалась информация о пассажирах и конечной точке маршрута, в которой они должны были оказаться; во втором Фома сообщил об отмене плана всем тем, кто должен был узнать, в том числе командиру своих бойцов. Неустойка им должна была быть выплачена в течение пятнадцати минут.       — У тебя вещи с собой? — спросил Паша, явно имея в виду не одежду и зубную щетку. Фома кивнул: дорожная сумка каталась в багажнике уже несколько недель: сначала он предполагал, что уедет вместе со Славой, потом — что окажется в СИЗО; и в итоге просто не стал доставать сумку из машины, справедливо посчитав, что мёртвому после реализации задуманного плана ему будет без разницы, что станет со всем его добром. Однако теперь всё то, что уместилось в сумке, было единственным, что он мог с собой забрать — и всё это одновременно было неважным по сравнению с тем, что живой и почти здоровый Паша уезжал вместе с ним и сейчас ждал, пока Фома положит ключи в бардачок и захлопнет дверь машины. Мерседес попозже должны были отогнать в бокс на паркинге, чтобы дорогая тачка не осталась зимовать на складе, хотя её судьба меньше всего теперь волновала Фому. Пути назад не было, горели мосты — а он только сейчас осознал, что в эйфории от Пашиного воскрешения даже не задумался о возможном обмане со стороны Корытина, который уже сел за руль своей ауди и теперь ждал только их. Действительно ли они поедут в аэропорт — или все-таки за этой поездкой последует арест и допрос? Пашу скорее всего не тронули бы, официально он считался погибшим, но Фому с легкостью могли закрыть — и он бы снова потерял Пашу: мертвецы не приходят на свидания к заключенным в колонию и не носят им передачи. Фома не верил Корытину и судорожно пытался просчитать возможные варианты действий: снайпер уже мог с легкостью работать как по самому Фоме, так и по Паше, но, если удастся заставить Корытина еще раз выйти из машины, то у них появится шанс, и может быть удастся… К счастью, до того, как Фома успел сделать хоть что-то, подвергая опасности себя и спасая Пашу, тот, видимо, смог что-то понять по лицу Фомы и немедленно отреагировал: встал ровно перед ним, загораживая от невидимого стрелка и, не стесняясь Корытина, взял ладони Фомы в свои, словно для странного двойного рукопожатия, осторожно избегая касаться разбитых суставов и блокируя любое его возможное действие.       — Всё будет нормально, — Паша знал его слишком хорошо, легко считывая неуверенность, подступающую панику и страх; он несильно сжал руки Фомы, заставляя его концентрироваться на настоящем, а не возможном будущем; ровный Пашин голос нес за собой такое необходимое успокоение, уверенно рассеивая тревогу. — Лёх, всё будет хорошо, я обещаю. Доверься мне. Фома не мог не, его вера Паше была поистине безграничной, и только из-за неё он сел в машину Корытина — и Паша всё еще держал Фому за руку, не отпустив на протяжении всей дороги, пока они не въехали на территорию Пулково, проехали мимо главного входа в терминал направо, к другим воротам — там Корытин еще раз показал удостоверение, и их пропустили дальше. Ауди плавно остановилась под навесом у двери с надписью «staff only», возле которой их уже ожидал высокий темноволосый молодой человек в костюме, отрекомендовавшийся майором Романовым. Корытин поздоровался с ним за руку, снова посмотрел на часы и бросил «время». Романов провел их троих через служебные помещения, мимо всех контролей и досмотров к гейтам, где тоже вывел через длинный коридор для сотрудников на улицу. Одинокий автобус-шаттл с неожиданно затонированными окнами довёз их четверых до небольшого самолёта деловой авиации: кажется, это была Цессна, но модель Фома не узнал. Пока они были на земле, он проверил телефон, прежде чем перевести его в режим полёта: билеты для них с Пашей были куплены, потом им предстояло добраться из Хельсинки в Схипхол, аэропорт Дании, а уже оттуда в канадский Галифакс.       — Алексей Леонидович, — Корытин окликнул его, когда Фома уже поднимался по встроенному откидному трапу следом за Пашей, но обернулся на голос. — Я вас прошу, давайте сделаем так, чтобы о вас двоих я никогда больше не слышал. И о Беловой — тоже.       — Приложим все усилия для этого, — влез Паша, в его голосе слышалось откровенное ехидство, без которого он не был бы собой. Корытин на это только головой покачал, с тихим хрустом сломав сигарету, которую держал в пальцах. Самолёт изнутри оказался небольшим, но достаточно просторным, имел восемь мест и по сути своей являлся реактивным бизнес-джетом. Их встретил бортпроводник, мужчина средних лет с невыразительным лицом, и провёл в салон; Паша выбрал самые последние кресла в хвосте и пропустил Фому к окну. Когда этот помощник Корытина, Романов, отошел в сторону кабины пилотов, Паша опустил подлокотник между креслами и снова обнял Фому, прижался к его виску щекой.       — Прости меня, — произнес Паша с искренним раскаянием. — Я не мог рассказать. Несколько лет назад буквально то же самое озвучил сам Фома, когда вернулся в Петербург и дождался Пашу в заброшенном здании. Паша тогда первым делом двинул ему по зубам. Сейчас, когда судьба в очередной раз поменяла их местами, последнее, что хотел сделать Фома, так это ударить Пашу. Перегруженная психика переставала справляться, Фома отчетливо ощущал, как теряет над собой контроль. Его тянуло истерически рассмеяться вперемешку с плачем, громко и страшно, но Пашу бы это напугало. Фома судорожно всхлипнул в чужое плечо и тут же прикусил язык, но этого оказалось недостаточно, чтобы сдержать обрушившуюся лавину, состоявшую из безумной смеси вины, горя, скорби и страха. Фома почти беззвучно разрыдался, коротко и сильно, давясь слезами, чувствами и всем невысказанным за эти годы. Он был жив, и Паша был жив, и молчал, не отстранялся, держал Фому в своих руках, пока тот не перестал заходиться. Срыв принес долгожданное облегчение, ощутить которое Фома еще утром надеялся только после собственной смерти, и лишил его последних сил. Фома был слишком уставшим и измученным, чтобы бодрствовать, но и выдохнуть и заснуть не мог. Казалось, если он закроет глаза, то очнется в своей пустой квартире от очередного кошмара. Романов все еще не вернулся, бортпроводник не подходил, Паша продолжал одной рукой обнимать Фому, не позволяя отодвинуться, а пальцами второй гладил его по виску — снежно-белому, это случилось в первую же ночь после похорон и жуткого сна; Фома и так рано начал седеть, но в то утро увидел в зеркале, что волосы на висках полностью лишились пигмента. Он словно постарел разом лет на десять, думая, что потерял Пашу. Который вдруг бережно обхватил его лицо, провел подушечками по щеке — и мягко коснулся губами уголка рта Фомы. Чуть живой, залитый слезами, он ответил, думая только о том, что, наверное, всё-таки умер и попал в рай. Их поцелуй едва ли длился дольше нескольких секунд, они медленно отстранились друг от друга, и Паша улыбнулся — криво, болезненно, глаза у него блестели, когда Фома поймал его руку и прижал к своим губам, ощущая новые слезы, срывающиеся с ресниц. Взаимность, о которой он мог только мечтать, случилась в их непростой судьбе лишь после того, как Паша умер для всего мира, и воскрес — для Фомы, едва не перешедшего черту.       — Как? — спросил Фома, вплотную прижавшись к Паше, они все еще сидели в салоне одни.       — Пластиковые пули. И краска, — Паша говорил шепотом, практически прижимаясь губами к уху Фомы. — Мы проработали это до мелочей, каждый офицер знал, в какое место стреляет. Я был в бронежилете и с щитками на ногах, в плечо вообще случайно попали, у молодого рука дрогнула.       — Таня сказала, что у тебя не было пульса?.. — почему-то вспомнил Фома.       — Она не успела его толком проверить, ее же очень быстро увели. Опознание сделали через стекло, от меня требовалось только дыхание задержать. Ну и загримировали соответствующе… — Паша резко выпрямился и замолчал, когда увидел Романова — тот не стал садиться рядом, занял место ближе к кабине.       — Товарищ майор, когда взлетать-то будем? — громко спросил Паша.       — Ждём команду, — Романов пожал плечами. — Нас и так выпускают в обход всех правил, придется потерпеть. Долго ждать не пришлось, прошло едва ли десять минут, когда их стюард убрал трап и задраил дверь, коротко попросил привести кресла в вертикальное положение и пристегнуть ремни. Под шум оживших двигателей самолёт вырулил на взлетно-посадочную полосу и с плавным разбегом оторвался от земли. Фома обычно всегда смотрел в иллюминатор на взлете: по родному городу он начинал скучать, не успев покинуть его воздушное пространство, но только не сегодня — его взгляд был прикован к Паше. Тот судорожно сглотнул несколько раз, выравнивая давление в заложенных ушах, воровато оглянулся по сторонам, убеждаясь, что на них никто не смотрит, и лег щекой на плечо Фоме, сжав его ладонь. Лететь им предстояло чуть меньше часа, но Паша вдруг завозился спустя двадцать минут, поднялся со своего места и придержал Фому за локоть, не позволяя идти следом.       — Я просто схожу до нашего стюарда, хорошо? Фома всё равно просидел, напряженно вглядываясь в проход между кресел, пока Паша не вернулся — с подносом, от стоявшей на котором небольшой тарелки поднимался пар. Паша нажал на спрятанную в подлокотнике кнопку, откидывая столик перед Фомой, и водрузил на него поднос.       — Ешь, пока не рухнул, — велел он, открыв упаковку с одноразовой ложкой. Вообще их полёт был слишком коротким для приема пищи, но самолет определенно был частным, что предполагало определенные привилегии — в который входил и суп. Ниже пола в самолёте Фома бы точно не упал, даже если бы ему стало настолько плохо. Он успел привыкнуть к существованию впроголодь, выживая в искусственно созданном аду после всех событий в Провиантском сквере. От безумного стресса и зашкаливающего уровня выбрасываемого в кровь кортизола с адреналином Фома очень мало ел, если вообще вспоминал о такой потребности организма. Ремень на брюках теперь приходилось затягивать сильнее, на ремешке часов надо было пробивать дополнительные отверстия, Фома этого так и не сделал, просто перестал носить часы, чтобы не болтались на руке. На еду он сейчас смотрел с откровенным сомнением, но отказаться не мог — зная Пашу, тот просто засунул бы в него насильно этот суп, который был совсем простым, практически диетическим. В жиденьком бульоне плавали кусочки картофеля и моркови в компании лапши, но Фома так отвык, что смог съесть едва ли десять ложек, и даже такая легкая пища неприятным комом осела в желудке.       — Не знаю, куда ты меня в итоге привезешь, но там ты будешь только есть и спать, — пообещал Паша: его суровый голос не вязался с застывшей в глазах болью и виной вперемешку с плохо скрываемой жалостью. Пришедший забрать поднос и посуду стюард принёс им плед — который, видимо, Паша успел попросить заранее и накрыл им Фому, подоткнув мягкую ткань со всех сторон. Лететь до Хельсинки им оставалось около получаса, впереди предстояли еще два долгих перелета, но у Фомы совсем не было сил: кажется, он не засыпал, а терял сознание — но был слишком изможден, чтобы об этом переживать: теперь, когда Паша был рядом, какая разница, как именно его выключит, давая хотя бы кратковременную передышку. Перед тем, как в его глазах окончательно потемнело, Фома успел почувствовать, как Паша нашел его руку под пледом и сильно сжал пальцы. fin.