В плену у музы

      Сеульское метро Чон Чонгук ненавидел всей душой. Душная, тесная кишка, набитая безликими, серыми людьми, каждый из которых словно укутан в собственную апатию. Едкий запах металла и пыли, гул поездов, вибрация под ногами — все это давило на и без того расшатанные нервы. Он, привыкший к ярким краскам, к свободе такси или хотя бы к простору автобуса, чувствовал себя здесь загнанным в ловушку. Если гонорар за последнюю картину позволял, он всегда избегал этой подземной консервной банки. Но сейчас… сейчас Чон был готов на все, лишь бы вырваться из липкой паутины творческого кризиса.       Уже который день подряд его студия — обычно островок порядка и вдохновения — представляла собой поле проигранной битвы. Краски на палитре засохли уродливыми пятнами. Скомканные листы бумаги, покрытые бессмысленными каракулями, валялись прямо на полу. Натюрмортный подиум, обычно гордо несущий вазы с фруктами и драпировки из бархата, превратился в свалку — гора декоративной посуды, куски ткани и уже начавшие подгнивать продукты. Этот хаос, обычно так раздражающий педантичного Чонгука, сейчас лишь усиливал ощущение безысходности. Он бродил по студии, словно призрак, хватаясь то за карандаши, то за кисти в тщетной попытке ухватить ускользающую музу. Но холст оставался пугающе белым.       Друзья, к которым он обратился в отчаянии, оказались не лучшими помощниками. Юнги, поначалу проникшийся важностью миссии, героически продержался в одной позе ровно три минуты, прежде чем мирно засопеть на диване. Хосок, способный выстоять несколько часов, не меняя положение тела, с визгом вылетел из студии, когда в открытое окно заползла мухоловка, и наотрез отказался возвращаться. Джин… этот чертов Джин! Сначала он с энтузиазмом принял предложение попозировать, но потом от скуки начал исподтишка по чуть-чуть менять позу, пока разъяренный Чонгук не выставил его за дверь.       Оставалось только одно — бродить по городу в надежде, что хоть что-то зацепит взгляд, пробудит онемевшее воображение. Детская площадка с визжащими детьми, влюбленная парочка в парке, аппетитная витрина кафе… да хоть куст сирени у чьего-нибудь дома! Ничего. Пустота. Серость. И вот теперь — метро. Толпа. Еще больше серости. Здесь Чонгук чувствовал себя окончательно потерянным. Вдохновение, казалось, испарилось безвозвратно, оставив после себя лишь горький привкус разочарования и щемящее чувство пустоты.       Видимо, идея найти вдохновение в метро была изначально провальной. Задумчиво покрутив языком пирсинг на губе, Чонгук обреченно вздохнул, поднялся с жесткого сиденья и подошел ближе к дверям, намереваясь выйти на следующей станции. Двери вагона начали закрываться, когда в них буквально влетел белокурый молодой человек, на полной скорости впечатываясь в Чонгука. Мир на мгновение смазался, художник инстинктивно выбросил руки вперед, хватая незнакомца за локти, чтобы тот не упал.       — Простите, — раздался низкий рокочущий голос, отдавшийся где-то в районе солнечного сплетения Чонгука. Он даже не сразу сообразил, что это был голос незнакомца.       Художник только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мир вокруг словно замер. Все остальные пассажиры, серость вагона, гул поезда — все исчезло, перестало иметь хоть какое-то значение, кроме этого парня. Светлые, с легким серебристым отливом, волосы, белоснежная рубашка, идеально сидящие брюки — он был словно соткан из света, ярким пятном выделяясь на фоне унылой толпы. Пройдя вглубь вагона, молодой человек с грацией хищной кошки опустился на свободное сиденье. Откинув волосы со лба одним изящным движением, он погрузился в созерцание экрана своего телефона.       А Чонгук… Чонгук стоял, словно громом пораженный. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Что это было? Откуда взялся этот… ангел? Вдохновение, которое он так отчаянно искал, вдруг хлынуло в него мощным потоком, смывая всю прежнюю апатию и безысходность. Он резко передумал выходить. Ему нужно было видеть этого прекрасного незнакомца. Наблюдать. Впитывать каждую деталь, каждый изгиб, каждый оттенок. Ему нужно было… рисовать.       Дрожащими пальцами Чонгук вытащил из рюкзака скетчбук и механический карандаш. Вдохновение жгло изнутри, требуя немедленного выхода. Он начал лихорадочно набрасывать портрет, боясь упустить хоть одну деталь этой завораживающей красоты. Утонченное лицо, аккуратный узкий нос, большие темные глаза. А губы — пухлые, чувственные, нежно-розовые — они притягивали взгляд словно магнит. Чонгук непроизвольно сглотнул, когда парень, задумавшись, медленно облизал губы кончиком языка. Взгляд Чона проследил за этим движением, задержавшись на влажном блеске, и лишь через мгновение, словно очнувшись, он вернулся к рисованию. Острый подбородок, точеные скулы, изящная шея… Каждый штрих словно оживлял образ на бумаге, наполняя его едва уловимой эротичностью.       Чонгук был полностью поглощен процессом, не замечая ничего вокруг — ни шума метро, ни толчеи, ни любопытных взглядов. Чуть прикусив колечко на нижней губе, он жадно рисовал, словно пытаясь впитать в себя красоту незнакомца, запечатлеть ее не только на бумаге, но и в своей памяти. Карандаш скользил по странице, вырисовывая изгибы тела, подчеркивая линии белоснежной рубашки, облегающей узкие плечи. Вдохновение захватывало Чонгука все сильнее, подталкивая к грани дозволенного. Он задержался на деталях, которые обычно оставлял за кадром: легкий вырез рубашки, обнажающий кадык, тонкая серебряная цепочка, исчезающая в беззащитной ключичной впадине... Воображение рисовало картины, от которых Чонгук невольно задерживал дыхание.       Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Резко подняв голову, Чонгук встретился глазами с незнакомцем. Тот смотрел прямо на него, и в его темных глазах плясали искорки веселья. Легкая, почти незаметная улыбка играла на его губах.       «Спалился», — эта мысль, словно удар током, пронзила Чонгука. Он покраснел, резко захлопнул скетчбук и развернулся к дверям, пряча пылающее лицо. Сердце колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу.       — Я могу посмотреть? — низкий, бархатный голос прозвучал совсем рядом, от чего по затылку пробежали мурашки. Чонгук вздрогнул и уставился в темное отражение в стекле двери вагона. Рядом, почти вплотную, стоял этот парень. Расправленные плечи, руки в карманах брюк, расслабленная, чуть вальяжная поза — он казался воплощением спокойствия и уверенности, в то время как внутри Чонгука все сжималось от нервного напряжения. Художник чувствовал себя натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть.       — Эм, да, конечно, — пробормотал он, лихорадочно перелистывая скетчбук до нужной страницы. Мысли путались, он никак не мог сопоставить этот низкий, рокочущий голос с почти ангельской внешностью парня. Незнакомец выглядел как нежный эльфийский принц, сошедший со страниц фэнтезийного романа, в то время как его голос скорее мог бы принадлежать демону из преисподней. Этот диссонанс завораживал. — Вот.       Чонгук протянул скетчбук, стараясь не смотреть незнакомцу в глаза. В тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, по руке художника пробежал электрический разряд. Парень задержал руку на пальцах Чонгука чуть дольше, чем следовало, и от этого невинного, казалось бы, касания во рту у Чона пересохло. За окном промелькнули огни очередной станции, кто-то вышел, кто-то вошел, но Чонгук ничего не заметил. Его взгляд был прикован к лицу незнакомца, который, наконец, отпустил его руку и погрузился в созерцание рисунка.       Ожидая вердикта, Чонгук, словно завороженный, рассматривал молодого человека. Светлые волосы, мягкими волнами ниспадающие на плечи, так и манили прикоснуться, а на лице парня Чон теперь мог рассмотреть совершенно очаровательные веснушки.       — Это очень здорово, — парень поднял взгляд, и его губы растянулись в ослепительной улыбке, от которой у Чонгука по спине пробежали мурашки.       — Спасибо, — пробормотал он, чувствуя, как щеки снова заливает краска. — В метро, конечно, не очень удобно рисовать, но я старался.       — А есть опция не в метро? — парень лукаво прищурился, наклонив голову набок. Несколько светлых прядей упали ему на лоб, и он небрежно откинул их назад одной рукой, не отрывая взгляда от Чонгука. В этом жесте было что-то до неприличия соблазнительное. — Кстати, меня зовут Феликс. И можно на «ты».       — Чонгук, — представился художник, собравшись с духом. — Эм… вообще у меня есть своя студия, так что если бы ты согласился мне попозировать, то было бы… славно. Очень. Классно. Было бы очень классно.       — Значит, студия, — во взгляде Феликса промелькнул интерес, смешанный с чем-то еще, что заставило Чонгука нервно сглотнуть. — Хорошо.       Феликс протянул руку и, коснувшись пальцев Чонгука, забрал у него карандаш. Написал что-то в углу листа со своим портретом и вернул все Чону.       — Это мой ID в KakaoTalk. Напиши мне, где твоя студия и когда приходить, — Феликс снова улыбнулся, а потом посмотрел на табло над дверями вагона. — О, как раз моя станция. До встречи!       Он подмигнул и, скользнув мимо Чонгука, вышел, оставляя художника в состоянии приятной растерянности. Чон опустил взгляд на открытый скетчбук, где немного неровным почерком было выведено HappyLix. Уголки губ Чонгука невольно приподнялись в улыбке.

***

      По дороге обратно в студию, Чонгук, почти подпрыгивая в предвкушении, нашел Феликса в мессенджере. Аватарка парня — портрет с довольно броским, даже дерзким макияжем — заставила Чонгука улыбаться. Он расценил это как хороший знак, надеясь, что новый знакомый будет открыт к экспериментам, а значит, и к смелым художественным решениям. Отправив Феликсу адрес студии и договорившись о встрече завтра, Чонгук снова раскрыл скетчбук. Мир вокруг словно заиграл новыми красками. Серость и однообразие отступили, уступая место ярким вспышкам вдохновения. Еще недавно поездка в метро казалась Чону ужасной тратой времени, но сейчас он едва замечал шум и толпу людей. Карандаш в его руках словно ожил, с легкостью вырисовывая на бумаге схематичные образы Феликса — в динамичных позах, в разных ракурсах, в ореоле света и тени. Чонгук экспериментировал с композицией, представляя, как бледная кожа Феликса будет контрастировать с темным фоном, как светлые волосы будут переливаться в лучах солнца.       Но возвращение в студию, которая по совместительству была его квартирой, несколько остудило пыл Чонгука. «Черт, ну и бардак!» — подумал он, окидывая взглядом творческий беспорядок. Перед визитом музы тут определенно стоило прибраться. Чонгук распахнул огромные панорамные окна настежь, впуская свежий воздух и разгоняя застоявшийся запах краски и скипидара. Следующей на очереди была мерзкая мухоловка, спрятавшаяся в ванной. Не с первой попытки, но все-таки Чонгуку удалось прибить ее тапком. Затем, вооружившись мусорным пакетом, он начал атаку на предметный стол, безжалостно избавляясь от подгнивших фруктов, пустых банок из-под энергетиков и засохших тюбиков с краской. Вес пакета с мусором увеличивался с каждой минутой. Чонгук также принялся энергично протирать пыльные поверхности, напевая себе под нос какую-то мелодию. Когда Чон, наконец, добрался до палитр и кистей, стараясь придать им более-менее презентабельный вид, раздался звонок в дверь.       — Да кто там еще, — пробурчал Чонгук и пошел открывать входную дверь.       — Гуки, а мы принесли тебе покушать! — веселый голос Джина разрезал тишину лестничной площадки. Рядом с ним с упаковкой пива в руках стоял Юнги, а за их спинами маячил испуганный Хосок.       — Ребяяят, — протянул Чонгук, широко улыбаясь и пропуская друзей внутрь. Он был тронут заботой и определенно рад их появлению. Кажется, он не ел с самого утра, о чем сейчас красноречиво напомнил урчащий желудок. — Хосок? Ты чего?       Тот так и остался стоять перед дверью, не решаясь переступить порог.       — Заходи. Тут больше нет той мухоловки. Или других жуков. Или кого-то подобного, — успокаивающе произнес Чонгук. — Я все убрал. Почти.       — Точно? А пауки? — робко уточнил Хосок.       — Ой да не нуди, — это был усталый голос Юнги, выглянувшего из-за плеча Чонгука. — Нет тут никого. В крайнем случае, спрячешься за меня. Или притворишься прекрасной скульптурой. Впишешься в интерьер.       Он схватил Хосока за запястье и втянул в студию, после чего развернулся к Чонгуку:       — Хотя, возможно, тебя-то как раз какая-то муха и укусила, раз спустя столько времени ты решил разгрести срач.       Чонгук немного стушевался под пристальным взглядом друга, но тут из недр студии раздался громкий голос Джина:       — Гуки, а что это за красавчик у тебя на алтаре?       Только сейчас Чонгук понял — первое, что бросилось в глаза друзьям в его теперь уже прибранной (ну, почти) квартире — открытый на портрете Феликса скетчбук, торжественно возвышавшийся на самом видном месте, а именно прислоненный к холсту на мольберте, за которым Чон всегда работал. Ну что ж, он в любом случае не планировал ничего скрывать от друзей.       — Эм, мы познакомились в метро, — начал Чонгук, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. — Это Феликс, он согласился мне позировать.       — Ты просто подошел к понравившемуся парню в метро? — по лицу Хосока было понятно, что он не верит в реальность этой ситуации. — Прямо как в романтической дораме?       — Не, нет. Я начал его рисовать, а он… ну, он заметил и сам подошел, — Чон снова почувствовал себя неловко, вспоминая, как его раскусили. Но творческий зуд было невозможно остановить. Чонгук взял в руки скетчбук и снова посмотрел на набросок. Художник был доволен даже такой быстрой работой. Конечно, хотелось прописать каждую черту прекрасного лица, каждый изгиб, каждую веснушку, но общий образ Чону явно удался. — Он придет сюда завтра. Позировать.       — Только позировать? — Юнги отвлекся от открывания пива на всех четверых. — Гуки, ты что, покраснел?       — Ой, кто-то застеснялся и покраснеееел! — Джин внезапно оказался рядом с Чонгуком и легонько ущипнул того за щеку.       — Это так мило, — Хосок поднес руки к щекам, изображая умиление. — Кажется, кому-то очень нравится его новый натурщик.       Чонгук закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. Друзья были невыносимы, но он знал, что они просто подшучивают по-доброму. Хотя себе Чон признался, что новый знакомый вызывал не только желание его писать, но и сделать что-то куда более откровенное. Представляя Феликса в своей студии, Чонгук почувствовал, как учащается пульс. Он поспешно закрыл скетчбук и сунул его в ящик стола, пытаясь отогнать неприличные мысли.       Пока Джин, напевая что-то себе под нос, колдовал над импровизированным ужином, грея воду в чайнике и умело орудуя парой палочек, остальные расположились вокруг большого рабочего стола Чонгука, который все еще был завален различными художественными принадлежностями. Юнги, ворча что-то про отсутствие нормальных тарелок в количестве большем, чем одна штука, распаковывал пакеты из круглосуточного магазина, выкладывая на стол пластиковые контейнеры с кимчи, паровыми булочками и другими корейскими закусками. Хосок, морща нос, осторожно обходил разбросанные тюбики с краской и кисти, ища свободное место, куда можно приземлиться. В итоге он примостился на краю стола, подперев подбородок руками и с интересом наблюдая за Джином, который уже разливал горячий рамен по импровизированным «тарелкам» — чистым пластиковым контейнерам, в которых Чонгук обычно хранил тюбики с краской. Разговор тек своим чередом, однако тема Феликса всплывала снова и снова.       — Ладно вам, хватит. Просто красивая модель. Ничего такого.       — Ага, «ничего такого», — протянул Юнги, многозначительно поднимая бровь. — А кто это тут краснел и заикался, рассказывая о встрече в метро?       — Да ну вас, — Чонгук рассмеялся, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Он просто спросил, может ли он посмотреть рисунок. И все. Никакого флирта.       — А как же «опция не в метро»? — поддел его Хосок, с аппетитом уплетая рамен. — Это разве не флирт? Он же явно намекал!       — Ну, может, чуть-чуть… — промямлил Чонгук, окончательно сдавшись под натиском друзей. С каждым их словом, с каждым воспоминанием о Феликсе волнение Чонгука росло. Он почувствовал, как тело начинает наполняться приятным теплом. Чон немного нервно прикусил колечко в губе.       — Чуть-чуть? — Джин картинно закатил глаза. — Да ты явно на него запал.       — Ладно, ладно, все, — Чонгук поднял руки в знак капитуляции, пытаясь незаметно поправить сбившуюся одежду и скрыть предательскую эрекцию, которая появилась от разговоров о Феликсе. — Вы победили. Он флиртовал. А я что? Я ничего не имею против его флирта. Довольны?       Друзья удовлетворенно загоготали, обмениваясь многозначительными взглядами. Хосок, не удержавшись, шутливо толкнул Чонгука локтем в бок, отчего тот чуть не подпрыгнул на стуле. Джин со смеющимися глазами похлопал его по плечу. Юнги же с видом знатока кивнул головой и произнес:       — Вот и славно, что разобрались.       Когда все было съедено и убрано после ужина, уже собираясь уходить, Юнги многозначительно подмигнул:       — Ну, раз уж завтра у тебя свидание… точнее, сеанс позирования, советую тебе сегодня хорошенько выспаться. И… снять напряжение. Знаешь, как говорится, лучшая подготовка ко встрече с музой — это подроч…       — Юнги! — воскликнул Хосок, закрывая уши руками. Тот, ухмыльнувшись, приобнял парня за плечи, убрал одну его руку и, наклонившись к уху, прошептал что-то, отчего Хосок вспыхнул еще сильнее и легонько толкнул его в бок.       — А что «Юнги»? — невинно поинтересовался он, обращаясь уже к Чонгуку. — Я просто забочусь о душевном равновесии нашего друга-художника. Вдохновение — вещь тонкая, его легко спугнуть… излишним возбуждением, например.       — Ты невыносим, — простонал Чонгук, пряча пылающее лицо в ладонях, желая, чтобы друзья поскорее ушли. Он и так уже едва сдерживал себя, а слова Юнги, как назло, рисовали в воображении слишком яркие картины.       — Мы тебя любим, Гуки! — крикнул Джин из прихожей. — Удачи завтра! И не забудь наш совет!       Хлопнула входная дверь. Чонгук остался один, в тишине своей студии, с горящими щеками и мыслями, которые, несмотря на смущение, подсказывали ему одно — совет друзей был очень даже кстати. Чон посмотрел на потертый кожаный диван, на котором обычно сидели его модели, представив на нем Феликса. Забрав из ящика стола скетчбук, Чон сам опустился на прохладную поверхность дивана и открыл свои наброски. Лицо Феликса даже на рисунке вызвало волну жара. Чувственные губы так и хотелось прикусить, по тонкой шее — провести языком, оставить след.       Откинувшись на спинку дивана, Чонгук почувствовал, как кровь с новой силой приливает не только к щекам. Недолго думая, он расстегнул молнию и, приспустив штаны вместе с бельем, обхватил рукой полутвердый член. Прикрыв глаза, он представил, как завтра на этом месте будет сидеть Феликс — расслабленный, в полурастегнутой рубашке, обнажающей ключицы. Он откинет волосы этим своим уверенным, небрежным жестом со лба, проведет языком по нижней губе, как сделал сегодня в вагоне подземки. Чон негромко застонал, проводя рукой вверх-вниз по окончательно затвердевшему пенису, вспоминая этот момент в метро. Внизу живота приятно потянуло. Он бы сам хотел попробовать губы Феликса на вкус, поцеловать, чуть прикусить, дотронуться до его языка кончиком своего.       Продолжая надрачивать член одной рукой, Чонгук задрал майку и провел широко расставленными пальцами по напрягшемуся прессу, а потом по затвердевшим соскам, снова издав низкий стон. Дыхание участилось. Он отпустил воображение и представил, что Феликс сейчас стоит на коленях между его широко разведенных ног, дразнит нежную головку пальцами, обводя ее по кругу, надавливая, а потом проводит по всей длине члена своим горячим, юрким языком, облизывая от самого основания до кончика, собирая капельки предэякулята. Загнанно дыша, Чонгук вскинул бедра навстречу несуществующим ласкам, толкаясь в кулак все быстрее, все яростнее.       Сознание плыло, хотелось толкнуться в жаркое нутро, и воображение Чонгука услужливо нарисовало скачущего на его члене Феликса — голого, взмокшего, с растрепанными волосами, просящего трахать его сильнее своим дьявольски низким, хриплым голосом. Чонгук представлял, как длинные пальцы Феликса царапают его плечи, оставляя красные следы, как его губы шепчут непристойности прямо на ухо.       Чон зажмурился, вбиваясь в кольцо пальцев. Быстрее, теснее, с каждым толчком приближаясь к краю. Напряжение достигло предела. Он застонал, выкрикивая имя Феликса, пока волна обжигающего наслаждения не пробежала по всему телу, а пальцы и живот не забрызгало горячей, белесой спермой.       Спустя некоторое время, когда бешено колотящееся сердце успокоилось, а дыхание выровнялось, Чонгук открыл глаза. Взгляд упал на раскрытый скетчбук. Чон провел пальцем по изображению лица Феликса, словно касаясь настоящей кожи. Предвкушение завтрашней встречи сладкой истомой разлилось по телу.

***

      Чонгук в который раз взбил подушки на диване, потом переложил их на другую сторону, снова взбил — пальцы будто не слушались, постоянно вертели ткань и разглаживали складки, которых, возможно, и не было. Сердце стучало часто, дыхание слегка сбилось. Через несколько минут в комнату войдет Феликс, и чувство напряжения смешивалось с тихим, но явным предвкушением.       Художник перешел к своему привычному ритуалу — внимательной проверке карандашей, кистей, тюбиков с краской. Все лежало на своих местах, идеально организованное, готовое к работе. Но руки чуть дрожали, когда он аккуратно крутил кисть между пальцами, думая о том, как будет трудно, но в то же время захватывающе поймать живой образ Феликса.       Чон проверил часы — Феликс немного задерживался. Каждая минута растягивалась, превращаясь в бесконечность. Напряжение становилось почти ощутимым. Чонгук сжал и разжал кулаки, нервно потеребил языком колечко в губе.       Внезапно раздался звонок в дверь, нарушивший зыбкую тишину. Чонгук глубоко вздохнул, пропуская через себя легкое облегчение и переполняющий предвкушением азарт. Он поспешил к двери, ощущая, как в груди смешались тревога, желание и легкая дрожь.       Феликс стоял на лестничной площадке, так же расслабленно, как и вчера в метро. Расклешенные джинсы и простая белая футболка подчеркивали его стройную подтянутую фигуру.       — Я немного задержался, — Чонгук не должен был так реагировать, он ведь уже слышал этот низкий голос, но по позвоночнику все равно пробежали мурашки. В тишине лестничной клетки голос Феликса звучал как будто еще ниже, чем в вагоне метро. — Надеюсь, несильно переживал?       — Определенно, ожидание того стоило, — отозвался Чон. — Проходи.       Феликс с интересом посмотрел на Чонгука, будто не ожидал такого ответа, но был им доволен. «В эту игру могут играть двое», — подумал про себя Чонгук. В конце концов, он даже друзьям признался, что ничего не имел против флирта с этим неземным созданием, что уж говорить о вчерашней хорошей дрочке, которая окончательно расставила все точки над «i».       Чонгук пропустил гостя в студию, почувствовав исходящий от него легкий, дразнящий запах груши и каких-то цветов. Аромат словно обвил его, проник под кожу, заставляя сердце биться чаще. Он вздохнул чуть глубже, невольно закрывая глаза на мгновение, и пошел за шлейфом парфюма, как мотылек на свет.       — О, у тебя действительно студия! — воскликнул Феликс, с нескрываемым интересом осматриваясь. Его взгляд скользил по картинам, висевшим на стенах и стоявшим на полу вдоль них, — взрывы красок, сплетение линий, застывшие мгновения чьих-то жизней. — Вот эта очень классная.       Он опустился на корточки перед одной из незаконченных работ — холстом, на котором в хаосе черных и красных мазков угадывалась фигура, словно разрываемая невидимыми силами. Чонгук пытался изобразить человека, терзаемого смертными грехами, но коварная муза покинула его прежде, чем он довел работу до ума.       — Надеюсь, когда-нибудь я ее закончу, — Чонгук подошел ближе, остановившись за спиной Феликса. Он не смотрел на картину, его взгляд был прикован к парню: к его белокурому затылку, к изящным плечам, к мышцам спины, видневшимся сквозь тонкую ткань футболки. Воздух между ним и Феликсом словно загустел, наполнился электричеством.       — Хотел бы я увидеть финальный результат, — Феликс выпрямился, развернулся и внезапно оказался слишком близко к Чонгуку, так близко, что можно было разглядеть каждую веснушку на его лице, уловить сбивчивое дыхание. Приятный запах груши окутал Чона. — Итак, нарисуешь меня как своих француженок?       Слова, произнесенные этим низким голосом, который, казалось, стал еще глубже, прозвучали двусмысленно, с явным намеком. Чон нервно сглотнул, чувствуя, как жар приливает к щекам. Феликс явно флиртовал, у вопроса определенно был какой-то контекст, но Чонгук не знал, что за «француженки» и что надо ответить, чтобы не показаться недалеким. Или недотрогой.       Заметив его растерянность, Феликс мягко улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов, и сделал шаг назад, разрывая напряженное притяжение.       — Видимо, ты не смотрел «Титаник». Ладно, что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, и в его карих глазах плясали озорные искры.       Чонгук снова обратил внимание на двусмысленность вопроса, дал себе мысленный подзатыльник и все-таки взял себя в руки.       — Начнем с набросков? — предложил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно. — Я успел сделать несколько по памяти, но рисовать с натуры — совсем другое дело. Располагайся на диване, попробуй принять… расслабленную позу.       Феликс опустился среди подушек, откинувшись на спинку дивана. Свет из окна подсвечивал серебристые пряди волос, очерчивал контур скул, играл на пухлых губах. Парень выглядел расслабленным, почти беззащитным, но в его позе, в том, как он чуть приоткрыл губы, как смотрел на Чонгука из-под полуопущенных ресниц, чувствовалась кошачья грация и вызов.       — Какая сторона лица тебе больше нравится? — спросил Чонгук, садясь напротив Феликса на невысокий табурет. — Я имею в виду, какую ты предпочитаешь, чтобы я писал?       Парень медленно повернул голову, словно раздумывая над ответом. Его взгляд скользнул по лицу Чона, задержавшись на губах.       — А какая больше нравится тебе? — спросил он.       Чонгук почувствовал, как у него перехватывает дыхание.       — Мне… — начал он, но запнулся. — Мне нравятся обе. Они… прекрасны.       — Хорошо, — отозвался Феликс довольным голосом. Он отбросил волосы со лба уже таким узнаваемым жестом. — Тогда пускай сначала будет левая. Так нормально? Мне не двигаться?       — Да, пожалуйста, какое-то время, — ответил Чонгук, не в силах оторвать взгляда. — Потом можем поменять позу.       Чон не смог сдержать улыбки, осознав двусмысленность своих слов. Судя по довольному выражению лица Феликса, тот был не против этой игры.       — Хорошо, я сделаю все, как ты скажешь, — на лице парня появилась ухмылка, слишком привлекательная, чтобы не задержать на ней взгляд, что Чонгук и сделал. В воздухе повисла тишина, густая и тягучая, словно мед.       Наконец, Чонгук взял карандаш и сделал первый штрих на чистом листе бумаги. Линия скользнула по поверхности, повторяя контур плеча Феликса, затем плавно перетекла в изгиб шеи, очертила линию подбородка. Каждый штрих — словно прикосновение, нежное и осторожное.       — Знаешь, — пробормотал Феликс, не меняя позы, — я всегда мечтал побыть моделью для художника. Особенно, такого талантливого как ты.       Он произнес последнее слово с придыханием, и Чонгук почувствовал, как мурашки пробежали по его спине.       — Ты мне льстишь, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я еще только начинающий художник.       — О, не скромничай, — Феликс слегка приподнял брови. — Твои работы говорят сами за себя. В них столько… страсти.       Чонгук замолчал, сосредоточившись на рисунке. Он чувствовал на себе взгляд Феликса, жгучий и проницательный, и от этого становилось все труднее дышать. Воздух в студии накалился от невысказанного желания.       — Теперь повернись немного влево, — попросил Чонгук, голос слегка охрип. — И… обопрись на локоть.       Феликс послушно выполнил просьбу, изящно изогнувшись. Ткань футболки натянулась, облегая его тело, подчеркивая каждый мускул. При этом невинная, казалось бы, поза приобрела оттенок вызывающей эротичности. Чонгук с трудом сглотнул, чувствуя, как учащается пульс, и неосознанно прикусил пирсинг в губе. Чон лихорадочно делал наброски, пытаясь передать грацию и чувственность, которая исходила от Феликса волнами, заполняя собой все пространство студии.       — Ты когда-нибудь рисовал обнаженную натуру? — спросил Феликс, и в его голосе послышалась игривая нотка.       Чонгук поднял голову, встретившись со взглядом Феликса. В карих глазах плясали чертики, и Чон понял, что Феликс прекрасно осознает эффект, который производит.       — Бывало, — ответил он, стараясь говорить как можно более равнодушно, хотя внутри все горело. — Но… не так часто.       — А хотел бы еще? — Феликс прикусил нижнюю губу, и Чонгук почувствовал, как у него перехватывает дыхание.       В студии стало невыносимо жарко. Чонгук стянул с себя толстовку, оставшись в тонкой футболке. Движение обнажило татуировки — сплетение линий и образов, темных и ярких, словно продолжение его творческой души. Забитый рукав начинался у запястья и исчезал под тканью футболки, обещая продолжение рисунка где-то под одеждой.       — Вау, — выдохнул Феликс, глаза его расширились от восторга. Он не скрывал восхищения, взгляд жадно скользил по татуировкам, словно пытаясь разгадать их тайный смысл. — Это потрясающе! У тебя весь рукав забит! Я заметил только на костяшках пальцев, а, оказывается, ты скрываешь такую красоту…       — Я не выставляю это напоказ, — ответил Чонгук, чувствуя, как под пристальным взглядом Феликса жар распространяется по всему телу. Волнение вспыхнуло с новой силой.       — А зря, — прошептал Феликс, подавшись вперед. — Мне нравится. Очень. Можно?       Чонгук лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Получив молчаливое разрешение, Феликс протянул руку и легонько коснулся пальцами татуировки на предплечье Чона, обводя контуры рисунков: извивающаяся змея, тигровая лилия, черное солнце… Прикосновение, легкое как дуновение ветерка, обожгло кожу Чонгука, словно раскаленное железо, пронзив его током, от которого темнота в глазах на миг сгустилась. Волна желания, горячая и острая, прокатилась по телу, заставляя мышцы напрячься. Он невольно задержал дыхание.       Рассматривая татуировку, Феликс наклонился еще ниже, вторгаясь в личное пространство Чонгука. Светлые волосы едва задели щеку Чона, и от этого невинного прикосновения мир вокруг словно поплыл. Художник забыл о рисунке, о карандаше, о всем на свете, кроме близости Феликса, его дыхания на своей коже.       — Это… горячо, — прошептал Феликс, не отрывая взгляда от татуировки. Его дыхание участилось, кончики пальцев, все еще касавшиеся кожи Чонгука, слегка дрожали. Медленно он поднял голову и посмотрел Чону в глаза. Взгляд скользнул по лицу, задержавшись на губах. Воздух словно дрожал от напряжения.       — Твой пирсинг выглядит тоже очень… — начал Феликс, но не договорил.       В следующее мгновение он подался вперед и поцеловал Чонгука. Поцелуй был неловким, жадным, полным сдерживаемой страсти. Чонгук ответил мгновенно, обхватив Феликса за талию и притягивая ближе. Карандаш с блокнотом с тихим стуком упали на пол. Руки Чона сами заползли под футболку Феликса, наконец, касаясь разгоряченной гладкой кожи. Рельефные мышцы пресса, чуть выступающие ребра, Чонгук застонал, чувствуя, как под пальцами твердеют соски Феликса. Разорвав поцелуй, Чон стянул с парня мешающую футболку, перенося поцелуи на шею, на ключицы, оставляя на коже алые отметины.       — Чонгук… — прошептал Феликс дрожащим голосом и с новой силой впился в губы художника. Он обвил руками его шею, притягивая к себе, и ловким движением увлек на диван, опрокидывая на мягкие подушки. Чон с готовностью сдался под напором своей внезапно обретенной музы, чувствуя, как сладкое предвкушение перерастает в жгучее, почти болезненное нетерпение. Возбуждение пульсировало внизу живота, отдаваясь тупой болью в паху.       В следующее мгновение их руки уже лихорадочно срывали друг с друга одежду. Чонгуку, придавленному весом парня, было немного сложнее справиться со своей, но возбуждение придавало ему сил. Он извернулся, умудряясь снять футболку даже в таком неудобном положении, и с облегчением выдохнул, когда ткань перестала стеснять его разгоряченное тело, а кожи коснулась приятно-холодная обивка дивана.       — Боже, Феликс… — выдохнул Чонгук, голос сорвался на хриплый стон, когда этот порочный ангел бесстыдно повел обнаженными бедрами, задевая ягодицами уже стоявший член Чона. Касание прострелило Чонгука разрядом тока. Он инстинктивно выгнулся навстречу, жадно ловя каждое случайное прикосновение. А потом Феликс влажно провел языком по руке, прямо по татуировке, и чуть прикусил ее в районе плеча. Внутри все сжалось, напряглось, и Чонгук неосознанно подкинул бедра вверх.       — Ты такой горячий… — пробормотал он, целуя Феликса в ключицы. Парень так приятно пах, сладкой грушей, цветами, немного мускусом, этот аромат хотелось пить. Дыхание стало частым и прерывистым, пот выступил на висках, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Феликс гортанно застонал, выгибаясь навстречу ласкам, когда Чонгук, наконец, накрыл его возбужденный член рукой. Он был под стать самому Феликсу — изящный, тонкий, с аккуратной головкой, из которой уже сочилась смазка. Горячая, шелковистая кожа с проступающими венами под его ладонью, тихие, сдавленные стоны Феликса, его запах — все это обрушилось на Чона с новой силой, разжигая пожар внизу живота.       Чонгук застонал, сжав пальцы чуть сильнее. Он провел рукой по члену Феликса вверх-вниз, и еще, и еще, дразня головку большим пальцем, наслаждаясь хриплыми стонами, вырывающимися из горла парня. Феликс, поскуливая, сам начал вбиваться в кулак Чона, движения его бедер становились все быстрее и отрывистее. Несмотря на пелену возбуждения перед глазами, художник невольно залюбовался — фарфоровая кожа Феликса пошла пятнами, влажные волосы прилипли ко лбу, чувственные губы раскраснелись и припухли. Вид извивающегося под его рукой Феликса, близкого к грани, разжигал в Чонгуке какое-то первобытное, почти звериное желание. Он ускорил темп, грубо поглаживая член парня, большим пальцем надавливая на уздечку.       — Черт, Феликс… такой красивый… — прохрипел Чон, наблюдая, как напрягается тело парня под его рукой.       Внезапно Феликс издал особенно протяжный стон, выгибаясь дугой, и кончил, с силой сжимая плечо Чонгука. Художник смотрел на него, чувствуя, как волна чужого оргазма отдается в его собственном теле, как горячая сперма выплескивается на его живот, усиливая и без того невыносимое возбуждение. Он сглотнул, с трудом отрывая взгляд от полуприкрытых глаз Феликса, полных томной негой. Сейчас хотелось только одного — завладеть этим ангелом целиком, без остатка.       — Пойдем в спальню, там удобнее, — прохрипел Чон, приподнимаясь на локтях.       Феликс, все еще тяжело дыша, кивнул, пытаясь подняться. Его колени, однако, предательски дрожали, и он едва не потерял равновесие. Чонгук, усмехнувшись, подхватил его на руки, как невесомую куклу. Феликс инстинктивно обвил ногами талию Чона, прижимаясь к нему разгоряченным телом и размазывая липкую сперму по их животам. Воздух затрещал, словно от электрического разряда. Самообладание Чонгука начало стремительно таять.       — Хочу тебя, — голос охрип от желания. Придерживая Феликса за ягодицы одной рукой, Чонгук другой потянулся к анусу парня. — Хочу растянуть тебя, узнать, какой ты внутри. Феликс, позволь мне…       Средний палец вошел слишком просто, видимо, удивление сразу отразилось на лице Чонгука, а Феликс расплылся в слишком нахальной, дьявольски соблазнительной усмешке. Обвив шею Чона руками покрепче, он приблизил свою лицо к нему, касаясь влажными губами пирсинга на губе, и горячо зашептал:       — Я готовился, Чонгуки. Вчера ночью, перед приходом сюда. Трахал себя пальцами, представляя, что это твой член. Так что да, давай уже переместимся в спальню.       Чон замер, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он представил себе Феликса, касающегося себя, думающего о нем…       — Ты… — прохрипел он, не в силах подобрать слов. Признание Феликса стало последней каплей. Желание, и без того почти неконтролируемое, захлестнуло Чонгука с головой. Он, не говоря ни слова, направился в спальню, крепко прижимая к себе горячее тело Феликса. Парень, словно чувствуя его нетерпение, шептал на ухо горячие, непристойные слова, еще больше разжигая пламя в душе художника.       — Хочу чувствовать тебя в себе, Чонгуки, — выдыхал он, обдавая шею Чона горячим дыханием. — Твой член… так сильно хочу…       В спальне Чонгук опустил Феликса на кровать, не отрывая от него взгляда. Воздух между ними вибрировал от напряжения, каждый вдох казался обжигающим. Феликс, откинувшись на подушки, смотрел на Чона с вызовом и предвкушением, беззастенчиво раздвинув чуть согнутые в коленях ноги. Его ангельское лицо и бесстыдная поза — эта смесь невинности и порока сводила Чонгука с ума. Он наклонился к тумбочке, достал смазку и презервативы, движения его были резкими, почти лихорадочными. Он больше не мог ждать.       Раскатав презерватив по пульсирующему члену, Чонгук выдавил на пальцы смазку. Аромат возбуждения, смешанный со сладковатым запахом лубриканта, ударил в ноздри, заставляя его низко застонать. С трудом справляясь с поглощающим желанием, Чон медленно ввел два пальца в горячую, влажную дырочку Феликса. Парень застонал, откидывая голову и выставляя беззащитную шею. Кожа на ней была шелковистой и пахла этой чертовой грушей, чей запах теперь возбуждал не меньше, чем громкие стоны самого Феликса.       — Ты чертовски вкусный, — Чонгук, оперевшись одной рукой о кровать, чуть прикусил кожу у Феликса под подбородком, языком ощущая солоноватый привкус пота. Затем он добрался до кадыка парня, оставляя там влажный, пошлый поцелуй, сопровождаемый громким причмокиванием. Тело Чонгука пылало, член болезненно пульсировал, требуя внимания.       Пальцы Феликса запутались в волосах Чонгука, слегка царапая кожу.       — Хочу, чтобы ты трахал меня… — шептал он, голос дрожал от возбуждения. — Сильно…       Феликс выгнулся в его руках, словно кошка, когда Чонгук добавил третий палец, начиная растягивать его еще больше. С каждым движением пальцев нарастало напряжение. Выждав момент, когда Феликс будет полностью готов, Чонгук вынул пальцы и, устроившись между разведенных ног парня, мощным толчком вошел внутрь. Феликс вскрикнул, принимая всю длину члена.       — Такой горячий, — прохрипел Чонгук, начиная двигаться, наслаждаясь теснотой и жаром, исходящим от Феликса. С каждым толчком он чувствовал, как нежные стеночки обхватывают его член, мышцы ритмично сжимаются и разжимаются вокруг него.       Чон стонал, ускоряя темп, наслаждаясь каждым миллиметром проникновения. Он обхватил бедра Феликса руками, притягивая его ближе, чтобы чувствовать каждую мышцу, каждое сокращение.       Феликс выгибался ему навстречу, его голос, ставший еще ниже, чем обычно, срывался на хриплые стоны. Эти низкие, гортанные звуки проникали Чонгуку прямо в член, разжигая в нем еще большее желание.       — А-ах… — выстанывал Феликс, голова безвольно откинулась назад, волосы разметались по подушке. — Быстрее… еще!       Чонгук застонал, чувствуя, как мышцы Феликса пульсируют вокруг него, словно пытаясь удержать его внутри, и это сводило с ума. Он сильнее вжался бедрами, наслаждаясь этой теснотой и ощущением полного обладания. Его рука скользнула вниз по боку Феликса, затем по округлости ягодицы, с силой сжимая мягкую плоть. Пальцы оставили на гладкой, разогретой коже яркие красные следы, которые, он знал, будут гореть еще долго.       — Заставь меня кричать твое имя… — простонал Феликс, обвивая ногами талию Чонгука. — Хочу кончить только от твоего члена…       Эти слова стали для Чонгука последней каплей. Мир вокруг сузился до ощущений: пульсирующий член в горячей тесноте, сжимающиеся вокруг него мышцы, низкие стоны Феликса. Он резко увеличил темп, входя в него все сильнее и глубже, с каждым толчком приближая их обоих к краю. Комната наполнилась звуками их слившихся стонов, шлепками плоти и прерывистым дыханием. Напряжение достигло пика, и мир взорвался яркими вспышками удовольствия. Чонгук излился с хриплым рыком, а Феликс, изгибаясь в его руках, кончил без единого прикосновения к члену с громким криком:       — Чонгуууук!       На мгновение оба застыли, в комнате слышалось только их тяжелое, сбивчивое дыхание. Чонгук уткнулся в плечо Феликса, вдыхая терпкий, смешанный с грушей аромат его кожи, давая себе всего лишь минуту, чтобы прийти в себя.       Истома, сладкая и тягучая, разлилась по телу, но угли желания все еще тлели под кожей. Чонгук безвольно рухнул на кровать рядом с Феликсом, чувствуя приятную тяжесть в мышцах. Его взгляд жадно скользил по телу парня. Растрепанные волосы, прилипшие ко лбу от пота, раскрасневшиеся щеки, влажная, блестящая кожа, потемневшие от возбуждения глаза — такой затраханный, разгоряченный и до одури прекрасный. В голове мелькнула мысль запечатлеть этот момент, написать его, захватить на холсте эту порочную красоту, но спрятать рисунок от всех, сохранить только для себя, как самое грязное, самое сладкое сокровище.       Чонгук провел тыльной стороной ладони по щеке Феликса, большим пальцем обводя пухлую, приоткрытую в немом удовольствии губу. Внизу живота пульсировало желание, предвкушая новый взрыв наслаждения. И это предвкушение многократно усилилось, когда белокурый дьявол втянул в рот фалангу его пальца, обхватывая ее горячими губами и едва дотрагиваясь до кожи кончиком языка.       — Еще один заход? — хрипло прошептал Феликс, выпуская палец Чонгука из плена своих губ и почти хищно улыбаясь.       «Я, определенно, сорвал джекпот», — пронеслось в голове у Чона, и он, застонав, ответил на вопрос Феликса жадным поцелуем.